ЭЛИОН

Глава 11. Праздник Урожая, или Как посёлок танцует за день до конца привычного мира

Экспедиция должна была выйти на рассвете. Но у Меридиана, как у всякого живого организма, были свои неписаные законы, и один из них гласил: даже если завтра случится конец света, сегодня вечером всё равно будет Праздник Урожая, потому что вьюн уже собран, рыба навялена, а козёл соседа наконец-то на один вечер замолчит, объевшись оставшейся с лета брагой из перебродившего сока лоз, которую ему втихую скармливали местные подростки в качестве многолетней традиции.

Праздник Урожая справляли на пятидесятом этаже — единственном во всей башне, где перекрытия были достаточно широкими и достаточно прочными, чтобы вместить сразу два народа, четыре козы, четырнадцать факелов и одного волка, временно забывшего о своей тревоге ради миски печёной тыквы (тыкву, к слову, вывели из полудиких остатков старых огородных сортов, и она давно превратилась в местный деликатес размером с хорошую бочку).

Тётушка Хава, как всегда, заведовала главным столом — не потому, что была лучшей поварихой посёлка (таковой негласно считалась соседка Аграфена, чьи лепёшки на вьюновом масле снились людям неделями), а потому, что только Хава умела так расставить угощения, чтобы за столом ни разу не пересеклись поругавшиеся соседи. Это было отдельное, никем не признанное, но абсолютно реальное искусство дипломатии, которому позавидовал бы любой совет старейшин.

— Опять ты плюшки к дальнему концу поставила, — проворчал дед Прохор, протискиваясь к столу.

— Потому что рядом с плюшками сидит вдова Гликерия, а ты с ней третий год не разговариваешь из-за козы, — невозмутимо ответила Хава.

— Так коза-то её ко мне в огород лазила!

— А ты её за это гонял метлой по всей улице, и весь посёлок над вами полгода смеялся. Мир, дед Прохор, дороже принципов.

Дед Прохор что-то проворчал про капусту, которая, в отличие от людей, никогда не лезет в чужой огород, и отошёл к дальнему концу стола — впрочем, не забыв прихватить плюшку.

На середине этажа, там, где перекрытия были расчищены под танцевальную площадку, собирался оркестр — если это громкое слово вообще применимо к трём инструментам и одному энтузиасту. Кай, разумеется, был среди них — на этот раз не с чинённой электрогитарой (для неё пока не нашлось подходящей батареи, способной пережить праздничную ночь), а с обычной, деревянной, доставшейся от деда его ученика Финна. Финн отбивал ритм на самодельном барабане из бочки, безбожно путая такт, но с таким искренним удовольствием, что никто не решался его поправить. Третьим был старый Гаврило с реки — тот самый хранитель секретного рыбного рецепта, — который неожиданно оказался виртуозом на костяной свирели и явно наслаждался всеобщим изумлением по этому поводу.

— Гаврило, ты рецепт рыбы дашь наконец или так и помрёшь со свирелью в зубах, унося тайну в могилу? — крикнул кто-то из толпы.

— Помру! — весело откликнулся старик, не переставая играть. — Рецепт свирели, так и быть, отдам внукам. А рыба — моя!

Смех прокатился по этажу. Глядя на танцующих людей и эльфов вперемешку, на детей, гоняющихся друг за другом между факелами, на деда Прохора, украдкой сующего плюшку недовольной вдове Гликерии, легко было забыть, что где-то под этой самой землёй лежит завёрнутый в тряпку тёмный брусок, всё ещё пульсирующий алым.

Аэлия стояла чуть в стороне, наблюдая за танцем, когда к ней подошла Ирвен.

— Завтра вы уходите, — сказала эльфийка не то с вопросом, не то с сожалением.

— Завтра.

— Мне страшно за вас. Мне вообще стало страшно в последние дни — впервые за всю мою жизнь, а я, между прочим, прожила уже сто двадцать лет, из них сто без единого страшного сна.

— Знаешь, что мне сказал Лиор? — Аэлия улыбнулась, хотя улыбка получилась грустной. — Что страх — это просто память, которая наконец решила проснуться. Может, и твой сон — не предвестие беды, а что-то, что твоё тело помнит из тех времён, когда оно ещё было человеческим.

Ирвен вздрогнула — эта мысль явно никогда не приходила ей в голову, и, судя по лицу, пугала едва ли не больше самого страшного сна.

Тем временем в другом конце этажа, вдали от музыки, Тэлан стоял у окна вместе с Ронвелем — одним из своих людей, отвечавших за охрану верхних мостов. Праздник его не радовал.

— Гонец готов? — тихо спросил он, не поворачивая головы.

— Готов, Тэлан. Дойдёт до реки к утру.

— Пусть передаст отделившимся семьям то, о чём мы говорили. Если Лиор и его свита принесут из города беду, я не хочу, чтобы наш народ узнал об этом последним.

— А если они не найдут ничего страшного? — Ронвель замялся. — Если это просто старая машина, ничего больше?

— Тогда я буду только рад ошибиться, — ответил Тэлан, и в его голосе прозвучала не злоба, а неподдельная, застарелая усталость. — Но я не проживу тысячу лет спокойствия только для того, чтобы на старости лет узнать: оно было построено на песке, а мой сын погиб, охраняя песчаный замок. Праздник же тем временем набирал силу. В какой-то момент кто-то — по общей версии, дед Прохор, хотя сам он это категорически отрицал до конца своих дней, — предложил устроить традиционное состязание «Кто дальше плюнет вишнёвую косточку с балкона», и следующие полчаса даже самые серьёзные жители посёлка, включая мать Миры, увлечённо мерили полёт косточек шагами, споря о честности замера.

Мира танцевала до упаду вместе с Финном, оба то и дело сбиваясь с ритма барабана, но искренне этому радуясь. Сумрак сидел рядом со сценой, положив морду на лапы, и время от времени тревожно поглядывал в сторону, туда, где под полом башни начиналась тьма подземных тоннелей — единственное существо на празднике, которое ни на минуту не забывало о завтрашнем дне.

Кай, отложив на минуту гитару, подсел к Лиору, который весь вечер простоял у дальней стены, не участвуя в общем веселье.

— Не танцуешь?

— Я танцевал последний раз четыреста лет назад, — усмехнулся хранитель. — На свадьбе твоего… — он замялся, будто хотел сказать что-то другое, но передумал, — на одной свадьбе, очень давно.

— Хочешь, научу заново? Разучился, наверное, за четыреста лет.

— Не сегодня, Кай. Сегодня я просто хочу посмотреть, как танцует посёлок, который завтра, возможно, никогда больше не будет прежним.

Праздник закончился далеко за полночь — под конец даже Тэлан со своими людьми молча вернулся к общему столу, будто на один вечер решил дать своим страхам передышку, а музыканты, окончательно сбившись со всех возможных тактов, доиграли последнюю мелодию уже почти шёпотом, чтобы не разбудить уснувших на руках у родителей детей.

А на рассвете, как и было решено, пятеро путников — считая волка — вышли из ворот башни туда, где начинался мёртвый асфальт Старого города.

Глава 12. Спуск в Старый город

Идти решили не по затопленным тоннелям метро — Лиор настоял, чтобы первую часть пути они проделали поверху, через руины. Он утвердительно заявил, что в подземных коммуникациях сейчас может быть слишком нестабильный «фон», не объяснив, впрочем, что именно имеет в виду под этим словом; Кай, шедший рядом, минут десять пытался выведать значение термина, но добился только того, что Лиор с полной серьёзностью предложил ему считать это «эльфийской метеорологией» — наукой не менее точной, чем человеческая, просто измеряющей другие вещи.

Старый город открывался перед ними во всём своём жутком и величественном молчании. Первые несколько километров лес ещё пытался бороться с бетоном: из окон вторых и третьих этажей свисали гирлянды дикого винограда, сквозь трещины в асфальте пробивались молоденькие берёзки. Но чем ближе они подбирались к центру, тем сильнее бетон брал верх над зеленью.

Здесь деревья расступались, уступая место гигантским каменным ущельям улиц. На перекрёстках громоздились ржавые остовы автомобилей, намертво сцепленные в вечных заторах — Кай, проходя мимо одной особенно живописной груды металла, не удержался и с самым серьёзным видом произнёс: «Вот она, знаменитая пробка Старого мира. Тысяча лет — а всё стоят, бедолаги, никуда не едут», за что получил от Аэлии подзатыльник и от Миры — заливистый смех, разрядивший тяжёлую тишину развалин лучше любых слов утешения.

Мира шла впереди, держась за густую шерсть Сумрака.

— Кай, смотри! — шептала она, указывая на выцветший щит на высоте десятого этажа, где изображена была улыбающаяся семья в ярко-жёлтых одеждах. — Они выглядят такими счастливыми. Они совсем как мы!

— Они и были как мы, Мира, — тихо ответил Кай. — Только их было в миллион раз больше.

Лиор шёл замыкающим, и с каждым шагом вглубь мёртвого мегаполиса его плечи опускались всё ниже, будто на них давил невидимый груз. Аэлия заметила, как хранитель всматривается в каждый перекрёсток, будто узнавая места, где тысячи лет назад звучал смех и кипела жизнь. К полудню они вышли на гигантскую площадь. В самом её центре возвышалось здание — монолитный куб из тёмно-серого гранита без единого окна на нижних этажах.

— Мы пришли, — Кай сверился с проекцией прибора. — Точка на карте указывает прямо под фундамент этого здания.

Лиор остановился у подножия гранитной лестницы и поднял глаза на выцветшую надпись над главным входом:

— Это Главный корпус Института Симбиоза, — произнёс он. — Именно отсюда тысячу лет назад начался отсчёт новой эпохи.

Глава 13. Клуб под землёй

Вход внутрь здания был намертво завален. Целый час они обходили куб по периметру, пока Сумрак не начал отчаянно разгребать лапами кучу мусора у решётки вентиляционной шахты.

— Здесь! — Кай опустился на колени, подсвечивая щель фонарём. — Бетонная плита просела, но за ней есть ход.

Один за другим они втиснулись в узкий лаз и, преодолев метры осыпающейся вентиляции, спустились по ржавой лестнице в пространство, никак не похожее на строгие лаборатории учёных: огромный, двухъярусный подземный зал с кожаными диванами, превратившимися в труху, покосившейся барной стойкой и завалившейся набок сценой.

— Это же… подземный музыкальный клуб, — выдохнул Кай, трогая пальцами медную струну, торчащую из разбитого комбика. — Настоящий клуб!

— Не просто клуб, — поправил Лиор. — Это было бомбоубежище, переоборудованное под заведение для молодёжи. Когда на поверхности начались первые сбои, сотни людей бежали сюда, под землю.

Мира осторожно подошла к сцене. Там, среди обломков микрофонных стоек, лежало устройство, похожее на то, что нашла Аэлия, но крупнее, горящее ровным синеватым светом.

Кай коснулся сенсорной панели.

Зал заполнился треском статики. Из сохранившихся колонок прорвался женский голос — искажённый, но четкий:

— «...Запись номер сорок семь. Если кто-то слышит этот аудиопротокол… Программа „Семя“ была запущена сегодня в 03:00 ночи. Мы не рассчитали мощность импульса. Мы хотели спасти биосферу Земли, мы хотели дать человечеству новый вид… но мы не спросили их согласия. Простите нас…»

Звук оборвался щелчком. Подземный клуб снова погрузился в звенящую тишину. [Продолжение следует: Лиор наконец расскажет всю правду о Великом Исчезновении, Кай узнает мелодию своего детства, а тем временем гонец Тэлана достигнет реки]

Глава 14. Колыбельная

Эхо женского голоса из записи ещё долго висело под сводами подземного клуба, а никто из четверых не спешил его нарушить. Мира стояла у сцены, вцепившись в шерсть Сумрака. Волк не рычал и не скулил — он просто застыл, как каменный, глядя на угасшую панель.

Аэлия первой нашла в себе силы заговорить.

— «Программа „Семя“»… «Мы хотели дать человечеству новый вид»… Лиор. Что это значит?

Лиор не ответил. Он смотрел на разбитый проигрыватель у края сцены — на ту самую бобину с плёнкой, которую Кай тронул чуть раньше и отложил, не додумав. Теперь Кай снова подошёл к аппарату и осторожно крутанул маховик вручную, потому что молчание давило сильнее любого звука, а тишина в этом месте, кажется, была последним, чего им всем сейчас хотелось.

Из встроенного динамика вырвался слабый, прерывистый звук. Чистая, невероятно простая колыбельная мелодия, сыгранная на одинокой акустической гитаре.

Кай застыл. Он знал эту мелодию. Не приблизительно, не «что-то похожее», а именно её, ноту в ноту — так, как знают вещь, которую слышали тысячу раз в темноте, засыпая, ещё до того, как научились разбирать слова.

— Кай? — тревожно позвала Аэлия. — Что с тобой?

— Эту песню пела мне мать, — сказал он не сразу, будто пробуя слова на вкус и не веря им. — А ей — её отец. Наш род хранил эту мелодию десять поколений. Мы думали, это просто семейная напевка, без слов, без названия. Просто то, что поют перед сном.

Он поднял взгляд на Лиора.

— Мой прадед был здесь? В этом клубе?

Лиор долго молчал, вглядываясь в лицо Кая — в разлёт бровей, в упрямый подбородок.

— В ту ночь, — сказал он наконец, — из этого зала вырвалась горстка людей. Их вёл молодой музыкант с гитарой за плечом. Они успели закрыться защитными экранами до того, как импульс накрыл город целиком — он лишь слегка задел их, забрал часть технологии, но оставил человеческую суть и память. Они ушли на седьмой этаж «Меридиана» и стали первыми из вашего человеческого рода.

Кай медленно опустился на край сцены. Он не плакал — просто сидел, глядя в одну точку, будто десять поколений семейной колыбельной вдруг обрели вес, который нужно было ещё научиться нести. Мира тихо подошла и села рядом, прижавшись плечом к его плечу. Она не знала, что сказать, и не пыталась. Иногда достаточно просто сидеть рядом.

— Лиор, — снова заговорила Аэлия, уже тише. — Расскажи нам всё. Не по кускам. Мы прошли через мёртвый город не за загадками.

Хранитель опустился на перевёрнутый бочонок — так же, как когда-то Аэлия в мастерской Кая, будто эта поза сама по себе была позой признания.

— Мы, эльфы, существовали и до той ночи, — начал он. — Но нас было мало. Мы жили в глубоких лесах, скрываясь от дыма и машин. Вы, люди, считали нас сказкой.

— Легендой, — тихо поправил Кай, не поднимая головы.

— Пусть легендой. Но учёные из этого Института нас нашли.

— Как? — спросила Аэлия. — Вы же прятались веками.

— Не знаю, — качнул головой Лиор. — Меня тогда ещё не было среди тех, кто вёл с ними дела. Знаю только, что однажды в лесу появились чужие люди с приборами, и с этого дня наш народ перестал быть тайной.

— И что они хотели? — Кай наконец поднял взгляд.

— Изучить нас. Нашу кровь, наши тела. — Лиор помолчал, будто подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание. — Они поняли, что мы не болеем их болезнями. Что живём столетиями. Что чувствуем то, что растёт вокруг, будто наши тела с рождения настроены на одну частоту с лесом.

— Настроены, — повторила Мира. — Как это?

— Как радиоприёмник, который наконец поймал сигнал, а не тишину, — Лиор слабо улыбнулся ей, впервые за вечер. — Мне нравится это сравнение Кая, хоть я и не всё в нём понимаю.

— А Старый мир? — не выдержала Аэлия. — При чём здесь он?

— Он умирал, — ответил Лиор. — Не от нас — от самого себя: от собственных отходов, от собственных войн. И кто-то в этом Институте решил, что раз наши тела умеют жить в согласии с землёй, а ваши — нет, значит, нужно сделать все тела такими же.

— Всё человечество? — Кай медленно выдохнул. — Разом?

— Разом, — подтвердил Лиор. — Одним импульсом. Био-волновым — так это называлось в записях, которые я видел позже. Не оружием. Сигналом. Тем же самым, каким сегодня меняют семя, чтобы оно проросло в засуху, только вместо семени была кровь миллиардов людей.

Он замолчал, и в этом молчании было куда больше, чем в любых объяснённых словах.

— И он сработал, — тихо закончила за него Аэлия. — Раз мы здесь. — Он сработал. И он же забрал память. Те, кто выжил, проснулись под кронами с острыми ушами и новой связью с лесом — не помня ни заводов, ни городов, ни собственных имён из прошлой жизни.

— Почему именно память? — тихо спросил Кай. — Если они хотели просто изменить тело, зачем стирать разум?

Лиор долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец, и в этом признании было куда больше горечи, чем во всём, что он говорил до этого. — Тысячу лет я думал, что это было частью замысла — цена, которую заплатили сознательно. Но с той самой ночи в записи в этой комнате я слышал слово «ошибка» чаще, чем слово «план». Может быть, стереть память вообще не входило в их намерения. Может быть, это то, что сломалось.

Тишина в зале стала совсем другой — не выжидательной, а тяжёлой, как будто воздух и сам хотел, чтобы его не тревожили.

Аэлия смотрела на свои руки — на длинные пальцы, на светлую кожу — и что-то в её лице медленно рушилось, как рушится дом, который всю жизнь считали построенным на камне, а он, оказывается, стоял на воде.

— Значит, «исконных эльфов» никогда не было, — сказала она наконец. — Мы все — переделанные вы.

— Или вы все — несостоявшиеся мы, — тихо возразил Лиор. — Смотря с какой стороны считать. Никто не ответил. Фраза повисла в воздухе и осталась там — слишком большая, чтобы её можно было принять или опровергнуть за один вечер, за одну главу чьей-то жизни. Вы не вымерли, люди. Вы просто стали ими. А они — просто остались вами, только забыли об этом.

Мира подняла голову.

— А почему тогда не все стали эльфами? Почему остались люди?

— Импульс не был совершенен, — ответил хранитель. — Часть людей оказалась в этот момент под защитой — толстые стены, экранированные подвалы, случайность. Их тела получили лишь долю сигнала: достаточно, чтобы что-то в них изменилось навсегда, но недостаточно, чтобы стереть память и перестроить кровь целиком. Твой прадед, Кай, спасся именно так. Он не убежал от импульса — импульс его почти не тронул.

— «Почти», — повторил Кай. — Что значит «почти»?

Лиор не успел ответить. Мира вдруг вздрогнула — на долю секунды раньше, чем Сумрак вскинул голову, — будто что-то тонкое и почти неслышное коснулось её прежде, чем волк успел зарычать. Она сама не поняла, что это было: не звук, а скорее ощущение звука, прошедшее сквозь неё, как холодок по коже. А затем Сумрак глухо, утробно зарычал — не на людей, не на эльфов, а в сторону тёмного коридора за барной стойкой, откуда доносился едва слышный, тонкий звук — не механический скрежет, а что-то похожее на пение, вплетённое в шелест, будто где-то там, в темноте, спал ещё не проснувшийся ветер.

— Что это? — Аэлия резко поднялась.

Мира промолчала. Никто не заметил, что она вздрогнула раньше волка, и она сама не собиралась об этом рассказывать — не потому, что боялась, а потому, что не знала, как объяснить то, чему не было названия.

Лиор медленно повернул голову туда же, куда смотрел волк, и на его лице впервые за весь разговор проступило не сожаление, а настоящая, ничем не прикрытая тревога.

— Это оттуда же, — тихо сказал он, — куда всё это время шёл сигнал. Мы ещё не дошли до конца, дети. Мы только дошли до первой двери.

Глава 15. Ночь на сцене

Идти дальше в ту ночь не было сил ни у кого — не физических, а тех самых, которые кончаются быстрее, чем ноги. Лиор молча кивнул на сцену, будто это было самое естественное решение на свете: заночевать среди обломков микрофонных стоек, там, где тысячу лет назад звучала музыка для живых людей, а теперь звучала запись голоса, которого давно не стало.

Мира уснула первой, свернувшись калачиком у тёплого бока Сумрака — тот, устав тревожиться, тоже наконец задремал, то и дело подёргивая лапами, будто во сне продолжал бежать за кем-то по тёмным коридорам. Лиор сидел чуть в стороне, привалившись спиной к остову колонки, и, кажется, тоже спал — хотя с хранителем леса никогда нельзя было сказать наверняка: закрытые глаза у него иногда означали сон, а иногда — просто нежелание отвечать на вопросы ещё какое-то время.

Кай и Аэлия остались вдвоём у края сцены — не потому, что так сложились обстоятельства, а потому, что обоим было одинаково не по себе засыпать сразу после того, как рухнул весь понятный им мир.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала Аэлия, глядя в темноту зала. — Я весь этот год слушала, как ты рассказываешь про Старый мир, про людей, про то, какими они были. И мне казалось — это твоя история, не моя. Я слушала как гостья. А теперь оказывается, что это моя история тоже. Просто я забыла её первой.

Кай не сразу нашёл, что ответить. Он вертел в руках маленький кусок медной проволоки — не потому, что собирался что-то из неё сделать, а потому, что рукам нужно было чем-то заниматься, пока голова пыталась уложить в себя события вечера.

— А мне кажется странным другое, — сказал он наконец. — Всю жизнь я гордился тем, что мой род — люди, которые не поддались. Которые сохранили себя. А теперь выходит, что мы не сохранили себя — нас просто не долечили. Мой прадед — не герой, который выстоял. Он — недоделанный эльф.

— Не говори так.

— А как говорить? — Кай впервые за вечер повысил голос, и Лиор у колонки, кажется, слегка пошевелился, хотя глаз не открыл. — Аэлия, вся моя семья десять поколений хранила эту колыбельную, как святыню. Как доказательство, что мы — настоящие, прежние, неизменные. А оказалось, что и мы — просто другая версия одного и того же эксперимента, только версия, в которой что-то не докрутили.

Аэлия долго молчала, глядя не на него, а куда-то вглубь тёмного зала.

— Знаешь, а я всю жизнь стеснялась своей семьи, — сказала она наконец. — Мои родители — хранители трав, гордые до невозможности. Для них человеческая техника — это грязь Старого мира, а я вечно торчу в твоей мастерской, копаюсь в железе, будто мне мало собственной, чистой, правильной эльфийской жизни. Я думала, что чем-то отличаюсь от них. Хуже я, или лучше — не важно, главное, что отличаюсь.

— И что теперь?

— А теперь оказывается, что разницы никогда и не было. Я не хуже и не лучше своих родителей, потому что мы с ними — то же самое, что мы с тобой. Один и тот же материал, просто по-разному использованный.

Она вдруг тихо, невесело рассмеялась.

— Знаешь, что самое смешное? Тэлан всю жизнь называл вас, людей, «недоделанными нами». А оказывается, недоделанные — это мы. Просто в другую сторону.

— Не рассказывай ему об этом, — так же тихо усмехнулся Кай. — А то он либо умрёт от разрыва сердца, либо объявит войну самому себе.

Это была первая за вечер шутка, и оба почувствовали, до чего сильно в ней нуждались — не потому, что смешно, а потому, что после долгого напряжения смех работает как выдох, без которого нельзя вдохнуть заново.

— Кай, — сказала Аэлия уже серьёзнее, помолчав. — А что, если мы — ты и я — на самом деле не такие уж разные, как думали все вокруг? Может, поэтому мне всегда было легче с тобой, чем со своими.

Кай посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел, кажется, впервые за весь этот долгий, тяжёлый день.

— Может, и поэтому, — сказал он тихо. — А может, просто потому, что ты — Аэлия, а я — Кай, и дело не в народах вообще, а в том, что нам двоим спокойно молчать рядом, даже когда весь мир только что перевернулся.

Она не ответила, но пересела чуть ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы их плечи соприкоснулись. Так они и просидели ещё какое-то время: не говоря больше ничего, слушая тишину подземного клуба, в которой давно умолкла музыка, но, кажется, впервые за тысячу лет снова кто-то её слушал.

Лиор, так и не открывший глаз, позволил себе едва заметную улыбку. Он смотрел на них — вернее, слушал, потому что глаза так и не открыл, — и впервые за долгий вечер не чувствовал никакой нужды вмешиваться, что-то объяснять или чего-то бояться. Мире в эту ночь снилась музыка — не та колыбельная, не мелодия из проигрывателя, а что-то совсем другое, без слов и без формы, будто где-то очень глубоко под землёй тихо гудела огромная струна. Утром она не вспомнит ни звука, только смутное, необъяснимое ощущение, что всю ночь что-то тихо пело для неё одной.

В эти же самые часы, далеко наверху, на пятидесятом этаже башни «Меридиан», где ещё пахло вчерашней брагой и потухшими факелами праздника, гонец Тэлана, обгоняя рассвет, добрался наконец до реки. Отделившиеся семьи, разбуженные среди ночи, слушали его молча. Старик Гаврило дослушал до конца, не проронив ни слова, затем медленно поднялся, взял со стены свою костяную свирель — ту самую, с которой не расставался даже во сне, — и, не говоря ни слова, убрал её в дальний сундук, туда, где хранил вещи, которые не собирался доставать в ближайшее время.

Глава 16. Дверь

Мира проснулась раньше остальных — не от звука, а от его отсутствия. Всю ночь ей снилось что-то похожее на музыку без мелодии, а сейчас, открыв глаза в полумраке подземного клуба, она вдруг поняла, что этот звук никуда не делся. Он просто перестал быть сном.

Она села, прислушиваясь. Сумрак уже не спал — его уши стояли торчком, а нос был направлен туда же, куда вчера, в сторону тёмного коридора за барной стойкой. — Вы тоже это слышите? — тихо спросила Мира, будя остальных не словами, а самим фактом того, что не спала одна.