Развод с драконом Дом печатей для его забытых дочерей

— Не сегодня, — сказала Виоланта.

Дверь едва слышно щёлкнула, будто согласилась.

Печатный зал она нашла в северной части дома.

Две высокие двери, потемневшие от времени, стояли приоткрытыми. За ними было большое круглое помещение без мебели. В центре — каменный стол, похожий на алтарь, но без религиозной строгости; скорее рабочее место для тех, кто имел дело не с властью, а с подтверждением правды. По стенам шли ряды пустых ниш. Над каждой — имя.

Не все можно было прочитать.

Некоторые стёрлись.

Некоторые будто намеренно сбили.

Виоланта подняла фонарь выше.

На дальней стене среди пыли проступали детские имена. Не родовые титулы. Не ветви. Просто имена.

Айна.

Лиор.

Тесса.

Марий.

Она шагнула ближе, но белая ветвь на запястье вдруг похолодела. Не болью. Предупреждением.

Виоланта остановилась.

— Хорошо, — прошептала она. — Не буду торопить.

Дом молчал.

Но тишина стала мягче.

Позже, за ужином, она сидела на кухне, где было теплее, чем во всём остальном доме. На столе стояли простые тарелки, хлеб, сыр, печёные яблоки и каша с луком. Никаких хрустальных бокалов, никаких ливрейных слуг, ожидающих у стены, никаких взглядов Ровены на то, как она держит ложку.

Агата ела с видом полководца, оценивающего поле битвы.

Полина всё время вскакивала, хотя Виоланта трижды просила её сесть.

Тихон рассказывал, какие комнаты можно использовать сразу, а где лучше не ходить без верёвки, фонаря и молитвы к собственному равновесию. Ярик то и дело поглядывал на Виоланту, как на живое подтверждение того, что хозяйки из портретов всё-таки могут возвращаться.

— Почему вы остались? — спросила она, когда разговор на минуту стих.

Все замолчали.

Полина первой опустила глаза.

— Некуда было идти.

— Это не ответ.

— Самый честный, госпожа.

Тихон медленно положил ложку.

— Я служил леди Элеоноре. Она сказала мне перед отъездом к вам на свадьбу: «Если дом замолчит, не считай его мёртвым. Просто не все голоса должны слышать чужие». Я обещал остаться, пока смогу.

— А потом пришли запреты Верров?

— Да.

— Кто их привозил?

Тихон замялся.

— Люди леди Ровены.

Виоланта кивнула.

Не Дамиана.

Это не оправдывало его. Он был главой рода. Если в его доме приказы раздавала мать, а он не замечал последствий, вина не исчезала. Просто становилась сложнее.

— Последний запрет пришёл месяц назад, — сказала Полина.

Виоланта подняла взгляд.

— Какой?

— Не впускать детей.

На кухне стало тихо.

Даже Агата перестала стучать ложкой о край тарелки.

— Каких детей? — спросила Виоланта.

Полина побледнела.

— Не знаю. В письме так и было: «В случае появления несовершеннолетних лиц с признаками спорной драконьей печати не принимать, не кормить, не записывать имена, отправлять к ближайшему посту Верров».

Ярик шёпотом сказал:

— Один раз приходила девочка. Зимой.

Тихон резко повернулся.

— Ярик.

— Что? Она всё равно теперь хозяйка.

Виоланта медленно поставила чашку на стол.

— Какая девочка?

Мальчишка сжал плечи.

— Маленькая. Лет восемь, может. В старом плаще. Плакала у ворот, но тихо. У неё на руке светилось… ну, как у драконов, только слабо. Тихон сказал, что нельзя впускать. Полина вынесла ей хлеб через калитку. А утром её уже не было.

Полина закрыла лицо руками.

— Мы боялись, госпожа. Если бы Верры узнали…

— Вы оставили ребёнка за воротами.

Слова вышли жёстче, чем Виоланта хотела. Полина вздрогнула. Тихон побледнел. Ярик опустил голову.

Агата не вмешалась.

Виоланта закрыла глаза на миг.

Она устала. Была зла. Ей хотелось найти виновных прямо здесь, за кухонным столом, потому что так проще, чем думать о длинной цепочке людей наверху, которые годами строили систему, где старый сторож боится открыть дверь ребёнку.

Но страх взрослых всё равно не грел того, кто стоял на морозе.

— Простите, — сказала она.

Полина подняла лицо.

— Госпожа?

— Я не должна была говорить так, будто вся вина только на вас. Но с сегодняшнего дня правило другое.

Она встала.

Дом будто прислушался.

— Если к воротам придёт ребёнок, его впустят. Сначала согреют. Накормят. Спросят имя. И только потом будут разбираться, какой дом считает его спорным.

Агата удовлетворённо кивнула.

— Запишем.

Тихон смотрел на Виоланту так, будто она произнесла не бытовое распоряжение, а древнюю клятву.

— Госпожа, Дом печатей не принимал спорных детей почти сто лет.

— Значит, начнёт снова.

— Для этого нужен открытый хозяйский круг.

— Тогда завтра откроем.

Агата вздохнула.

— Завтра у нас крыша, кладовая, спальни, печи и мыши.

— После мышей.

— Мудро.

Ярик вдруг спросил:

— А если придут Верры и скажут отдать?

Виоланта посмотрела на белую ветвь на своём запястье.

— Тогда пусть сначала попробуют войти.

Ночью она долго не могла уснуть.

Комната, которую Агата выбрала для неё, принадлежала когда-то бабушке. Это сразу стало ясно по письменному столу у окна, по старой шкатулке с потемневшими углами, по занавесям цвета сухой травы и по портрету молодой женщины с внимательными глазами. Леди Элеонора Рейн смотрела со стены так, будто вовсе не удивилась внучкиному возвращению.

Постель пахла холодной тканью и лавандой, сохранившейся где-то в шкафу сухими пучками. За стеной скрипел дом. Иногда тихо стонали трубы. Где-то наверху хлопала незакрытая ставня, и Ярик, судя по шагам, дважды пытался её усмирить.

Виоланта лежала на спине и смотрела в темноту.

Днём она держалась.

Вечером распоряжалась.

Теперь тишина забрала у неё все дела и оставила с тем, от чего нельзя было отвернуться.

Дамиан.

Не сегодняшний Дамиан в круге клятв, холодный и виноватый. Не глава Верров, который произнёс развод. А тот, кто когда-то стоял в саду Рейнов под старым вязом и держал в руках не брачный договор, а маленькую деревянную печать, вырезанную им самим.

«Я не знаю ваших старых обычаев, — сказал он тогда, смущённый сильнее, чем хотел показать. — Но Агата сказала, что в Доме Рейн нельзя просить руки без знака собственного труда».

Печать вышла неровной. Дракон на ней был похож скорее на сердитую ящерицу. Виоланта смеялась так, что у неё болели щёки.

Она любила его.

Вот правда, которую развод не отменял.

Любила не титул, не крылья, не силу. Мужчину, который когда-то пытался говорить с её домом через плохо вырезанный знак.

И ненавидела не его целиком.

А то, что он позволил сделать с ними.

Эта разница была мучительной. Ненавидеть полностью легче. Тогда можно вырвать из сердца всё вместе — смех, клятвы, дождь, руки, голос. Но живые люди редко бывают удобны для ненависти. Дамиан был виноват. Слаб в главном. Слеп там, где обязан был видеть. И всё же не возразил, когда она потребовала Дом печатей. И всё же остановился, когда она сказала «не подходи». И всё же спросил, можно ли приехать как мужчина, который ошибся.

Виоланта повернулась на бок и сжала ладонь.

Белая ветвь на запястье едва светилась в темноте.

— Не сейчас, — прошептала она самой себе. — Не о нём.

Дом ответил тихим стуком внизу.

Она замерла.

Сначала решила, что это ставня.

Потом стук повторился.

Не сверху.

Не в стене.

У ворот.

Три удара. Пауза. Ещё один.

Виоланта села.

За дверью почти сразу послышались шаги Агаты.

— Госпожа?

— Я слышала.

— Оставайтесь здесь. Я позову Тихона.

— Нет.

Она уже вставала.

Агата открыла дверь как раз в тот момент, когда Виоланта накинула шаль.

— Вы не пойдёте к воротам ночью одна.

— Конечно нет. Ты пойдёшь со мной.

— Я знала, что вы это скажете. Поэтому уже взяла фонарь.

Внизу в холле было холодно. Полина выглянула из кухни, запахнув накидку. Тихон вышел из бокового коридора с ключами. Ярик, несмотря на поздний час, оказался на лестнице раньше всех, босой и взъерошенный.

— В дом, — сказала Агата ему.

— Я только посмотрю.

— Посмотришь на свою подушку.

— Но если там опять…

Он не договорил.

Виоланта повернулась к нему.

— Опять?

Ярик сглотнул.

— Так стучала та девочка зимой.

Новый удар в ворота прозвучал тише.

Будто тот, кто стоял снаружи, уже терял надежду.

Виоланта пошла быстрее.

Двор встретил сыростью и ночным ветром. Облака разошлись, и между ними висела тонкая луна. Старые ворота у подъездной дороги были высокими, железными, с вплетёнными в створки тремя незамкнутыми кольцами. Днём Виоланта не успела рассмотреть их внимательно. Сейчас белая ветвь на её запястье осветила металл изнутри.

За воротами стояла девочка.

Маленькая, худенькая, в сером плаще, который явно был ей велик. Тёмные волосы прилипли к щекам от сырости. Одной рукой она держала узелок, другой сжимала прутья ворот. На её запястье виднелся потускневший знак — драконье крыло, но настолько слабое, будто кто-то долго заставлял его гаснуть.

Виоланта остановилась в двух шагах от ворот.

Девочка не отступила.

Только подняла лицо.

Глаза у неё были большие, тёмные и слишком спокойные для ребёнка, пришедшего ночью к чужому дому.

— Как тебя зовут? — спросила Виоланта.

Девочка молчала.

Агата тихо сказала за спиной:

— Госпожа…

Виоланта подняла руку, останавливая.

— Ты можешь не говорить сразу. Но здесь сначала спрашивают имя.

Девочка разжала пальцы.

Из её ладони выпал сложенный лист.

Ветер едва не унёс его, но Виоланта успела поймать через прутья. Бумага была дешёвой, края размокли. На ней неровным, торопливым почерком было написано всего несколько слов:

«Если вы открыли Дом, значит, можете вернуть мне имя».

Виоланта подняла глаза.

Девочка всё так же стояла за воротами.

— Кто дал тебе это?

Та ответила не сразу. Голос оказался тихим, но ясным.

— Женщина без лица.

Тихон за спиной резко втянул воздух.

Агата прошептала:

— Старые печати…

Виоланта не обернулась.

— Ты пришла сама?

Девочка кивнула.

— За тобой кто-нибудь идёт?

Она помолчала.

— Наверное.

Белая ветвь на запястье Виоланты вспыхнула ярко, почти больно. Ворота дрогнули, но не открылись.

Тогда девочка медленно подняла правую руку и показала потускневший знак.

— Меня называли Мираной, — сказала она. — Но в книге такого имени нет.

Вдалеке, со стороны старого тракта, тьму прорезал свет факела.

Потом второй.

Потом третий.

Кто-то ехал к Дому печатей.

Быстро.

Виоланта посмотрела на Миранины пальцы, вцепившиеся в холодное железо, на размокшую записку в своей руке, на слабое драконье крыло на детском запястье.

А потом положила ладонь на ворота.

— Дом Рейн, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали и живые, и стены, и те, кто давно ждал за печатями. — Открой.

Старые ворота распахнулись перед первой забытой дочерью.

Глава 3. Первая забытая дочь

Ворота Дома печатей открылись так тихо, что на миг Виоланте показалось: это не железо поддалось её руке, а сама ночь отступила.

Мирана не сразу вошла.

Она стояла на мокрой дороге, маленькая, тёмная, слишком худая в своём сером плаще, и смотрела на распахнутые створки так, будто ждала обмана. Будто ворота могли передумать. Будто сейчас из глубины дома раздастся строгий голос и скажет: ошибка, не тебя, уходи обратно.

Виоланта узнала этот взгляд.

У взрослых он прятался за гордостью, холодностью, умением держать подбородок прямо. У ребёнка всё было честнее: страх войти туда, откуда могут выгнать, иногда страшнее самой дороги.

— Мирана, — сказала она мягко. — Иди.

Девочка вздрогнула от собственного имени.

Не от голоса Виоланты. Именно от имени.

Как человек, которого долго звали иначе, неправильно, без тепла, по номеру комнаты, по чужой милости, по ошибке в чужой книге.

Факелы на тракте приближались.

Теперь уже слышались копыта. Не бешеная погоня, не разбойничий налёт — от этого было бы проще. Там ехали уверенно, в порядке, с правом тех, кто привык, что перед их гербом открывают двери раньше, чем они спросят разрешения.

Верры.

Или те, кто считал себя их рукой.

— Быстрее, госпожа, — шепнул Тихон за спиной. — Если это пост…

— Не пугай ребёнка, — отрезала Агата.

— Я не пугаю, я заранее ужасаюсь.

— Ужасаться будешь потом. Сейчас держи фонарь ровно.

Мирана всё ещё не двигалась.

Виоланта шагнула через порог ворот первой, на внешнюю сторону, под холодный ночной воздух. Агата тихо охнула, но не остановила. Белая ветвь на запястье отозвалась горячим светом, будто дом не одобрял, что его новая хозяйка вышла за пределы защиты. Или предупреждал, что защита — не стены, а выбор.

Виоланта присела перед девочкой, чтобы не нависать.

— Посмотри на меня.

Мирана послушно подняла глаза.

Слишком послушно.

От этого Виоланте захотелось сжать кулаки.

— Здесь тебя не будут хватать за руку, — сказала она. — Не будут тащить за печать и не будут спрашивать разрешение у тех, кто тебя вычеркнул. Но войти ты должна сама. Я не понесу тебя через ворота, как вещь, которую забирают у одного дома и относят в другой.

Девочка моргнула.

В её глазах впервые мелькнуло нечто большее, чем страх.

Недоверие.

Живое, упрямое.

Хорошо.

Слепая благодарность страшнее недоверия. Благодарный ребёнок готов быть удобным, лишь бы его не выгнали снова. А недоверчивый ещё помнит, что у него есть собственная воля.

— А если они скажут, что я должна вернуться? — спросила Мирана.

Голос у неё был тихий, немного хриплый от усталости, но слова прозвучали ясно.

— Тогда я спрошу, кто дал им право решать за тебя.

— Они покажут печать.

— Я тоже.

Девочка посмотрела на её запястье.

Белая ветвь светилась сквозь рукав.

— Ваша печать белая.

— Похоже на то.

— Белые печати не забирают?

Вопрос был странным. Слишком конкретным. Но за спиной уже громче стучали копыта, и времени не хватало.

— Не сегодня, — сказала Виоланта. — И не у меня.

Мирана сделала шаг.

Потом второй.

Когда она пересекла линию ворот, старый металл дрогнул. По трём незамкнутым кольцам прошёл белый огонь, не обжигающий и не резкий. Он скользнул по створкам, по каменным столбам, по мокрой траве под ногами девочки и остановился на её тусклом драконьем знаке.

Мирана тихо вскрикнула.

Виоланта сразу протянула руку, но девочка не отшатнулась. Знак на её запястье вспыхнул на один миг — не золотом Верров, нет. Скорее серым светом, будто сквозь толстый слой пепла пробилась искра.

И тут же снова погас.

За воротами кто-то резко натянул поводья.

Факелы остановились у самой дороги.

— Именем Дома Верр, открыть ворота!

Агата вздохнула.

— Какой нетерпеливый голос. Даже не постучал прилично.

Виоланта поднялась.

У ворот стояли трое всадников. Двое в дорожной форме Верров, третий — в чёрном плаще с золотой застёжкой родового распорядителя. Лицо у него было узкое, сухое, с длинным носом и тонкими губами, созданными, казалось, специально для приказов, которые неприятно слушать. Виоланта видела его во дворце. Кажется, его звали Эдрик Сомм. Один из тех людей Ровены, которые никогда не занимали главных мест, но всегда оказывались рядом, когда нужно было кого-то выселить, закрыть, перевести, вычеркнуть.

Он спешился, держа в руке свернутый приказ с печатью Верров.

— Леди Виоланта.

— Рейн, — сказала она.

Сомм замер, будто сама необходимость произнести её девичье имя показалась ему оскорбительной.

— Госпожа Рейн, — поправился он с заметным усилием. — Вы приняли в своё владение лицо, находящееся под опекой Дома Верр.

Мирана сжалась за спиной Виоланты.

Не спряталась полностью.

Но стала меньше.

Это Виоланте не понравилось ещё больше.

— Лицо? — спросила она.

— Несовершеннолетняя воспитанница дальнего крыла.

— У неё есть имя.

Сомм скользнул взглядом к девочке.

— Временное бытовое обращение не имеет юридической силы.

Агата тихо произнесла:

— Вот за такие фразы старые дома и начинают скрипеть по ночам.

Сомм услышал, но сделал вид, что нет. Такие люди всегда умели не слышать тех, кого считали ниже себя. Особенно если боялись, что ответить будет нечем.

— Я уполномочен вернуть воспитанницу в дом Верров до выяснения обстоятельств её самовольного ухода, — продолжил он.

— Кем уполномочены?

— Леди Ровеной Верр.

Виоланта позволила паузе повиснуть.

— Не главой рода?

Сомм поджал губы.

— Леди Ровена действует в интересах стабильности рода.

— Это не ответ.

— Лорд Дамиан занят родовой бедой.

— Очень удобное время для похищения ребёнка обратно.

Один из стражей беспокойно шевельнулся в седле. Второй опустил факел чуть ниже. Сомм побледнел от возмущения.

— Вы не вправе употреблять подобные слова.

— Зато вы вправе употреблять слово «лицо» о девочке, которая стоит в двух шагах и всё слышит?

Мирана за её спиной едва слышно вдохнула.

Сомм посмотрел на ребёнка раздражённо, будто та была не пострадавшей, а неудобной уликой.

— Эта девочка не имеет подтверждённого имени, признанной ветви и права находиться в Доме печатей.

Дом отозвался.

Не громко. Где-то за спиной, в глубине подъездной аллеи, скрипнула дверь. Потом другая. Потом по фасаду пробежал тонкий белый свет, такой же, как раньше в холле. Старые стены словно не любили, когда у их ворот произносили ложь слишком уверенно.

Сомм заметил свет.

И замолчал.

Виоланта чуть повернула голову.

— Тихон.

Старик выступил вперёд, держа фонарь обеими руками.

— Да, госпожа.

— Ты говорил, что месяц назад пришёл запрет не впускать детей со спорными печатями.

— Говорил.

— Кто привёз?

Тихон посмотрел на Сомма.

Распорядитель сжал приказ в пальцах.

— Я, госпожа.

— Прекрасно, — сказала Виоланта. — Значит, вы подтвердите, что Дом Верр заранее ждал появления таких детей у моих ворот.

Сомм понял ловушку.

— Я подтвержу только то, что леди Ровена заботилась о предотвращении незаконных притязаний на родовую силу.

— Со стороны восьмилетних девочек?

Мирана вдруг сказала:

— Мне девять.

Все повернулись к ней.

Девочка стояла в раскрытых воротах, с узелком в одной руке и мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Голос её дрожал, но подбородок был поднят. Виоланта почему-то почувствовала гордость так резко, будто речь шла о её собственной крови.

— Девять, — повторила она. — Прошу прощения.

Мирана кивнула очень серьёзно, как маленькая леди на приёме, хотя на ногах у неё были стоптанные башмачки, а плащ висел мешком.

Сомм раздражённо шагнул к воротам.

— Довольно. По распоряжению леди Ровены девочка должна быть возвращена до рассвета.

Дом ударил светом.

Ворота не закрылись, но перед Соммом поднялась тонкая белая линия, отсекая его от внутренней стороны. Не стена. Не решётка. Просто граница, которую он, судя по лицу, внезапно не смог переступить.

— Что это? — процедил он.

Агата посмотрела с интересом.

— Воспитание.

— Снимите это.

— Я? — Виоланта подняла брови. — А я думала, Дом печатей мёртв.

Сомм резко развернул приказ.

— Если вы не выдадите воспитанницу добровольно, Совет будет уведомлён о нарушении опекунского права.

— Уведомите.

— Вы только сегодня получили владение. У вас нет открытого хозяйского круга.

— Тогда, возможно, именно сегодня самое время его открыть.

Сомм усмехнулся.

— С ребёнком неизвестного происхождения? Вы рискуете, госпожа Рейн. Дом печатей не игрушка для оскорблённой бывшей жены.

Это было первое слово, которое действительно попало.

Бывшей.

Виоланта ощутила, как внутри поднялась боль — не новая, но ещё горячая. Ещё утром она стояла под взглядами Совета. Ещё утром Дамиан произносил холодные слова, а Ровена раскладывала её жизнь на удобные части. Ещё утром её пытались сделать женщиной, чьё главное определение — оставленная.

Сомм хотел вернуть её туда.

В это слово.

В эту роль.

Она могла ответить резко, красиво, с достоинством. Могла поставить его на место так, чтобы Агата потом одобрительно фыркнула. Но за её спиной стояла Мирана. Девочка, которую называли лицом, воспитанницей, спорной печатью, временным обращением.

Не сейчас.

Сейчас важнее было не выиграть словесную дуэль, а показать ребёнку, что чужое определение не становится правдой только потому, что произнесено уверенным взрослым.

— Вы правы только в одном, — сказала Виоланта. — Дом печатей не игрушка. Поэтому вам лучше не махать перед ним чужим приказом.

Сомм сделал ещё шаг и снова упёрся в белую линию. Та вспыхнула ярче.

Лошадь одного из стражей тревожно переступила.

— Господин распорядитель, — тихо сказал страж. — Может, дождёмся лорда Дамиана?

Сомм резко повернулся к нему.

— Вам приказано сопровождать, не советовать.

— Мне приказано не вступать в конфликт с Домом печатей без прямого распоряжения главы, — неожиданно ответил страж.

Виоланта впервые посмотрела на него внимательнее. Молодой. Темноволосый. Тот самый, кажется, что однажды открывал ей дверь в дальний архив Верров и отвёл глаза, когда писарь сказал, что леди Ровена не велела выдавать книги. Тогда он промолчал. Теперь не промолчал.

Маленькие трещины в старом порядке редко выглядели героически. Но с них начинался обвал.

Сомм понял, что силой сейчас не возьмёт.

— Это не закончено, — сказал он Виоланте.

— Конечно. Правда редко заканчивается у ворот.

Он сел в седло, но перед тем как развернуть коня, посмотрел на Мирану.

— Ты пожалеешь, девочка. Дом Верр не любит неблагодарных.

Мирана побледнела.

Виоланта шагнула так, что закрыла её собой.

— Дом Верр сегодня вообще многого не любит. Насколько я слышала, даже собственный кристалл.

Сомм дёрнул поводья.

Лошади развернулись, факелы качнулись, и вскоре свет стал удаляться по дороге. Не исчез совсем. Остановился вдалеке, у поворота старого тракта. Значит, они не уехали. Ждали.

Или сторожили.

Агата хмыкнула.

— Прекрасно. У нас первая ночь, первый ребёнок, первые преследователи и ни одной исправной задвижки на кухонной двери.

— Задвижка подождёт, — сказала Виоланта.

— Она так не думает.

Мирана вдруг тихо спросила:

— Вы меня не отдадите?

Виоланта повернулась к ней.

Девочка всё ещё держалась прямо, но пальцы сжимали узелок так сильно, что костяшки побелели.

— Нет.

— Даже если он вернётся с лордом Дамианом?

Имя бывшего мужа легло между ними неожиданно тяжело.

Виоланта не стала отвечать сразу.

Дети слишком хорошо слышат ложь, особенно те, кому взрослые часто врали ради их же «пользы».

— Если лорд Дамиан приедет, — сказала она, — он будет говорить со мной. Не распоряжаться тобой.

— Он глава Верров.

— А я хозяйка Дома печатей.

— Но вы только сегодня.

— Да. Значит, начнём с простого: в моём доме детей не выдают по приказам, написанным без их имени.

Мирана долго смотрела на неё.

Потом очень медленно кивнула.

Агата подошла ближе и, не спрашивая разрешения, накинула на девочку свою тёплую шаль.

— Пойдём внутрь. У тебя нос красный, руки ледяные, а Полина, если не ошибаюсь, уже поставила кашу так, будто собирается накормить весь Совет и наказать его добавкой.

— Я не голодная, — быстро сказала Мирана.

В ту же секунду у неё заурчало в животе.

Ярик, всё это время стоявший у крыльца босой и с открытым ртом, прыснул, но тут же сделал вид, что кашляет.

Мирана покраснела.

— Это не я.

— Конечно, — сухо сказала Агата. — Это в тебе возмутилась справедливость.

Виоланта неожиданно улыбнулась.

Дом за их спинами открыл входную дверь шире.

Сам.

Полина встретила их в холле с одеялом, полотенцем и выражением лица женщины, которая одновременно испугана, виновата, решительна и уже мысленно переставила на кухне ещё одну миску.

— Госпожа?

— Это Мирана, — сказала Виоланта. — Она останется.

Полина быстро присела перед девочкой.

— Здравствуй, Мирана. Меня зовут Полина. Сейчас найдём тебе сухие чулки и что-нибудь поесть.

Мирана насторожилась.

— Я могу работать.

Полина замерла.

— Что?

— За еду. Я могу мыть пол, носить дрова, чистить подсвечники, переписывать простые строки, если не быстро. Я не буду мешать.

Тишина стала острее ножа.

Виоланта увидела, как у Полины дрогнули губы, как Тихон отвернулся, как Агата прикрыла глаза. Ярик перестал улыбаться.