Лена была светлым, смешливым ребёнком. Она не боялась его рисунков — наоборот, просила нарисовать ей единорога. Фенрис рисовал, и на бумаге выходили тени с рогами, но Лена смеялась и говорила: «Красиво». Она была единственной, кто не чувствовал тьмы вокруг него. Или чувствовала, но не боялась.
Агнесса выбросилась из окна через три недели. Лена пропала в ту же ночь.
Фенрис помнил, как проснулся от холода — фигурка снова стала ледяной. Тени в углу шевелились, но теперь они не тянулись к нему. Они словно ждали чего-то. Или кого-то. Утром Лены не было.
Её нашли через неделю в старом колодце на окраине города. Фенриса на этот раз не спрашивали. Просто забрали и увезли.
Четвёртая семья — алкоголики. Они взяли его ради пособия и быстро пожалели. Отец, вечно пьяный Грегор, кричал по ночам, швырял бутылки в стену. Мать, Инга, сидела на кухне и плакала. Фенрис старался быть незаметным — рисовал в своей комнате, не выходил без нужды. Но тени пришли и сюда.
Грегор утонул в ванне. Инга не помнила, как это случилось. Просто шла мимо и услышала всплеск.
Пять семей. Семь смертей.
Фенрис сидел на кровати в приюте и перебирал свои зацепки. Визитка Райта. Газетная вырезка. Блокнот с чужими надписями. И фигурка — всегда тёплая, всегда «ждущая».
Он не знал, почему тени убивают всех, кто его окружает. Не знал, почему его самого они не трогают. Но он начинал понимать: это не проклятие. Это выбор. Кого-то или чего-то, что следит за ним из темноты.
В личном деле Фенриса Кроу появилась запись: «Категорически не рекомендуется к усыновлению».
Но в мире уже нашлись те, кто не читал его дело. Или читал — и всё равно не боялся.
Глава 5. Дом с закрытыми глазами
Путевой лист № 347, серый микроавтобус 14-К, водитель — Гюнтер Райнеке
Дата: 15 октября. Маршрут: приют Св. Варфоломея — интернат №3 (Ольденбург) — Скиадэль. Пассажиры: Кроу Ф., 13 лет (направление — семья Вейс, ул. Теней, 12). Особые отметки: не говорит, при себе имеет деревянную игрушку. Примечание: мальчик спокоен. В дороге рисовал. Просил не выключать свет в салоне.
Приписка водителя на полях: «Странный пассажир. В зеркало заднего вида иногда казалось, что за ним кто-то сидит. Но салон был пуст. Спишем на усталость».
Фенрису было тринадцать, когда серый микроавтобус привёз его в Скиадэль.
Дорога заняла почти шесть часов. За окном проплывали поля, перелески, редкие деревни с островерхими крышами — но чем ближе к Скиадэлю, тем ниже становилось небо, тем гуще туман. Он наползал с реки, которую Фенрис пока не видел, но чувствовал — по запаху воды, по влажному холоду, просачивающемуся сквозь щели в дверях. Водитель, Гюнтер, высокий молчаливый мужчина с прокуренными пальцами, иногда поглядывал в зеркало заднего вида и хмурился. Фенрис заметил это краем глаза, но не придал значения. Он привык, что на него смотрят странно.
Город встретил его туманом. Октябрь здесь был сырым, тягучим, с запахом речной воды и старого камня. Дома в центре жались друг к другу, узкие улицы петляли между ними, а в конце главной, площади Бездны, возвышался Собор Всех Теней из чёрного гранита, похожий на сжатый кулак. Его шпиль терялся в низких облаках, и казалось, что собор уходит прямо в небо — или втягивает небо в себя.
— Скиадэль, — сказал водитель, не оборачиваясь. Голос у него был глухой, с хрипотцой. — Древнее название. В переводе с одного старого языка — «Теневая долина». Местные говорят, тут тени живут своей жизнью.
Фенрис промолчал. Он всегда молчал.
— Я тут бывал пару раз, — продолжал Гюнтер, словно разговаривая сам с собой. — Странный город. Слишком много старых домов, слишком много тумана. И люди... люди здесь другие. Будто всё время ждут чего-то.
Он затормозил у перекрёстка. На углу стояла старуха в чёрном платке — неподвижно, как статуя. Она не переходила дорогу, просто стояла и смотрела на автобус. Фенрису показалось, что её глаза, тёмные и глубокие, смотрят прямо сквозь тонированное стекло, прямо на него. Старуха едва заметно кивнула — и отвернулась.
— Видал? — хмыкнул Гюнтер. — Говорю же, странные.
Автобус остановился у трёхэтажного дома из светлого камня, с остроконечной крышей и резными наличниками, на которых угадывались странные символы — не то цветы, не то глаза. Дом стоял на холме, откуда открывался вид на Лету и старый чугунный Мост Вздохов. Фенрис сразу заметил грифонов на перилах — каменные, с потрескавшимися крыльями, они смотрели на реку, как часовые.
На крыльце ждали двое.
Мужчина — высокий, худой, с усталыми добрыми глазами и руками, пахнущими деревом и старой бумагой. Одет в простую рубаху и вязаный жилет, на плечах — следы стружки. Женщина — мягкая, светловолосая, с улыбкой, от которой почему-то хотелось улыбнуться в ответ. В руках она держала плед, будто ждала, что Фенрис замёрзнет по дороге. И он действительно замёрз, хотя в автобусе было тепло.
Фенрису на миг показалось, что их лица чуть размыты — словно он смотрит сквозь воду. Он моргнул, и видение прошло. Только лёгкое головокружение осталось, да чувство, что он уже видел этих людей. Не в жизни. В другом месте.
— Эрик Вейс, — представился мужчина, протягивая руку. Ладонь была тёплой, сухой, с мозолями от инструментов. — А это Нора, моя жена.
Фенрис пожал руку. Прикосновение было странно знакомым. Как будто он касался этой руки много раз, в другой жизни, в другом времени.
— Мы читали твоё дело, — сказала Нора без тени смущения. Голос у неё был мелодичный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много поёт или много молчит. — Всё. И знаешь что?
Фенрис поднял глаза.
— Нам плевать, — улыбнулась она. — Пошли в дом. Я испекла яблочный пирог.
Фенрис сделал шаг вперёд.
Фигурка в кармане дрогнула. Сильно. Как будто предупреждая. Или узнавая.
На мгновение ему показалось, что за спиной Норы мелькнул силуэт. Крылатый. Прозрачный. С глазами без зрачков. Он был выше человеческого роста — почти достигая притолоки, — и от него веяло не холодом, а чем-то древним, как от старых камней под землёй.
— Ты в порядке? — спросил Эрик, заметив его взгляд.
Фенрис моргнул — видение исчезло. Нора стояла на пороге, обычная, земная, с пледом в руках.
— Да, — прошептал он. — Просто... долго ехали.
— Идём, — повторила Нора. — Не стой на холоде. В Скиадэле холода особенные — пробирают до костей, если долго стоять на месте. Город не любит неподвижности.
Фенрис вошёл в дом. Внутри пахло корицей, яблоками и чем-то ещё — может быть, старым деревом, может быть, временем. На стенах висели фотографии в тёмных рамках, но лиц он не успел разглядеть. В гостиной потрескивал камин, и тени от огня плясали на стенах, как живые.
Гюнтер выгрузил его скудный чемодан на крыльцо, кивнул и уехал, бросив напоследок странный взгляд — не на Фенриса, а на дом. На его крышу, на окна, на символы на наличниках. Фенрис успел заметить, как водитель перекрестился, прежде чем захлопнуть дверь.
— Он хороший человек, — сказал Эрик, проследив его взгляд. — Просто не понимает. Многие не понимают. А мы понимаем.
— Что? — спросил Фенрис.
Эрик улыбнулся.
— Что тьма — не всегда зло. Иногда она — просто другая сторона света.
Нора появилась в дверях кухни с пирогом в руках.
— Мой руки, — скомандовала она. — И за стол. Разговоры о тьме — после ужина.
И Фенрис, сам не зная почему, улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время.
Глава 6. Карта, нарисованная до нас
Фрагмент из краеведческого журнала «Скиадэльская старина», выпуск № 12 за 1998 год
ЗАГАДОЧНЫЕ НАХОДКИ В ДОЛИНЕ ЛЕТЫ!
...Особый интерес представляют так называемые «лики» — деревянные маски, которые до сих пор находят в земле при строительных работах. Все они делятся на два типа: мужские, с открытыми глазами, и женские, с закрытыми. Датировка затруднена: дерево не поддаётся радиоуглеродному анализу, а стиль резьбы не соответствует ни одной известной культуре. Местные легенды утверждают, что маски — это «стражи порога», оставленные древними, чтобы запечатать входы в подземные чертоги. Любопытно, что в городе существует негласное общество коллекционеров, готовых платить значительные суммы за хорошо сохранившиеся экземпляры. Один из таких коллекционеров, пожелавший остаться неназванным, сообщил нашему корреспонденту: «Они не просто дерево. Они хранят тепло». На вопрос, что он имеет в виду, коллекционер ответил: «Прикоснитесь — и поймёте».
Его комната оказалась на втором этаже, угловая, с двумя окнами.
Одно выходило на Лету — широкую, тёмную, с медленным течением. Вода казалась почти чёрной, и только у берегов, где туман был гуще, она отливала серебром. Другое — на Мост Вздохов, чугунный, с фигурами грифонов на перилах. Здесь грифоны смотрели не на реку, а в город. Как будто охраняли. У одного, самого старого, с отбитым крылом, была трещина на морде — словно шрам. Фенрис заметил его сразу и почему-то не мог отвести взгляд.
— Тут тихо, — сказал Эрик, ставя на подоконник горшок с геранью. Ярко-красные цветы казались чужеродными в этой серо-чёрной гамме, но именно поэтому притягивали взгляд. — Иногда по ночам туман поднимается, но ты не пугайся. Это Скиадэль, тут всегда так.
— А если станет страшно, — добавила Нора из коридора, — стучи в стену. Мы рядом.
Фенрис кивнул и принялся осматриваться. Комната была небольшая, но уютная. В углу стоял мольберт — новый, ещё пахнущий краской и деревом. Рядом — коробка с углём, карандашами и плотной бумагой. Фенрис провёл пальцем по холсту: зернистый, хороший, на таком и тени получатся живыми. Кто-то готовился к его приезду. Кто-то знал, что он рисует.
Но было кое-что ещё.
На стене, над мольбертом, висела маска.
Старая, деревянная, покрытая трещинами. Она изображала человеческое лицо, но глаза были закрыты, а губы сжаты в тонкую линию. От неё веяло чем-то... древним. Тяжёлым. Как от старых церквей или музейных подвалов.
— Это? — перехватил его взгляд Эрик. — Нашли на чердаке, когда въехали. Нора хотела выбросить, но я оставил. Красивая работа. Я немного разбираюсь в резьбе — сам столяр, — так вот, такой техники я не встречал. Дерево старое, но не гниёт. И узор... видишь? — Он указал на висок маски, где тонкие линии складывались в спираль. — Похоже на буквы, но я не смог прочесть.
— Она не простая, — вдруг сказала Нора из коридора. Голос её звучал странно — с эхом, будто она говорила из дальней комнаты, хотя стояла в двух шагах. — Она ждёт.
— Нора? — позвал Эрик.
Тишина. А потом её обычный голос, уже ближе:
— Чай готов. Спускайтесь.
Эрик пожал плечами, улыбнулся — но в его глазах мелькнула тень, которую Фенрис уже научился замечать у людей. Тень, означавшая: «Я что-то знаю, но говорить не буду».
— Извини, — сказал он. — Она у меня с причудами. Любит старые легенды. Когда-то даже состояла в краеведческом кружке, пока он не распался. Странная история, кстати: все члены кружка один за другим заболели и уехали из города. Нора говорила, что они «слишком глубоко копали». Я не спрашивал.
Он вышел, оставив Фенриса одного.
Фенрис огляделся. Кроме мольберта и кровати, в комнате стоял письменный стол — старый, дубовый, с выдвижными ящиками. Он потянул один — заперто. Второй — тоже. Третий поддался. Внутри лежал сложенный лист бумаги. Фенрис развернул.
Это была карта. Старая, начерченная от руки, с выцветшими чернилами. В центре — Скиадэль, расчерченный на квадраты. От Собора Всех Теней расходились линии — красные, тонкие, как паутина. Они тянулись под домами, под Летой, под Мостом Вздохов. На каждой линии — пометка: «Вход», «Завал», «Маска». И одна, самая жирная, вела от колодца на заднем дворе к центру паутины, где было написано одно слово: «Она».
Фенрис сглотнул. Он не знал, кто оставил карту. Может, Эрик. Может, предыдущие жильцы. Может, тот краеведческий кружок, который «слишком глубоко копал». Но карта была здесь — и она ждала его.
Он аккуратно сложил лист и спрятал в свой блокнот. Теперь у него было три зацепки, карта и маска.
Фенрис подошёл к маске. Протянул руку.
В тот момент, когда пальцы коснулись дерева, в голове вспыхнуло.
Зал. Огромный, каменный. Свечи в человеческий рост, зелёное пламя дрожит, отбрасывая на стены гигантские тени. Две фигуры в белых одеждах стоят на коленях перед троном, на котором сидит ОНА. Женщина с чёрными волосами — они струятся по ступеням, как вода, как сама тьма. Глаза без зрачков. На лицах коленопреклонённых — такие же маски. И голос, низкий, вибрирующий, проходящий сквозь кости: «Эрик. Нора. Вы будете стражами вечности. Ваши лица останутся здесь, а души уйдут в мир — ждать»
Фенрис отдёрнул руку и упал на колени. Сердце колотилось где-то в горле. Дерево маски было тёплым. Не как фигурка — по-другому. Оно было тёплым, как кожа живого человека.
— Всё хорошо? — спросил Эрик, появляясь в дверях. Он смотрел на Фенриса, на маску, на его дрожащие пальцы.
— Да, — прошептал Фенрис. — Просто... показалось.
Эрик подошёл, встал рядом. Положил руку ему на плечо.
— Знаешь, — сказал он тихо, — мне она тоже кажется... живой. Иногда я смотрю на неё и думаю: а что, если закрытые глаза — не навсегда? Что, если однажды она откроет их?
Он помолчал.
— Глупости, да? Скажешь — старый столяр переработал.
— Нет, — ответил Фенрис. — Не глупости.
Эрик сжал его плечо и вышел.
Фенрис остался один. Маска висела на стене — неподвижная, старая, с закрытыми глазами. Но теперь он знал: она не просто дерево. Она — свидетель. Как и он.
Глава 7. Час, когда замирают часы
Из дневника доктора Соломона Райта, запись без даты (предположительно, 1980-е годы)
...Случай №12. Девочка, 9 лет. Утверждает, что по ночам к ней приходят «тени с глазами». Родители считают, что это ночные кошмары. Однако примечательно другое: девочка описывает один и тот же коридор, одни и те же маски на стенах, которые она никогда не видела в реальности. Когда я показал ей фотографию маски из моей коллекции, она сказала: «Эта тётя спит, но скоро проснётся». Совпадение? Вряд ли. За последние десять лет я зафиксировал уже семь подобных случаев. Все дети — сироты или приёмные. Все они рисуют одно и то же. Все они упоминают имя «Лилит». Пора признать очевидное: подземелья Скиадэля — не миф. И то, что в них спит, — не легенда.
Он проснулся в три ночи от тишины.
Не от шума, не от скрипа — от её отсутствия. Тишина в Скиадэле была плотной, как вата. Даже часы на стене не тикали — Фенрис точно помнил, что с вечера они шли, размеренно отсчитывая секунды, но теперь их стрелки замерли на трёх. Словно время здесь текло иначе — или остановилось совсем, затаив дыхание вместе с ним.
Фенрис сел на кровати.
Луна светила в окно, отбрасывая на пол длинные тени от перил Моста Вздохов. Но тени были неправильные. Они не совпадали с очертаниями грифонов — были длиннее, тоньше, изломаннее. Одна из них, самая дальняя, шевельнулась. Фенрис замер. Тень замерла тоже. Он выдохнул — тень качнулась, будто вдохнула его выдох.
Туман поднимался с Леты — медленно, как живое существо, переваливаясь через парапет, перетекая через подоконник. В его клубах угадывались очертания — то ли фигур, то ли просто игры света. Фенрис слышал, как туман дышит: влажное, чуть свистящее дыхание, словно у спящего зверя.
Фигурка в кармане пижамы была горячей. Почти обжигала.
Они пришли не сразу.
Сначала просто лёгкое движение в углу, краем глаза. Потом тень у двери стала длиннее, чем должна быть — она вытянулась вверх, к потолку, и на её конце сгустилось что-то, похожее на голову. Потом из-под кровати показались пальцы.
Длинные, серые, с неестественно выгнутыми суставами. Они шарили по полу, ища, за что уцепиться — за половицу, за край ковра, за саму темноту. Фенрис слышал их: тихое царапанье, как будто мышь скребётся, только медленнее, тяжелее.
Фенрис не дышал.
Из-под кровати полезло оно. Бесформенное, текучее, с десятком глаз, разбросанных по телу как попало. Глаза были разного размера: одни — крошечные, как булавочные головки, другие — крупные, с человеческий кулак. И все они смотрели на него. Все сразу. Не мигая.
Фенрис чувствовал запах. Тот самый — сладковатый, с металлическим отливом. Запах из ночи убийства. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё: запах сырой земли, старого камня, подземелий. Запах, который он уже ощущал — там, в видении, когда коснулся маски.
— Фенрис... — прошелестело из глубины твари. Голос был не один — множество голосов, сплетённых в шёпот, мужские и женские, старые и молодые. — Мы ждали... так долго ждали...
Фенрис сжал фигурку. Дерево обожгло ладонь.
— Ты обещал вернуться... обещал отдать нам то, что взял...
— Я ничего не брал, — прошептал Фенрис.
Голос сорвался, прозвучал хрипло, незнакомо. Но тварь услышала. Она замерла. Глаза на её теле завращались, фокусируясь на нём.
— Ты не помнишь... — прошелестело из глубины. — Ты ещё не помнишь... но вспомнишь...
Из массы твари отделилась рука — длинная, тонкая, с пальцами, заканчивающимися не ногтями, а чем-то вроде когтей или обломков костей, — и потянулась к горлу Фенриса. Он чувствовал исходящий от неё холод — не простой, а глубинный, как из погреба, как из могилы.
И вдруг — свет.
Он вспыхнул резко, без предупреждения, залив комнату золотым сиянием. Фенрис зажмурился, а когда открыл глаза — увидел Нору.
Она стояла в дверях. Но не та Нора, что днём. Другая.
Глаза светились тусклым золотом — тем же, что и свет в комнате. За спиной колыхались крылья, прозрачные, как стекло, сотканные из света и теней. Они занимали почти весь дверной проём, и в их переливах Фенрису чудились образы: маски, коридоры, фигура на троне.
— Уйди, — сказала она. Голос звучал не изо рта — отовсюду, из стен, из пола, из воздуха. — Этот дом под защитой. Он — свидетель, но не твоя добыча. Уйди, или я назову твоё имя.
Тварь зашипела. Глаза на её теле стали закрываться один за другим, как будто их гасили. Она втянулась обратно под кровать — медленно, нехотя, как вода в слив.
— Мы вернёмся... — прошелестело напоследок. — Когда защиты не будет... мы всегда возвращаемся...
Исчезла.
Нора моргнула. Крылья пропали. Глаза стали обычными — усталыми, встревоженными. Она стояла в дверях с чашкой чая. Обычная. Человеческая. Только пар от чая дрожал — или это дрожали её руки?
— Фенрис? — позвала она. — Ты кричал?
Фенрис смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Он не кричал. Он точно помнил, что не кричал. Но Нора смотрела так, будто слышала крик.
— Нет, — прошептал он наконец. — Просто... приснилось.
Нора кивнула, поставила чай на тумбочку.
— Тут сны часто бывают... неспокойными, — сказала она. — Особенно в первую ночь. Особенно в этом доме. Мы с Эриком тоже... ну, неважно.
Она поправила одеяло, коснулась его лба — рука была тёплой, человеческой, без всякого золотого свечения.
— Я рядом, если что, — повторила она. — Стучи в стену. Мы услышим.
И вышла, прикрыв дверь.
Фенрис смотрел в пустой угол. Потом перевёл взгляд на окно. Тени грифонов снова были неподвижны. Часы на стене тикали. Время шло.
Он не спал до рассвета.
А когда первые лучи упали на подоконник, он увидел след. На стекле, с внутренней стороны, был нарисован глаз. Тонкой линией, словно выведенной пальцем. И под ним — одно слово, едва заметное:
«Спрашивай».
Глава 8. Доктор Райт - человек, коллекционирующий странности
Из дневника доктора Соломона Райта, запись от 16 октября (год не указан, предположительно — день первого визита Фенриса)
...Сегодня он пришёл. Мальчик, которого я ждал двенадцать лет. Он не говорит — или почти не говорит, — но его глаза говорят за него. Они видели то, чего не должны были видеть. Он держит в руках фигурку, которую я узнал сразу: та самая, из коллекции Кроу-старшего. Йонас был хорошим человеком, но слишком любопытным. Слишком глубоко копал. Я предупреждал его. Я предупреждаю всех. Меня не слушают.
Мальчик не знает, кто я. Пока не знает. Но Лилит уже говорила с ним — я вижу её след в его ауре, тёмный, как старое пятно. Она выбрала его. Как выбирала других до него. Но этот — особенный. Этот может стать либо последним Свидетелем, либо первым, кто разорвёт круг.
Посмотрим, что он нарисует.
Доктор Соломон Райт принимал в старом особняке на улице Скорбящих, в пяти минутах ходьбы от дома Вейсов.
Дом номер семь стоял в глубине двора, скрытый от улицы старыми вязами. Их ветви, голые и скрюченные, сплетались над крыльцом, образуя что-то вроде арки. Фенрис шёл по мощёной дорожке и чувствовал, как фигурка в кармане теплеет с каждым шагом. К двери были прибиты три таблички: «Д-р Соломон Райт, психиатр», «Консультации по предварительной записи» и третья, почти стёртая, на которой угадывалось: «Хранитель».
Ему было под семьдесят, но глаза остались молодыми — цепкими, внимательными, чуть насмешливыми. Кабинет напоминал музей: книги от пола до потолка, старинные часы с маятником, чучело совы на шкафу. Сова выглядела так, будто её только что поймали: перья блестели, глаза-бусины следили за каждым движением. На мгновение Фенрису почудилось, будто в глубине её стеклянных глаз вспыхнул и погас зеленоватый огонёк, но он списал это на игру света. И ещё — на стене, в рамке, висела маска. Такая же старая, как у Фенриса в комнате, но изображавшая другое лицо. Мужское. С открытыми глазами.
Рядом с маской висел стенд с газетными вырезками. Фенрис заметил знакомые заголовки: «Двойное убийство на улице Теней», «Трагедия на ферме», «Ребёнок найден в шкафу». Вырезки были аккуратно подшиты, снабжены пометками красными чернилами.
— Интересуешься? — спросил Райт, проследив его взгляд. — Это моё хобби. Я коллекционирую странные происшествия. А Скиадэль — кладезь странностей.
Он взял со стола карту.
— Фенрис Кроу, — прочитал он. — Много о тебе пишут.
Фенрис молчал.
— Говорить не обязательно, — Райт отложил карту. — Можешь рисовать. Можешь молчать. Можешь смотреть в окно. Я просто посижу рядом.
Они сидели молча минут двадцать.
Фенрис рассматривал кабинет. На одной из полок он заметил фотографию — старую, пожелтевшую. На ней был мужчина, сжимающий в руке ту самую фигурку-солдатика. Его отец. Фенрис вздрогнул, но промолчал. Райт сделал вид, что ничего не заметил.
Потом Райт встал, подошёл к окну.
— Знаешь, что под этим домом? — спросил он, не оборачиваясь. — Подземелья. Ещё старые, времён первых поселенцев. Ходы на много километров. Говорят, там можно пройти под всей Летой и выйти на том берегу. Только входы замуровали давно.
Фенрис насторожился.
— Слишком много людей пропадало, — добавил Райт. — Туристы, исследователи, просто любопытные. Заходят — и не возвращаются. А те, что возвращаются... — он помолчал. — Один мой пациент спустился туда в 1970-х. Вернулся через три дня. Не говорил. Только рисовал. Знаешь, что он рисовал?
Фенрис покачал головой.
— Коридоры. Арки. Маски. — Райт повернулся к нему. — Я видел твои рисунки из приюта. Тёмные коридоры, арки, лестницы в никуда. Это не фантазия. Ты рисуешь то, что видишь. Вопрос только — где.
Он открыл ящик стола и достал старый журнал — тот самый, «Скиадэльская старина», с фотографиями масок на вкладке.
— Посмотри на это.
Фенрис перелистал страницы. Фотографии были чёрно-белыми, но он узнал каждую маску. Женские — с закрытыми глазами. Мужские — с открытыми. Такие же, как в его рисунках. Такие же, как в подземельях.
— Откуда они? — прошептал он.
— Из земли. Из подвалов. Из колодцев. — Райт сел напротив. — Их находят по всему Скиадэлю. Кто-то считает их древними артефактами. Кто-то — творениями безумного резчика. А я считаю... я считаю, что они ждут.
— Ждут чего?
— Возвращения. — Райт снял очки, протёр их. — Ты знаешь, что у каждого города есть своя тёмная сторона? Свой секрет, который он прячет под землёй? У Скиадэля это — Лилит.
Фенрис замер. Имя, которое он уже слышал. Имя, которое являлось ему во снах и на страницах блокнота.
— Вы знаете о ней?
— Больше, чем хотел бы, — ответил Райт. — Она — не миф. Она — реальность, которая старше этого города. Старше памяти людей. И она зовёт таких, как ты.
Он помолчал.
— Твой отец тоже слышал её. Поэтому и начал копать. Сначала в земле — нашёл фигурку. Потом в истории — нашёл упоминания о подземельях. Потом... потом она пришла за ним.
Фенрис сжал фигурку.
— Вы знали моего отца?
— Знал. — Райт посмотрел на фотографию на полке. — Он приходил ко мне за советом. Спрашивал, что делать с находкой. Я сказал: «Оставь. Она защитит мальчика». И она защитила. Ты жив, Фенрис. А это — главное.
Фенрис достал из кармана фигурку. Сам не зная зачем.
Райт посмотрел на неё. Его глаза расширились — чуть-чуть, почти незаметно.