Там, где тишина становится домом. Том III. История Дмитрия Русова и Ксюши Русовой

На фотографиях была запечатлена девушка с похожим ростом, комплекцией и цветом волос. Она стояла в пустом зале и смотрела в объектив. Фотограф явно старался сделать одиночество частью её образа. Ксюша легко могла представить на её месте себя. Но признать, что чужая команда придумала «этот образ» даже до первого разговора с ней, оказалось труднее.

Ксюша открывала письмо вечерами, когда Дмитрий работал в кабинете, перечитывала пункты, представляла обложку альбома, своё имя без приставки «и», без скобок, без слова «совместно». Воображение подсовывало ей афиши и интервью, где впервые никто не спрашивал бы: «А как вы познакомились с Дмитрием Русовым?» — только: «Расскажите о своей музыке».

Ей нравилось это воображать. Слишком нравилось, чтобы признаться в этом даже себе без некоторого стыда.

Днём она разбирала вокальные партии, отвечала на сообщения, помогала Нонне сверять адреса залов. Письмо оставалось рядом даже с погашенным экраном. Оно создавало маленькое личное пространство, куда пока никто не входил. Порой это ощущалось свободой, а порой любая обычная беседа из-за него становилась чуть более сложной и чуть менее честной.

В воскресенье Дмитрий предложил послушать новую гармонию. Ксюша села рядом в кабинете, надела второй комплект наушников и первые минуты действительно слышала только музыку. Потом подумала: если контракт будет подписан, придётся ли согласовывать даже такие домашние черновики? Можно ли будет записать строку для его песни без разрешения компании? В договоре не было ясного ответа.

— Тебе не нравится? — спросил Дмитрий.

— Нравится. Я задумалась.

— О чём?

— О втором куплете.

Так она впервые соврала ему о письме, хотя формально сказала правду.

Вторая неделя началась с вопроса, который она сама себе не хотела задавать: а что, если он будет против?

Она стала внимательнее следить за его реакциями на чужие предложения. Когда Марина переслала приглашение на небольшой совместный эфир, Дмитрий спокойно сказал, что Ксюша может принять его одна, если формат ей интересен. Когда Нонна предложила перенести репетицию ради просмотра зала, он первым заметил, что решение должно зависеть от Ксюшиного графика. Поведение Дмитрия раз за разом опровергало её опасения, но Ксюша всё равно продолжала ждать от него болезненной реакции.

Запрета она не боялась: Дмитрий никогда ей ничего не запрещал. Боялась другого. Его имя стояло рядом с её именем в релизных карточках и на редких афишах, весь их совместный путь. Что, если договор, убирающий его «имя» в примечание, заденет сильнее, чем он позволит себе показать?

Она прокручивала разговор в голове десятки раз, каждый раз меняя его реакцию: то он спокойно кивал и говорил «это твоё решение», то на секунду прежде, чем кивнуть, у него что-то менялось в лице — то самое, едва уловимое, что она научилась замечать за годы рядом с ним.

Ни один из вариантов не давал ей покоя.

Во вторник она открыла черновик сообщения Дмитрию: «Мне нужно показать тебе один договор». Прочла, удалила слово «нужно», затем вернула. Сообщение человеку в соседней комнате выглядело нелепо. Она отложила телефон и пошла к двери кабинета.

Изнутри звучала музыка. Дмитрий записывал на диктофон мелодию, тихо повторяя один оборот. Ксюша постояла у двери и решила не мешать. Через час он сам вышел и спросил, не хочет ли она прогуляться. Они прошли два квартала, купили хлеб и вернулись домой. Она так ничего и не сказала.

Позже Ксюша призналась себе: она берегла не его рабочую минуту, а ещё один день молчания.

Однажды вечером, лёжа без сна, она впервые прямо спросила себя: а что, если из-за этого мы расстанемся?

Сначала мысль показалась нелепой: никаких причин для расставания не было. Но чем дольше Ксюша молчала, тем легче придумывала возможные ссоры и ответы Дмитрия.

К середине второй недели в ней начал звучать другой голос — тише, но упрямее.

Кто сказал, что она обязана отчитываться? Она взрослая, сама зарабатывает и отвечает за собственный голос — во всех смыслах. Дмитрий не вправе ограничивать её выбор. Но для ограничения ему даже не нужно ничего говорить, если она сама смотрит на его возможную реакцию раньше, чем на собственное желание.

За слово «отчитываться» было удобно держаться: рядом с ним молчание выглядело защитой свободы. Но договор затрагивал общие записи. Рассказать о нём — ещё не значит попросить разрешения. Ксюша почти доходила до этой мысли и каждый раз сворачивала к более удобному спору о независимости.

Эта мысль на пару дней принесла ей странное, колючее облегчение.

Она даже ответила отправителю ещё раз, согласившись рассмотреть дату встречи. Никаких обязательств это не создавало, но после отправки ладони вспотели так, будто подпись уже стояла. Вечером Дмитрий заметил, что она почти не ест.

— Тебе плохо?

— Нет. Просто не голодна.

Он убрал свою руку от хлебницы и внимательно посмотрел на неё.

— Если что-то случилось, я рядом.

— Знаю.

— Хорошо.

Он не спросил снова. Его терпение раздражало: защищаться было не от чего.

Оставшись одна, она несколько раз вывела подпись на черновом листе. Представила, как объявит о договоре уже после подписания, как о свершившемся факте. Каждый раз Ксюша останавливалась, не сумев придумать, что скажет Дмитрию дальше.

К концу второй недели в доме стало особенно тихо.

Нонна однажды застала её на кухне с открытым договором. Ксюша успела заблокировать экран, но сестра заметила движение.

— Секреты? — спросила она, наливая чай.

— Рабочее.

— От меня можешь прятать. От Димы не надо.

Ксюша резко подняла голову.

— Почему ты решила, что я от него прячу?

— Я ничего не решила. Но ты почему-то услышала именно так.

Нонна взяла чашку и ушла, не задав ни одного вопроса. Ксюша осталась перед потемневшим экраном. Ей было бы легче, если бы Нонна начала давить: тогда можно было бы возмутиться и снова ничего не делать, продолжая отстаивать своё право на «самостоятельность». Но сестра Димы лишь озвучила то, что Ксюша и сама знала с самого начала.

На несколько дней Ксюша перестала прокручивать разговоры заранее, но ничего не сделала: не отказалась от договора, не предложила изменить условия и не рассказала Дмитрию.

На третьей неделе скрывать перемену стало невозможно.

Дмитрий не следил за каждым движением Ксюши, но теперь видел: за ужином она выпадала из разговора, перед сном держала телефон экраном к себе и слишком быстро меняла тему, стоило заговорить о работе вне студии.

Он ничего не спрашивал.

К началу третьей недели он перестал рассказывать ей каждую рабочую мелочь. Не из мести: Дмитрий видел, что она слушает вполуха, и не хотел говорить в пустоту. Ксюша заметила перемену через несколько дней, когда поняла, что не знает, чем закончился спор о мастеринге.

— Ты не рассказал, что они решили, — сказала она.

— Рассказал в понедельник.

— Правда?

— Ты сказала: «Это хорошо».

Ей стало стыдно. Один несостоявшийся разговор уже вытеснял другие, вполне живые.

Дмитрий хотел знать, что происходит. Но за всё время вместе понял: если начать расспрашивать, она закроется ещё сильнее. Решать за неё, когда она должна заговорить, он не хотел.

Поэтому Дмитрий вёл себя как обычно и ждал.

По вечерам Дмитрий проверял масло до того, как они зажигали лампаду, закрывал перед сном окно, оставлял воду у кровати. Он не холодел и не становился нарочито внимательным. Ксюша видела это, но всё равно боялась разговора.

Однажды ночью он проснулся от света. Ксюша лежала спиной к нему, телефон освещал край подушки. Услышав движение, она сразу погасила экран.

— Не спится? — спросил Дмитрий.

— Уже сплю.

— Убедительно.

Она повернулась, но телефон оставила под ладонью.

— Завтра ранняя запись. Спи.

Вопрос стоял на языке: «Что ты от меня прячешь?» Дмитрий почти произнёс его. Представил, как она замкнётся ещё сильнее, и выбрал другой.

— Тебе принести воды?

— Не надо. Спасибо.

Он лёг на спину. В темноте слышалось, как Ксюша дышит слишком ровно, стараясь первой изобразить сон. Минут через десять её рука нашла его предплечье. Дмитрий накрыл ладонь своей, но разговора не начал.

Утром он долго стоял под душем и злился. На неё — за очевидную тайну. На себя — за то, что под видом уважения тоже избегал неприятного разговора.

За завтраком она спросила, почему он хмурится.

— Плохо спал.

Ответ был правдой, но не всей. Дмитрий услышал это сразу: теперь недоговаривал и он.

Перед записью он начинать разговор не стал. Решил дождаться конца недели, а потом прямо назвать то, что видит, и выслушать ответ. Оставалось два дня.

Ему хотелось, чтобы Ксюша заговорила раньше.

Он понимал: если они не заговорят, молчание проявится в поступках. Хотелось дождаться слов раньше.

К концу третьей недели Ксюша уже понимала, что происходит. Боясь показаться несамостоятельной, она всё дальше отодвигала Дмитрия от решения, которое затрагивало их обоих.

В последний вечер третьей недели пришло новое письмо. Отправитель предлагал встретиться в четверг и просил подтвердить время до полудня следующего дня. Ксюша посмотрела на дату, затем на закрытую дверь кабинета.

Она могла сама согласиться на встречу или отказаться. Но за три недели молчания никуда не исчезли пункты о песнях Дмитрия и совместных записях.

Ксюша открыла заметку «Вопросы». Под первыми тремя строками добавила четвёртую: «Я хочу альбом или хочу доказать, что могу творить одна?»

Ответ пришёл не сразу. Она хотела работать, слышать собственный голос за пределами общего проекта, отвечать за отдельную песню. Но уходить не хотела. И не собиралась ради контракта отдавать их совместные записи под чужой контроль.

Она закрыла письмо без ответа, встала и пошла в кабинет.

Теперь Ксюша знала, что хочет сказать.

Перед дверью кабинета Ксюша остановилась. Изнутри не было музыки, только редкий стук клавиш. Она подняла руку, собираясь постучать, но так и не коснулась двери.

Дмитрий сам открыл через несколько секунд.

— Ты стоишь там давно?

— Минуту.

— Заходи.

Ксюша не вошла сразу. За дверью было привычное домашнее пространство: лампа над столом, монитор с остановленной дорожкой, его кружка возле клавиатуры. Дмитрий сел обратно в кресло и принялся ждать, пока она начнёт.

Чтобы занять руки, Дмитрий нажал на сохранение, развернул кресло и устремил взгляд прямо на Ксюшу, готовый её выслушать.

— Я всё это время думала, что сначала сама должна выбрать, — сказала Ксюша. — И только потом озвучить тебе готовое решение.

— Почему?

— Чтобы оно точно было моим. Чтобы ты не повлиял.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что молчание тоже повлияло. На нас обоих. Просто без твоего согласия.

Он провёл ладонью по подлокотнику, сдерживая первый порыв резко ответить.

— Я видел, что тебя что-то отвлекает, уводит от меня или нашего проекта. Но не знал, имею ли право спрашивать.

— Имел, — сказала она честно, но, помолчав секунду, добавила: — Я могла не ответить.

— Это легко понять сейчас.

— Мне тоже.

За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. Ксюша услышала собственное дыхание, неровное, тревожное. Сжав кулаки, выдохнула. Следующую фразу она больше не репетировала.

— Если я ещё раз скажу «это моё дело», напомни мне спросить: последствия тоже только мои?

— Напомню. Но не буду использовать для давления и злоупотребления.

— Я знаю.

Дмитрий не давал ей оснований ждать запрета, наказания или унижения. Ксюша боялась другого: разом потерять его, их общий мир и ту самостоятельность, которую обрела рядом с ним. Пытаясь защитить себя, она едва не отгородилась от самого близкого человека.

— Подожди. Мне нужно сначала сказать одну вещь, иначе я снова начну с оправданий.

Он не вышел и не потянул её внутрь. Только пожал плечами.

— Говори, как получится.

Ксюша вдохнула. Три недели она мысленно повторяла фразу «мне предложили контракт», но вместо того, чтобы выпорхнуть радостной птицей, она обросла камнями и тяжёлыми цепями, тянущими вниз.

— Я тебе не сказала кое-что важное, — произнесла она.

И впервые за три недели свободно выдохнула.

Дмитрий не спросил сразу, что именно она скрыла. Выключил колонки, закрыл рабочий файл и отодвинул телефон. На столе освободилось место.

— Это про нас? — спросил он.

— И про меня. И про работу. И во многом я сама всё смешала.

— Тогда не начинай с оправдания. Начни с начала.

Ксюша вошла, но села не рядом, а напротив. Между ними остался стол, на который можно было бы положить договор. Она достала телефон, но ещё не открыла письмо.

— Я боюсь, что ты услышишь три недели, а не предложение.

— Я услышу и то и другое.

— И будешь прав злиться.

— Возможно. Но моя злость не отменит твоё право хотеть отдельную работу.

Дмитрий мог злиться из-за молчания и при этом не осуждать её желание работать отдельно. Ксюша наконец услышала разницу.

Она открыла письмо и положила телефон экраном вверх. Теперь документ существовал в общем пространстве, но решение ещё не перестало принадлежать ей.

Глава 7. Признание

Ксюша сидела, вглядываясь в лицо Димы, не решаясь начать говорить о главном. Дмитрий переводил взгляд с неё на телефон и обратно, но в руки не брал. Ждал её объяснений раньше, чем придумает всё за неё.

— Я тебе врала. Не прямо, не словами. Но врала.

Лицо у него не изменилось. Только плечи чуть напряглись — значит, он всё-таки ждал чего-то подобного, замечал. Ксюше снова стало стыдно за ложь.

— Слушаю, — сказал Дмитрий и подался телом чуть вперёд.

— Три недели назад мне пришло письмо. Предложение контракта. Сольного. Альбом под моим именем.

Она увидела, как он моргнул чуть медленнее обычного — единственный признак того, что новость всё-таки была новостью. Подтверждение, что он не рылся в её вещах, не пытался придумать объяснение её поведению за неё саму, и что Нонна вовсе не собиралась облегчать ей задачу.

— И ты молчала три недели.

Это прозвучало не вопросом. Он назвал точный срок — три недели. Её ответ «я собиралась сказать» прозвучал бы фальшиво. Поэтому она просто кивнула.

— Да.

— Почему?

Он спросил ровно, и от этого оправдываться стало труднее.

Ксюша посмотрела в пол, пальцы на коленях нервно сжимались. Но отвечать вместо неё не собирались.

— Сначала потому что было приятно. Мне льстило, что меня видят как артистку. Меня саму. Не «проект Nexxe», не два неразлучных имени на афише, не «твою девушку», а меня. Только меня.

— Это нормально.

Дмитрий продолжал оставаться спокойным и благоразумным, позволяя Ксюше продолжать без перерыва на дополнительные упрёки.

— Потом я испугалась. Что тебе будет больно. Что я заберу что-то, что принадлежит нам обоим, и превращу в своё.

— И что дальше?

Ксюша замолчала. Предстояла самая неприглядная часть.

— А потом я испугалась другого. Что если я тебе расскажу — ты как-то повлияешь на моё решение, возможно, даже не желая этого. Одним взглядом, одной неискренней улыбкой. И тогда я не пойму, чего хочу я сама, а чего ты. И где будет грань между моими желаниями и страхом влюблённой женщины — сделать тебе больно.

Дмитрий провёл большим пальцем по дужке очков и помолчал.

— Поэтому ты решила разобраться сама. Втайне.

— Да. Почти согласилась на вариант, где тебя нет вообще. Ни в правах, ни в списке участников. Только благодарность где-то внизу мелким шрифтом.

— Почти — что это значит?

Ком встал в горле Ксюши, но нужно было продолжать говорить.

— Я ответила, что изучаю условия. Согласилась обсудить встречу, но время ещё не подтвердила. Ничего не подписывала и согласия на использование песен не давала.

— Хорошо, что ты говоришь это точно.

— Я должна была сказать раньше.

— Да.

Дмитрий не стал утешать её и делать вид, что три недели молчания ничего не значат. Он не взял её за руку, не обнял, ничего не сказал, просто смотрел и молчал.

Ксюша опустила глаза. Она ждала продолжения, но и сама не знала какого.

Дмитрий молчал дольше, чем ей хотелось бы. Но теперь её очередь была ждать и не торопить.

— Но не согласилась.

— Не согласилась. За последние несколько дней я поняла, что путаю две вещи: быть собой и быть отдельно от тебя.

— И для этого понадобилось три недели молчания.

— Да. Прости.

Он протянул руку. Сначала едва коснулся её пальцев, потом накрыл ладонь своей.

— Мне жаль, что тебе было так страшно сказать. Три недели с этим одной — тяжело.

— Я боялась не тебя, — сказала Ксюша. — Точнее, не того, что ты сделаешь. Я заранее решила: скажешь «выбирай сама» — значит, тебе всё равно. Предложишь помощь — значит, хочешь мной управлять. При любом ответе ты получался виноватым. Очень удобная схема, если не хочешь признаться, что сама растерялась.

Дмитрий опустил взгляд на их руки.

— Спасибо, что сказала это сейчас.

— Звучит ужасно.

— Зато честно.

Он отодвинул клавиатуру, освобождая место на столе.

— Тогда и я скажу честно. Сольный альбом меня не пугает. Хочешь записываться одна — записывайся, в твоей жизни должно быть место и для этого. Но договор касается песен, которые написал я, а я о нём ничего не знал и не мог защитить свои права.

— Я понимаю.

— И ещё. Я не стремлюсь проверять каждый твой шаг или контролировать. Мне это не нужно. Твоя жизнь, твой голос, твоя карьера так же важны, как и моя. Но, если тебе предстоит обдумать вопрос или дело, которое задевает нас обоих, или нашу общую работу, я имею право знать о нём и твоих размышлениях до того, как решение станет почти принятым.

Ксюша кивнула. Теперь было предельно ясно, что о сольной карьере она принимала решения сама. Но распоряжаться их общими трудами, песнями, которые для неё написал Дмитрий, она не могла.

— Ты не злишься?

— Немного, — честно сказал он. — Не за контракт. За три недели, где ты решала это одна, хотя я был в соседней комнате.

Ксюша кивнула, принимая это как справедливую карму.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь расскажи мне все условия. И хорошие, и те, о которых неудобно говорить.

— Я сначала расскажу, как поняла их сама. Потом прочитаем, и ты скажешь, где я ошиблась.

— Договорились.

Она пересказала письмо по памяти: альбом, команда, график, права на образ, личные консультации. Дмитрий несколько раз открывал рот, но не перебивал. Пока Ксюша проговаривала условия вслух, красивые формулировки теряли блеск. «Самостоятельный образ» не объяснял, кто и что будет решать за неё. «Полное сопровождение» могло означать почти всё. Когда она читала одна, имя на обложке заслоняло эти пустоты.

Она достала телефон с письмом, которое три недели пролежало непрочитанным никем, кроме неё самой, и подвинулась ближе, чтобы он тоже видел экран.

— С чего хочешь начать?

— С пункта про авторство.

— Он останется за тобой. На этом я настою сама, ещё до того, как ты успеешь спросить.

— Не только за мной, если в конкретной песне есть твой вклад. Мы не будем отвечать на плохой договор другой неточностью.

— Хорошо. Тогда разберём каждую запись отдельно.

Дмитрий посмотрел на неё и чуть кивнул.

— Хорошо. А остальное?

Ксюша пролистала письмо к следующему пункту.

— Права на архивные записи. Совместные с тобой композиции при переиздании автоматически становятся сольным материалом. Твоё имя — только в благодарностях.

— Этот пункт меняем полностью.

— Знаю. И уже решила, чего хочу вместо него. В наших песнях должны остаться мы оба. Я умею работать одна, Дим. Но стирать тебя, чтобы это доказать, не стану.

— Звучит как и моё желание тоже.

Он увеличил документ на экране и передал ей мышь.

— Отмечай сама. Я буду рядом и скажу, что вижу, но письмо с правками должно уйти с твоего ящика и от твоего имени.

— Почему это важно?

— Потому что предложение пришло тебе. Если уже первое письмо напишу я, на встрече они будут смотреть на тебя снисходительно и общаться со мной вместо тебя, даже если ты будешь в комнате.

Ксюша выделила первый абзац. Дмитрий остался рядом, но инициативу не перехватывал, впрочем, как и компьютерную мышь. Напряжение в её плечах понемногу таяло.