Потерянный мир. Книга Вторая

Ветер снова рванул сосны и затих, будто сам не хотел перебивать.

Только Леонар не выдержал тишины. Не из желания говорить - из страха, что если не назовёт, миг рассыплется и станет снова всего лишь красивым воздухом.

Он сглотнул. Трость чуть стукнула о камень.

- Начало… Это же Псалом сто тридцать седьмой?

Голос вышел тише, чем он хотел. Теперь в нём была не учёность - узнавание. Река. Ива. Арфа, повешенная на ветку, потому что петь в чужой земле не получалось. «Если забуду тебя…»

Леонар знал эти строки наизусть. Знал их в нескольких языках. Прятал за ними собственную ссылку - поместье, полки, жизнь, где родина была всего лишь каталогом. Описанием, сводкой, строкой в энциклопедии. Но не болью.

Граф поднял глаза на Пятраса и добавил, уже не веря собственной догадке, почти шёпотом:

- Но кто… кто написал продолжение? Ты?

Секунда повисла - длинная, хрупкая. У Мэдлин перехватило дыхание. Итиро невольно коснулся ключа на груди. Тафари смотрел не на великана - на его рот, который ещё недавно считали немым.

Пятрас быстро, коротко кивнул.

Один раз. Без напыщенности. Без пояснений. Как ставят святой камень на место, которое и так знало, куда ему лечь.

И в этом кивке было больше, чем в любой летописи Леонара: человек, которого всю жизнь принимали за пустую оболочку, дописал то, что веками обрывалось на чужом берегу.

Не псалом. Возвращение.

* * *

...Довольно скоро, с очередного возвышения, где ветер перемешивал высокую траву с васильками, визидары увидели город.

Он лежал внизу, как огромная драгоценная шкатулка, распахнутая для всех. И тут же оттуда полились на них густые колокольные перезвоны.

- Вот это и есть Вильнюс, - прогудел великан Пятрас, вытянув руку.

Настроение у всех мгновенно поднялось. Ремесленники переглянулись и решили: последний привал не нужен. Обедать будем уже там, среди живых улиц, откуда, кажется, даже здесь чувствуется, запах свежего хлеба и жареного мяса.

...Через час их обступили пригородные дома - белые, с красными черепичными крышами, с деревянными резными наличниками, где, кажется, под каждым окном висели горшки с бархатцами и петуниями.

А вскоре компания вышла на широкий проспект - настоящий литовский «бульвар жизни». Здесь было шумно и пёстро, как на ярмарке в день святого Казимира.

Нарядные горожане в шляпках и модных пальто прогуливались под руку; мальчишки-носильщики с тяжёлыми корзинами сновали между ними; громко переругивались торговки в цветастых платках, успевая предлагать прохожим горячие булочки с маком, солёные картофельные спиральки и соломку из копчёного угря. В лавках затаривались деревенские - они отличались одеждами и речью ярче, попроще, повыразительней.

Между конными экипажами, мелькали новенькие автомобили - блестящие, чёрные, с медными клаксонами, что пугали лошадей резкими гудками. Лошади вставали на дыбы, а кучера громко ругались: «Чертово отродье, Перкуновы слёзы!».

Дальше начались базарные ряды. На стеллажах, полках и подставках висели, стояли, лежали горы изделий из янтаря всех цветов мёда.

- Вы когда-нибудь держали янтарь в руках? - спросил Пятрас.

- Нет. Но это что-то, явно сделанное не на Земле! Он словно замерший солнечный свет, - ответила Мэдлин за всех, любуясь янтарными гроздьями бус. - Будто кто-то собрал все настроения солнца и сварил их в волшебном котле...

- Ты права, - кивнул Пятрас. - А ведь это и не камень вовсе. Застывшая в морской воде смола сосен, что осталась на границе мира духов и реальности тысячи лет назад. Янтарь - визидар среди камней. Магический, он усиливает дар любого. Коснись янтаря, и ты коснёшься грани двух вселенных.

Каждый из группы выбрал себе на память что-то янтарное: Леонар и Тафари купили по булавке для галстука, девушки подобрали себе бусы, Пинар и Янмей - чётки, остальные взяли по гранёному камешку на память.

И они двинулись дальше.

С янтарём в кармане или на шее идти стало легче. Будто ещё один кусок давно потерянного пазла встал на место. Будто они уже вступили на порог дома, который считали сожженным. А дом пахнул на них покоем.

Только здесь, в этой шумной, разношёрстной толпе рыночной площади, визидары наконец перестали быть диковинкой. В большом городе никто никого толком не замечал: пройдёт мимо странный визидарец в плаще со смешными пуговицами или в необычном головном уборе - да и ладно, мало ли чудаков бродит по Вильнюсу? Казалось, что это город, в котором каждый был немного добрым оригиналом.

Правда, две старомодно одетые старушки у булочной всё-таки заметили ремесленников. С напомаженными завлекашечками на сморщенных щеках, в чёрных платках, повязанных под подбородком, в праздничных передниках поверх длинных шерстяных юбок, старушки только вышли из костёла и громко, на всю улицу, обсудили всю нашу честную компанию. Перемыли им косточки:

- Глянь, какие девахи невоспитанные - в штанах ходят, срамота! - покачала одна головой, показывая перчаткой на Мэдлин и Бернис.

- А этот коротыш слишком мал! Что это за человек из сказочки? - указала зонтиком другая на Стурлу.

- Зато те двое, вон, чёрный как сажа и огромный, как копна сена в хороший сенокос, больно велики!

- А этот слишком кудряв...

- А тот с саблей в шароварах, видела?! Святая дева Мария...

- А вон тому в пенсе с тростью, дитю и женщине вообще нехорошо якшаться с такой неприличной компанией!

Старушки качали головами так сурово, будто уже вынесли приговор всей Литве - и вот, на визидарах, закончили, всё же благосклонно выдав им лицензию на жизнь в Вильнюсе.

Но уж таковы литовские старушки: строгие, всевидящие. Простим им. Хорошо, что они нас с вами не видели. Когда будете в Литве - не обижайтесь на них. Они добрые - только добро у них не выбегает навстречу. Оно стоит на пороге и долго смотрит: своим будешь или сквозняком.

Литовское сердце не распахивается для красоты. Оно сначала меряет другого тишиной, взглядом, зимами. А если всё же впустит - уже не на гостевое полотенце. Тогда в Литве отдают не улыбку. Отдают дом, спину в беде, последнюю правду. А побратавшись раз, срастаются молчаливыми корнями. Говрить не надо - у одного болит, у второго тоже ноет.

Пятрас купил у ближайшей торговки два букета ярких георгинов, выбрал из корзины лучшие и, поклонившись - огромный, почти смешной в этой почтительности, - вручил их ворчливым старушкам:

- Вам, пони.

Улыбка осветила морщинистые лица, глаза заблестели. Бабульки заулыбались, осеняя крестами компанию.

- В добрый путь, детки. Хорошей вам дороги, - сказала одна.

- Бывает так, что один тёплый поступок согревает целый холодный мир, - наклонила голову вторая.

Итиро смотрел на георгины и думал о жёлтой бабочке на плече деда у трапа. Цветы тоже были яркими сверх меры - будто мир иногда обязан кричать цветом, когда словами уже нельзя.

- Сейчас я поведу вас в особое место, - доложил Пятрас, понижая голос. - Там поедим по-человечески, выработаем план и решим, что дальше. Нам вон туда - под Острую Браму.

Они прошли под белыми сводами старых городских ворот. Воздух пахнул на них прохладным ладаном и запахом задутых свечей: запахом, в котором молитва уже кончилась, а присутствие ещё стоит.

- Обратите внимание на Божью Матерь, что висит над воротами, - сказал Пятрас.

Лапищей он ткнул вверх, туда, где в окошке показалась икона невиданной красоты: с алого фона на них взирала прекрасная Мадонна в расшитых золотых одеждах. За нею светило огромное солнце, а перед ней блистал лунный серп.

Как только визидары подняли на неё глаза, алое вокруг женской фигуры вспыхнуло, проступая глубоким синим - с разбросанными по нему яркими звёздами.

Визидары застыли, словно окаменели. Рты пооткрывались, дыхание перехватило. Толпа обтекала их, как река огибает неподвижные валуны в русле, - равнодушно, шумно, не замечая, что для этой кучки чужеземцев вдруг замерло время.

Леонар первый понял, что ноги не слушаются. Не от чуда - от узнавания. Он всю жизнь каталогизировал чужие знаки. А этот знак смотрел на него первым.

- Знаете, что самое важное? - голос Пятраса прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в души и расходилось кругами. - На этой иконе, когда на неё взглянет кто-то нашей крови, проступает точный рисунок звёздного неба Визидарии. Нашего с вами неба.

Слова ударили в самое сердце - резко, неожиданно. В груди у всех разом сжалось, будто невидимая рука стиснула лёгкие. Так бывает, когда мать, соскучившись, хватает неразумное дитя в объятия и закружит: дышать тесно, но уткнёшься в родную грудь - и хочется, чтобы миг не кончался.

Мэдлин медленно повернула голову к Бёрнис. Их взгляды встретились - и в глазах обеих вспыхнуло одно и то же: благоговение и такая пронзительная тоска, что слёзы навернулись сразу.

«Я хоронила эти рассказы, чтобы выжить, - думала Мэдлин. - Складывала их на дно. А небо не спросило разрешения. Оно просто вернулось».

Она прикусила губу до крови. Пальцы судорожно сжали руку подруги.

Бёрнис не отняла ладонь. Волчица внутри не рычала. Впервые она скулила - тихо, по-щенячьи, от того, что дом оказался не берлогой, а взглядом сверху.

Янмей стояла неподвижно, только ресницы дрожали. Губы беззвучно шевелились - то ли молитва, то ли заговор:

«Наше небо… наше…»

Она боялась моргнуть. В детстве ей казалось: если слишком ясно увидишь, взрослые снова спросят «что дальше?» и отнимут минуту, в которой можно просто быть маленькой под большим. А сейчас она чувствовала себя у этих ворот как в себе, у дракона под боком.

Пинар прижала ладонь к груди, пытаясь удержать сердце, которое вот-вот вырвется и полетит вверх, к той звёздной карте.

«Дом сломался на холме, - думала она. - А порог, оказывается, висел здесь столетия. Я гладила дерево обломков. Надо было поднять голову раньше».

Стурла, обычно резкий и насмешливый, вдруг стал маленьким: плечи опустились, глаза расширились, как у ребёнка, который впервые увидел чудо и боится, что оно исчезнет, если моргнёт.

«Дэгни бы плакала, - мелькнуло у него. - А я стою. Шлем тяжёлый. Сердце тяжелее. Если это родина - почему так больно дышать ею?»

Тафари медленно поднял руку, словно хотел коснуться воздуха перед собой, - и замер, не дотянувшись. Следопыт умел брать след. Небо следа не оставляло. Оно само находило.

«Я вёл их по земле, - думал он. - А дорога, выходит, была над головой. Значит, я всю жизнь смотрел не туда. Или как раз туда - только слишком низко».

Марио сглотнул так громко, что услышали все. Шутка не пришла. Впервые сеть его молчания оказалась пустой - и это было почти счастьем.

Итиро сжал кулаки так, что руки побелели. Ключ жёг грудь. Он вспомнил иероглифы дождя на стекле, запах страха, дедовское: «Путь - это не дорога».

«Я искал Последние двери, - думал Итиро. - А первая уже здесь. Если подниму глаза ещё раз - уже не смогу сказать, что я всего лишь трус из тихой деревни. Придётся быть ключеносцем до конца».

Леонар дышал тяжело, прерывисто, как после долгого бега. Старая книга внутри него листала сама себя - и находила пустые поля, которые ждали именно этой страницы.

А Пятрас смотрел на них сверху - огромный, молчаливый. В глазах блестело непривычное. Он знал. Знал, что сейчас в визидарах оживает та часть памяти, которую они считали навсегда мёртвой. Кровь бурлила, поднимая из клеток древние шорохи голосов предков.

Он сам когда-то стоял здесь мальчишкой - один, с дудкой в кармане и ярлыком дурака на шее, и смотрел, пока звёзды не проступили. Тогда некому было сжать руку. Сегодня - было. И от этого великану тоже хотелось плакать.

- Это не просто икона, - добавил он. - Это карта. Дорога домой. И она висит здесь столетия… ждёт вас.

Слова повисли в воздухе, как дым от свечи. Никто не ответил. Только высоко, над головами, в часовне Острой Брамы тихо запели колокола - медленно, протяжно. Они оплакивали и одновременно звали.

Мэдлин первой сделала шаг вперёд. Ноги дрожали. Она ещё раз подняла взгляд к золотому сиянию над воротами - туда, где в полумраке часовни на иконе мерцали звёзды, отчего-то знакомые. До боли, до слёз, до крика.

- Неужели… мы увидим их снова? - прошептала она, и голос сорвался.

Пятрас положил тяжёлую руку ей на плечо - осторожно, нежно.

- Увидите, - пообещал он. - Обязательно.

В этот миг толпа окончательно перестала существовать. Остались только они - десять визидаров, Мадонна и маленький кусочек звёздного неба над головой. Не чужая картина. Их собственное полотно, личный Ван Гог, писанный веками и залитый поверху кровью.

Оправившись, они залавировали меж прохожих дальше - вниз по улочке. Под ногами был булыжник Вильнюса. Над головой - ещё секунду - их небо. А между тем и другим шла стая, которой больше не нужно было спрашивать, домой ли они идут.

Они уже вдохнули порог.

Поглазели на костёл святой Терезы - его золотые алтари сияли даже сквозь витражи. Мэдлин и Бёрнис, пока другие визидары собрались на углу, обсуждая дальнейший план, решили зайти внутрь.

У входа стоял пузатый привратник в чёрном с сытым лицом. Он преградил девушкам путь:

- Ангелочек, - обратился он к Мэд, - ты полна света! Тебе можно. А вот ты, - указал на Бёрнис, - ребёнок демона. Нечистое. Тебе внутрь нельзя. Отмаливай грехи на улице.

Мэдлин уже ступила на камень порога и остановилась. Внутри пахло воском. Снаружи стояла Берн. Воск вдруг показался Мэд липким, как в мавзолее.

Бёрн сверкнула глазами, хотела было возмутиться, но остановилась, передумала, обернулась на Мадонну, молча спустилась и зашагала вниз по улице. Мэдлин поспешила за ней. Ремесленники двинулись за девушками.

Из костёла вышел ксёнз. Он покачал головой и тихо сказал привратнику:

- Грехов, Антанас, у тебя больше, чем у этих людей, вместе взятых. К церкви приходят только божьи люди!

Привратник зло сверкнул глазами:

- Не от мира сего, вы, святой отец! Всё у вас безгрешные на порог приходят. А на прошлой неделе два подсвечника спёрли. Наверное, вот такие же... - он показал головой вслед визидарам.

Священник же, замахал руками и закричал визидарцам вслед:

- Эй, люди добрые, простите его!

- Не переживайте, святой отец! - ответила ему Бёрнис. - Святое - это не то, что пускают в костёл. Святое - то, с кем ты остаёшься на паперти.

Ксёндз лишь печально вздохнул:

- Я помолюсь за них... И за тебя, Антанас, - и зашёл обратно в костёл.

* * *

Компания же тем временем свернула в узкий, мощёный булыжником переулок. В самом его тупике стоял двухэтажный дом с грязноватыми стенами, а над дверью покачивалась вывеска, державшаяся лишь на молитвах хозяина: «Паб-гостиница Сердце волка».

Под вывеской висел проржавевший волк с разинутой зубастой пастью и вырезанным в груди аккуратным сердечком. Какой-то озорник перекинул через его клыки связанные стоптанные башмаки - кожаные, старые, но с прочными подошвами.

- Это память вильнюсцев о визидарах, - объяснил Пятрас, указывая на обувь. - Давным-давно наши предки много хорошего сделали для местных. Когда пришла беда, встали плечом к плечу. А башмаки… ну, литовцы так решили. Говорят: «Пусть визидары всегда имеют крепкую обувь, чтобы снова прийти, когда понадобится».

- А почему именно ботинки, а не букет или, ну-у-у, шапка? - хмыкнула Бернис.

Пятрас пожал огромными плечами:

- А вот этого даже я не знаю.

Он пригнулся, погладил тощего пса, сидящего у порога и нырнул в низкую дверь. Остальные последовали за ним.

В тёмном пабе пахло жареным луком, тмином и свежим пивом. Занято было всего два стола. Сидевшие там мужчины в клетчатых жилетах и кепках мгновенно замолкли, оторвались от тарелок и уставились на диковинных гостей, как на привидения. Потом начали перешёптываться, перегнувшись через полные миски.

В пабе был большой камин на вертеле которого крутился цилиндр. Хозяин аккуратно поливал его тестом и медленно крутил колесо, отчего стекающая жижа успевала прогреться над огнём и застыть в причудливых волнах.

- Впервые вижу, чтобы так готовили пироги, - уставился на конструкцию Стурла и принюхался - пахло вкусно.

Хозяин - полный апатичный мужчина в засаленном фартуке, их уже заметил, передал работу помощнику и двинулся к ним.

- Что тут можно поесть так, чтобы желудок улыбнулся? - спросил Стурла Пятраса, косясь на вертел с тестом.

- Думаю, вас покорят цеппелины и вчерашние кислые щи, - сверкнул Пятрас улыбкой.

- Кислые? Вчерашние? - с недоверием переспросила Мэдлин и по-детски высунула язык, - даже звучит противно.

- Ах, как ты неправа. Поверь, есть и цеппелины вчерашние. И они тоже очень вкусные, - кивнул великан.

- Что будете заказывать? - меланхолично спросил хозяин.

- Вчерашние щи и цеппелины, - хором ответили за столом. Хозяин вздрогнул и оживился. Затем каждый ему стал заказывать наперебой питьё. Довольный, он принял заказ, записывая его в потрёпанный блокнотик и качая головой в такт каждому слову. Пятраса мужчина узнал сразу.

- Пятрюкас, тебе добавочное блюдо как всегда? - спросил хозяин, заговорчески подмигнув.

Великан кивнул.

Через некоторое время блюда с едой были расставлены. Щедрые миски вкусно пахнущих щей, присыпанных колечками зелёного лука и тарелки в которых цеппелины, похожие на летающий корабль Пинар, тонули в сметанно-шкварочном море. Слюни потекли рекой.

Перед Пятрасом, к его порции, хозяин торжественно поставил особую еду: толстые ломти жареного чёрного хлеба с тмином, остро пахнущие чесноком. Сверху всё это было присыпано расплавленным сыром, а на краешке тарелки лежал маленький стёртый ключик.

Пинар покосилась на странный набор и поинтересовалась:

- Литовцы едят ключи?

Пятрас пододвинул тарелку к себе ближе, глаза его блеснули.

- Ешь, - буркнул он с улыбкой. - Потом увидишь.

Ключ, конечно же, Пятрас не съел. А положил в карман.

Закончили они трапезу тем самым пирогом из камина, который хозяин успел снять с вертела. Он оказался из плотного пористого яичного теста.

- Обалдеть как вкусно, - причмокнул Стурла, запивая нежный кусок лимонным квасом с облепиховыми ягодами.

- Это называется Шакотис, - пояснил Пятрас, - и, говорят, в Визидарии, он тоже в чести.

- Угу, - забивал рот Стурла, уже не стесняясь, выхватывать самые крупные куски Шакотиса с таралки.

Впрочем, визидарцы, как чайки на взморье, очень быстро от пирога не оставили ничего.

Когда поели, расплатились и поднялись со скамей, Пятрас повёл их не к выходу и не по шаткой узкой лестнице наверх, где гудело веселье. Нет. Он дождался, пока мимо проплыли две дамы в пышных юбках - те медленно поднимались, оглядываясь на визидаров с любопытством и смехом, не прекращая болтать. Как только их каблуки простучали по ступенькам и затихли, Пятрас свернул под старую деревянную лестницу и отпер низкую дверцу, которая едва доходила ему до пояса.

Великан согнулся в три погибели, сложившись пополам, и еле втиснулся в открывшееся тёмное отверстие.

Визидарцы переглянулись. Дверца была крошечной. Удивительно, как туда пролез такой исполин? Разве что Стурла мог бы войти, не нагибаясь. Но нет - когда все последовали за Пятрасом, даже у коротыша шишечка на шлеме зацепилась за верхнюю перекладину и чуть не слетела, от чего Стурла тихо выругался.

Сразу за дверцей начиналась крутая каменная лесенка, уходящая вниз. Визидары спустились в узкий сырой подвал.

Здесь пахло заброшенностью: забытые мётлы, старые тряпки и прочий хлам валялись в углах. По ногам сильно дуло из щелей.

Пятрасу пришлось наклонить голову набок, чтобы не сбить висевшую под потолком сиротливую лампу, а плечами он касался одновременно обеих стен сразу. Коридорчик был коротким и заканчивался тёмным тупиком с двумя дверями.

Янмей протиснулась вперёд и указала на одну из них:

- Нам сюда.

- Почти верно, Воробушек, - покачал головой Пятрас, улыбнувшись, - но пока нам сюда.

Ключиком он открыл противоположную дверь.

Удивительно, но за ней обнаружилось достаточно просторное помещение: стол, лавки, пыльная кровать в углу. Стены и потолок были одного серого цвета с полом. Из украшений: трещины в побелке, разводы на шторах и паутина по углам. Над столом, под самым потолком, тускло светилось узкое грязное окно, в котором мелькали ноги прохожих.

- Это самый дешёвый номер в «Сердце волка», - объяснил Пятрас ремесленникам. - Но нужен он нам не за тем, чтобы здесь жить. За дверью напротив начинается один из старых проходов подземелья. Сейчас покажу на карте, где мы.

Он подошёл к столу, достал из-за пазухи свёрнутый кусок старой шкуры с нарисованной картой, разложил её и ткнул толстым пальцем в нужный сектор.

- А добраться нужно вот сюда.

Пятрас показал другое место. По плану выходило, что путь - лабиринтами, извилистыми и опасными, больше мили. Не прогулка.

- Я могу стать невидимым - не впервой - и сходить проложить дорогу, - спокойно предложил Итиро. Взгляд его был утомлён, костяшки пальцев сбиты от вечных неожиданностей. Но, прищурившись, он уже мысленно прокладывал путь.

- Нет в этом смысла, - отрезал Пятрас. - Маршрут я знаю и сам. Это только время отнимет.

- Может, сначала составим небольшую группу? Разведчиков? - предложила Бёрнис, глаза её блестели от возбуждения. - Я готова! Я даже могу пойти одна! Вечно я не при делах!

Не дожидаясь ответа, Волчица стала собирать вещи. Ресницы подрагивали, губы сжаты. От возбуждения близкой опасности она шмыгала носом, но была полна решимости - рвалась в подвалы, словно в бой, а не в тёмные ходы под городом.

- Подожди, - схватил её за рукав Следопыт. - Не торопись!

- Бедовые вы... Я уже думал об этом, - качнул головой великан. - Но вот в чём проблема: там слишком много опасностей. Уйдёшь в разведку - ещё труднее будет вернуться. И потом, дверь в конце мы откроем только все вместе. И тогда сразу уйдём туда, в другой мир.

- В другой мир, - медленно повторила Янмей, будто пробуя слова на вкус. - Да… нам нужно идти вместе.

- У нас недостаточно толов, - вступил в разговор Марио. Он отчаянно тёр шею, отчего она сразу стала пунцовой. Так Рыболов делал каждый раз, когда погружался в сомнения, - И наверняка нет такого ауксила, который помог бы пройти через катакомбы. Там, наверное, как в сражении с кеатли - нужна будет не только отвага.

- Ты боишься? - спросила его Мэд прямо.

Вопрос сел между ними, как его крючок: тонкий, цепкий, без маски. Марио с тревогой взглянул на неё. Но в её глазах не было презрения - только забота. От этого сделалось хуже, чем от насмешки. Насмешку можно отбить шуткой. Заботу приходится принимать голыми руками.

Рыболов покачал головой. Сначала отрицательно. Потом, помедлив, утвердительно - будто сам поймал себя на лжи и уже не захотел её оправдывать.

- Но не за себя, - уточнил он. Голос сел. - За вас. Как ни странно, я перестал трястись за свою шкуру. Такое бывает, когда понимаешь: есть ремесленники и поценнее тебя.

Мэдлин чуть сжала пальцы на ткани юбки. Ей захотелось сказать: «Не меряй себя сеткой. Мы не улов». Но промолчала. Она и сама боялась - не дубовиков. Того, что кто-то из них останется под землёй, и её коллекция потерянных улыбок пополнится.

- Мой дед говорил, - подошёл к ним Итиро, - готовясь к битве, страх оставь дома. Он сжирает слишком много сил. Будь зеркалом - равнодушным, но собранным. Когда в зеркале отражается огонь, оно не становится горячим. Появилось в нём отражение врага - тут же действуй, используя его силу и учитывая его слабость. Тогда ты победишь…

Итиро замолчал на полтона раньше, чем кончилась фраза. «Оставь страх дома, - повторил про себя он. - А дом теперь - они. Куда мне его оставлять?»

- Вы все гораздо лучше, - возразил Марио, глядя в пол. - Я то что…