Парящие в небесах

— Доминик, — он кивает мне, не снимая фуражки. Лицо у него — будто лимон проглотил. — Рад, что ты живой. Но… ты опять за старое, Дом? Я думал, ты завязал с этими смертельными номерами после того случая в Квисленде.

Мира с любопытством пялится на меня.

— То был несчастный случай, — цежу я, чувствуя, как внутри поднимается старая горечь. — Грэг, скажи, что шар уже вытащили, — я встаю, не обращая внимания на прострел в колене. — Мне надо горелку посмотреть.

Миллер вздыхает и достает блокнот.

— Шар достают. Водолазы работают. Но у нас проблемы, Дом. Серьезные проблемы.

Он переводит взгляд на Миру — та мигом затихает и навостряет уши.

— Трос, — говорит Миллер вполголоса. — Криминалисты осмотрели ту часть троса, что осталась на мосту, и ту, что была на девчонке.

— Он лопнул от перегрузки, — вызывающе звонко встревает Мира. — Этот ваш «пилот» устроил такую болтанку!

— Мисс Ориноко, помолчите, — устало просит Грэг. — Трос не лопнул. Его подрезали.

В приемном покое становится резко слишком тихо. У меня земля уходит из-под ног.

— Надпил на семьдесят процентов. Кислота или химический реагент. Он должен был порваться. Это точно не несчастный случай, Дом. Это либо покушение на нее, — он кивает на Миру, — либо очень изощренная подстава.

Я смотрю на Миру. Вся ее бравада исчезает. Она бледнеет так быстро, что веснушки на носу становятся похожи на брызги грязи.

— Кто-то хотел меня убить? — шепчет она, и в ее глазах впервые мелькает настоящий ужас.

— Мы выясняем, — отрезает Миллер. — И… еще у нас тут жалоба от Мостовой службы, — сержант переводит взгляд на меня, хотя по-прежнему говорит о Мире, — Они утверждают, что девица прыгала без разрешения. А теперь плохие новости для тебя, Эльрой. Ты, как оказалось, вообще не должен был подниматься.

Я хмурюсь.

— У меня был полетный план. Посмотри в базе.

— Я смотрю, Дом. И вижу, что твоя страховка гражданской ответственности… истекла вчера.

Я напрягаюсь. Куда уж хуже?

Холод, который я чувствовал от воды, кажется легким бризом по сравнению с тем, что я ощущаю сейчас. Он прав, конечно. Я надеялся, что оплатил счет на месяц вперед, но ещё сегодня утром понял, что это не так.

Но на всякий случай я беру свой рюкзак и тянусь к карману, где всегда в непромокаемом файле лежит моя кожаная папка с документами. Пусто.

— Черт… Папка. Наверное, она вывалилась в корзину, или…

Я вспоминаю момент удара. Момент, когда я поймал Миру. Момент, когда корзина накренилась. Моя папка могла вылететь? Почему тогда молния рюкзака застегнута? Это я на автомате поправил?

Я перевожу взгляд на Миру. Она стоит, обхватив себя руками, и мелко дрожит. Ее выражение лица странное, и я даже поначалу не могу разгадать, что это. Жалость? Триумф? Нет, что-то другое. Она будто бы что-то знает.

— Сержант, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Страховка должна быть продлена автоматически. Это какая-то ошибка в системе.

— Ошибка или нет, парень, но без действующего полиса этот инцидент переходит из разряда «бывает» в разряд «ты попал на полмиллиона», — Миллер сочувственно кивает головой. — Ущерб мосту, работы по извлечению шара из реки, штраф за создание аварийной ситуации… Твоей конторе «Аэро-Дом» конец. Плюс к тому же, департамент гражданской авиации приостанавливает твою лицензию до окончания расследования. Ты — участник происшествия, которое, возможно, носит криминальный подтекст. Пока мы не проверим и не исключим версию, что это ты специально подстроил аварию ради страховки или саморекламы, не видать тебе неба.

— Что?! — я делаю шаг вперед, и Грэг инстинктивно кладет руку на кобуру. — Ты спятил? Я чуть не погиб! Я спас ее! Какого черта, какая самореклама?

— Процедура, Доминик. Ты знаешь правила. Твой шар был в месте падения.

— У меня весь бизнес рухнет! Заказов на месяц вперед! Свадьбы, туристы!

— Отменишь, — равнодушно бросает Миллер. — И ещё. Вам обоим предписано не покидать штат. А лучше — не выезжать за пределы зоны следствия. Завтра утром вы должны быть в кабинете следователя в Брисбене. Там находится отдел по расследованию авиационных инцидентов.

— В Брисбене? — переспрашивает Мира. — Брисбен в девяти часах езды отсюда!

— В Брисбене, — спокойно подтверждает Миллер. — Плюс ваше дело отнесли к «особо сложным», показания точно будут снимать там.

Миллер захлопывает блокнот.

— Свободны. Пока что.

Он уходит, а я стою и смотрю в стену. Без лицензии я никто. Без шара я банкрот. У меня есть сбережения, но их хватит на пару месяцев аренды ангара и выплат неустоек клиентам. А потом? Потом я буду работать таксистом в Uber?

— Эй, — голос Миры вырывает меня из ступора.

Я поворачиваюсь. Она стоит рядом, босая, в этой нелепой больничной пижаме, прижимая к груди пластиковый пакет с мокрыми вещами, и теперь не кажется такой задиристой. Она кусает губу, и глубокая царапина на ее щеке даже после обработки выглядит так себе.

— Послушай, — тихо говорит она. — Если у тебя проблемы с деньгами…

— Мне не нужны твои советы, — обрываю я ее. — Тебе самой проблем хватает. Я знаю, что твой техник уже дал показания, и, насколько я понимаю, он не собирается брать вину за лопнувший трос на себя.

— Откуда знаешь? — прищуривается Мира.

— Видел записи в блокноте Миллера, — честно отвечаю ей я.

Она бледнеет. Розовый цвет ее волос на фоне мертвенно-бледной кожи кажется теперь не милым, а каким-то болезненным.

— Марк никогда бы… — шепчет она. Потом замолкает на несколько минут и вдруг спрашивает:

— У тебя есть телефон? Кажется, мой вылетел вместе с кошельком и ключами от квартиры и машины.

Я медленно, с наслаждением выдыхаю через нос.

— То есть, ты хочешь сказать, — мой голос звучит обманчиво ласково, — что у тебя нет связи, нет денег и тебе некуда идти?

— Ну, технически у меня есть квартира, — она пытается сохранить остатки достоинства. — Но ключи, скорее всего, на дне реки. А дубликат у хозяйки. Я живу на одном конце Сиднея, а она — на другом.

— Потрясающе.

Я раскрываю свой пакет с влажной одеждой и достаю из кармана джинсов свой телефон в водонепроницаемом чехле. Профессиональная привычка, кстати.

— Вызови такси, — требую я. — У меня нет желания играть в благотворительность.

— Куда? — она разводит руками. — К закрытой двери? И у меня там кот, между прочим. Мистер Зефирка. Его кормить надо. Даже не знаю, что делать.

— Это твои проблемы.

— Слушай, летун! — вспыхивает она. — Меня только что, очень вероятно, пытались убить! Может проявишь хоть каплю человечности?

— Человечность умерла в тот момент, когда твой ботинок встретился с моим коленом.

Я разворачиваюсь и хромаю к выходу. Мне нужно на воздух. Мне нужно оценить ущерб. Мне нужно выпить чего-нибудь крепче кофе, желательно прямо из горла.

На парковке, примерно в восьми минутах ходьбы отсюда стоит моя машина. Единственное, что у меня осталось целым и сухим. Оливер Смит — местный фермер из Северного Ричмонда, с которым у меня договоренность по перегонке моего пикапа «Тойота Хайлакс» до Госфорда, уже, кажется, вечность, ни разу меня не подвел.

Я подхожу к машине, достаю ключи. Руки дрожат, и это бесит. Мой черный, матовый, квадратный как кирпич, надежный как крепость, «Хайлакс» сейчас отправится домой без моей девочки.

— Эй, стой!

Мира со всех ног несется ко мне, шлепая босыми ногами по раскаленному асфальту. Больничная пижама на ней развевается, как парус.

— Ты не можешь бросить меня здесь! — задыхается она. — Мне завтра в Брисбен надо. Как и тебе.

— Давай на автобус. Или позвони из больницы своему парню — пусть заберет.

— Без денег? — она хватает меня за рукав, игнорируя шпильку про парня мимо ушей. — Послушай… Доминик. Пожалуйста.

Я замираю. Это первый раз, когда она назвала меня по имени. У нее глаза на мокром месте.

Я разглядываю этот розовый хаос, ворвавшийся в мою жизнь. Обращаю внимание на то, что она дрожит — хотя на улице двадцать шесть градусов. Если ее взаправду пытались убить, то оставлять ее тут одну — это почти соучастие. А я, черт возьми, не убийца. Я просто мудак.

— Садись, — рычу я, открывая пассажирскую дверь.

Она моргает, не веря своему счастью.

— Правда?

— Садись, пока я не передумал. Но предупреждаю сразу: хоть слово про то, как я вожу, или про музыку, которую я слушаю, или про то, что в салоне кожей пахнет, а не ванилькой, — и, гарантирую, — сразу же пойдешь пешком.

Она ныряет в салон. Я обхожу машину, падаю на водительское сидение и кладу голову на руль.

— Куда мы едем? — тихо спрашивает она.

— Ко мне, — отвечаю я глухо. — Потому что везти тебя за слесарем, который сможет взломать дверь твоей квартиры у меня нет ни сил, ни времени. Сегодня в двадцать два ноль ноль мы выезжаем в Брисбен.

— К тебе? — она оглядывает салон, замечая идеальный порядок: ни пылинки, ни лишних чеков, только карта полетов и бутылка воды. — Надеюсь, ты не маньяк, который делает абажуры из кожи своих жертв?

— Не льсти себе, — я завожу двигатель. Мотор рычит, и этот звук немного успокаивает. — Ты не в моем вкусе. Я люблю женщин, которые не падают с неба. И не выглядят как персонажи из детских раскрасок.

— А я не люблю мужчин, у которых эмоциональный диапазон как у зубочистки, — парирует она, пристегиваясь.

Мы выезжаем с парковки. Госфорд плавится в полуденном зное.

— Кстати, — говорит она через минуту, глядя в окно. — Спасибо.

— За что? За то, что не оставил на парковке?

— За то, что поймал.

Я смотрю на нее в зеркало заднего вида. Она не смотрит на меня. Она разглядывает свои руки, на которых остались красные следы от троса.

— Ты должна мне шар, Мира, — напоминаю я, но уже без прежней злости.

Просто констатирую факт. — Вероятно, мне придется вытрясти из твоих врагов душу, кем бы они ни были.

— Вставай в очередь, — мрачно отзывается она. — Я планирую это сделать первой.

Некоторое, довольно непродолжительное время, мы едем в тишине. Только гул кондиционера и шум города.

Неожиданно мой телефон оживает. Звонок с неизвестного номера.

Включаю громкую связь.

— Эльрой, — говорю я.

Из динамика слышится треск, потом искаженный механический голос:

— Зря ты поймал эту птичку, пилот. Отпусти, пока не поздно.

Связь обрывается. Резко жму на тормоз. Мира вжимается в сиденье.

— Это… — она сглатывает. — Что сейчас было? Тебе угрожают из-за меня?

Пожимаю плечами. Что я могу ей на это ответить? Что, возможно, такими темпами наша поездка в Брисбен может оказаться «веселенькой»?

— Мира? — зову я.

— Что?

— У тебя есть аллергия на собак?

— Нет. А что?

— У меня дома доберман. Его зовут Цербер. И он чужаков не жалует.

— Отлично, — нервно смеется она. — Мы найдем общий язык. Я тоже кусаюсь, когда мне страшно.

— Я заметил.

Мы сворачиваем на трассу ведущую от центра к моему дому в пригороде. Впереди бесконечный день, ночь в пути и неизвестность.

— Знаешь, — поворачивается она ко мне. — Если меня собираются убить, хочу хотя бы поесть. У тебя есть еда? Или ты питаешься солнечным светом и снобизмом?

Я усмехаюсь. Откуда в этой хрупкой девчонке столько огня?

— Бургеры с маринованной свеклой, стейки и вино.

— Пойдет, — кивает она. — Но готовить, чур, буду я. А то ты выглядишь так, будто и воду сожжешь.

— Прям пожар? — коварно приподнимаю бровь.

Мира смущается и молчит. А я смотрю на дорогу и мне вдруг чудится, что я вижу силуэт воздушного шара. Призрак прошлой жизни, в которой где все было просто и понятно.

Глава 4. Мира

Никогда не судите книгу по обложке. Обложка может быть блестящей, как фантик от конфеты, а под ней — целый трактат о военной стратегии. К сожалению, люди в принципе очень часто судят других людей: как только они видят мои розовые волосы, то сразу же думают: «Очередная инфантильная дурочка, пересмотрела аниме». Они не в курсе, что розовый — не цвет наивности, просто не в курсе! Это цвет-предупреждение. Как у ядовитых лягушек Амазонии. Не тронь, иначе парализует нервную систему. Например, южной корробори, которая обитает в горах Нового Южного Уэльса. Маленькая, гладкая, черная, с желтыми яркими полосками, будто игрушечная. Чуть было не потрогала я одну такую в детстве. Спасибо папе, что успел схватить меня раньше, чем я — осуществить свой интересный план. К слову, мой вам совет: если вы в Австралии и хотите дожить хотя бы до ужина, запомните одну заповедь: не лезьте ни к чему, что шевелится, плывет, ползет или валяется без признаков жизни. Особенно последнее — это самый опасный вариант. Если вкратце, ради вашей безопасности повторяю: вообще не прикасайтесь ни к чему в Австралии, и будет вам счастье. Ну или таскайте с собой антидоты на все случаи жизни. Вот и вся наука.

Сижу сейчас на пассажирском сиденье его танка — он называет это машиной — и стараюсь громко не дышать. Внутри салона слишком чисто: ни фантиков от жвачки, ни забытых стаканчиков с кофе, да что там — он, похоже, приборную панель от пыли протирает! Чувствую, если я чихну, сработает система пожаротушения и зальет меня пеной. Однажды я уже сталкивалась с таким типажом мужчин: мы с отцом ехали вместе с его другом, бывшим военным. Там в машине чихать вообще было запрещено под страхом смерти. Шучу, конечно, но атмосфера — та же.

Едем всего минут десять, но сразу за Госфордом начинается настоящая эвкалиптовая глухомань. Тычусь носом в стекло, пытаюсь высмотреть хоть один жилой дом, но вижу только высокие, белесые стволы эвкалиптов, которые тянутся вдоль дороги с обеих сторон. Похоже, мы с головой ухнули прямо в субтропические дебри, и только выжженная солнцем трава напоминает о том, что мы все еще скользим по пригороду.

Кондиционер дует так, что по коже бегут мурашки.

— Тебе не холодно? — спрашивает Доминик, не отрывая взгляда от дороги.

Голос у него — низкий баритон с легкой хрипотцой, вибрирует где-то у меня в груди Это раздражает.

Мужчины с такими голосами обычно продают тебе страховку, которая не покрывает ничего, или разбивают тебе сердце, даже не заметив этого.

— Мне нормально, — лгу я, обнимая себя за плечи. — Я люблю, когда климат-контроль настроен на режим «Это очень бодрит».

Он бросает на меня короткий взгляд. Его глаза синего кобальтового цвета предгрозового неба с каким-то металлическим отблеском сканируют меня так, словно я штрих-код.

— Сарказм — защитная реакция подростков, Мира.

— А занудство — признак ранней старости, Доминик. Сколько тебе? Тридцать два? Такое ощущение, что твой любимый цвет — бежевый. Ты выглядишь как человек, который любит бежевый.

Его пальцы на руле сжимаются чуть сильнее. Костяшки белеют. У него красивые руки, отмечаю я про себя. Крупные, с длинными пальцами и выступающими венами. Я знаю, что под рубашкой — обалденная татуировка крыльев, которая сама по себе уже сводит меня с ума. У него руки пилота. Руки, которые умеют держать контроль. И которые, к моему стыду, совсем недавно держали меня, спасая от смерти.

— Мне нравится бежевый, — сухо отвечает он. — Он практичный. В отличие от… этого.

Он делает неопределенный жест рукой в мою сторону.

— Этого? — я приподнимаю бровь, потому что сейчас на мне до сих пор больничная пижама. — Если ты о моей одежде, в которую была одета ранее, то это называется индивидуальность, Эльрой. Попробуй как-нибудь. Это не больно.

— Я говорю не про одежду. Я говорю про твой… стиль жизни. Прыгать с мостов. Красить волосы в цвет ядерного взрыва на фабрике Барби. Ввязываться в истории с криминалом. Ты ходячая энтропия в человеческом обличье, Мира.

Я отворачиваюсь к окну, за которым теперь проносится бесконечный австралийский буш. Коричневая земля, серо-зеленые деревья, бесконечное синее небо. Красиво и смертельно опасно, как и вся эта ситуация.

— Здесь что, живут только отшельники и лесные феи? — наконец спросила я, не удержавшись. — И вообще, хаос — это единственное честное состояние, — говорю я. — Порядок — это выдумка, таких упырей контроля, как ты, чтобы с ума от страха не съехать.

— Страха перед чем?

— Ну, например, перед тем, что трос может перетереться в любой момент, даже если ты его трижды проверял.

В салоне восстанавливается тишина. И мне почему-то кажется: мы сейчас об одном и том же думаем. Кто меня так люто ненавидит, чтобы хладнокровно испортить страховочную веревку? Кто звонил и наезжал на Эльроя из-за меня?

Под ложечкой начинает сосать. Желудок скручивается в узел, но я держу лицо. Я Мира Ориноко, я прыгала с высоты в пятьдесят метров — а это, между прочим, как шестнадцать этажей! Я сотни раз смотрела страху в глаза. Но тогда страх был моим выбором. А сейчас он выбрал меня сам.

Несколько лет назад я точно также боялась экзамена по прыжкам с тарзанки. Да, если вы вдруг не знали, привет, такой экзамен тоже существует.

— Расскажи мне про своего отца, — внезапно говорит Доминик. Я вздрагиваю.

— С чего такой интерес? Хочешь составить родословную моих психотравм?

— Мне кажется, я о нем слышал. В авиационной тусовке Квисленда и Нового Южного Уэльса все друг друга знают. Фамилия Ориноко редкая. Был один пилот, лет десять назад… Я тогда только начинал. Маркус Ориноко. Частные рейсы на север.

Я впиваюсь ногтями в ладони. Боль отрезвляет.

— Был, — отрезаю я. — Ключевое слово: «был».

— Он разбился?

— Он пропал.

Доминик молчит. Ждет продолжения, но я не собираюсь выворачивать душу перед человеком, который смотрит на меня как на досадную погрешность в своем идеальном графике.

Однажды я уже попробовала откровенно рассказать о себе и своей жизни чужому человеку. Ехала из Брисбена в Сидней на поезде, и, как полагается по этикету в пути, у меня завязалась довольно позитивная беседа с попутчиком. Мужик в лазурного цвета рубашке с пальмами напротив полтора часа терпеливо кивал, жевал бургеры, а потом спросил: «Вы серьезно? А я думал, вы сценарий на мне репетируете. Ну, типа… Вы актриса?». Больше желания повторять подобное, если честно, так и не возникало. От одиночества меня успешно спасают наушники с инди-попом, электропопом и поп-роком.

— Он улетел и не вернулся, — говорю я, глядя на свое отражение в боковом зеркале. Ягодно-розовые волосы, собранные в два хвоста, размазанная тушь (блин, ну хоть бы кто намекнул, что я не все смыла!), испуганные глаза. — В официальной бумажке написано: «отказ навигационного оборудования в сложных метеоусловиях». А обломков так и не нашли.

— Мне жаль.

— Не надо. Я сама потом два месяца названивала во все инстанции. И даже на старом «Сессне» летала — искала хоть что-то. Зато я усвоила главный урок: если летать — то только к земле, а не от неё. Потому что разницы ноль. Всё равно это падение. Хотя бы себе врать незачем.

Чёрт, душу я всё-таки вывернула. Как ему это удаётся? Сидит, молчит — а из меня всё само лезет. И ведь теперь не отвяжешься.

Дорога круто сворачивает влево и уползает в гору, а справа вырастает старый железнодорожный мост без перил.

Я почему-то снова лезу в рюкзак, который оказывается как раз поблизости, и вдруг нахожу все, в том числе и ключи от дома. Как же так?!

Машина начинает сбавлять скорость. Мотор будто бы чихает. Один раз, второй. Потом Хайлакс дергается, как эпилептик, на приборной панели вспыхивает гирлянда из красных лампочек, а из под капота начинает валить дым. Машина глохнет на подъеме, но Доминик успевает съехать в «карман» перед мостом, чтобы не блокировать движение, которого, по правде, тут почти и нет.

— Что за?.. — Доминик хмурится, глядя на приборы.

— Кажется, твой бежевый мир дает трещину, — комментирую я, хотя внутри все сжимается. Мы посреди чертовой глуши.

Двигатель глохнет окончательно. ГУР отключается, но машина успевает поднять облако красной пыли. Тишина накрывает нас мгновенно. Кондиционер умирает, и в салон тут же начинает просачиваться удушливая австралийская жара.

— Это невозможно, — бормочет он, ударяя ладонью по рулю. — Я забрал ее с техобслуживания три дня назад.

— Техника ломается, Эльрой. Даже если ты читаешь ей на ночь инструкции по эксплуатации.

— Отлично! Между прочим, к твоему сведению, в радиусе пяти километров нет ни одного жилого дома.

Он распахивает дверь и выходит наружу. Жара тут же бьет мне в лицо, будто бы из открытой духовки. Я вылезаю следом и тут же морщусь от боли в босых ногах. Асфальт раскален, и мне приходится перепрыгнуть на сухую траву у обочины.

Доминик открывает капот. Оттуда валит какой-то странный пар с химическим запахом.

— Перегрев? — спрашиваю я, подходя ближе и заглядывая ему через плечо.

— Датчики показывали норму, — он проводит рукой по волосам, взъерошился их. Теперь он выглядит чуть более человечным. И чертовски злым. — Радиатор цел. Ремни на месте. Какого дьявола?

Я принюхиваюсь. Запах как будто бы мне знаком. Резкий, сладковатый.

— Это не антифриз, — говорю я. — Это сахар.

Он поворачивается ко мне так внезапно, что я отшатываюсь.

— Что ты несешь?

— Понюхай. Пахнет как жженая карамель. Мне кажется, кто-то добавил тебе сироп в систему охлаждения, гений. Мотор заклинило.

Доминик смотрит на меня как на умалишенную, потом наклоняется к двигателю, втягивает носом воздух. Его лицо каменеет.

— Какого… лешего, — выдыхает он. — Они добрались до машины.

Он захлопывает капот с таким грохотом, что с ближайшего эвкалипта срывается стая какаду.

— Мои враги работают с размахом, — я нервно хихикаю, не в силах всерьез осознать происходящее.

— Телефон, — командует он, а потом идет и забирает его с приборной панели.

Я достаю свой.

— «Нет сигнала», — констатирую я, глядя на пустые палочки антенны.

— Мы в низине, плюс скальные выходы глушат сигнал, — констатирует Доминик.

Мы стоим посреди трассы. В обе стороны горизонт дрожит от жары. Ни одной машины. Воскресенье, середина дня, второстепенная дорога, которую Доминик выбрал, чтобы «срезать путь и избежать пробок». Молодец, стратег.

— Стоп, — он упирает руки в боки и подходит ко мне вплотную. — Ты же сказала, что у тебя нет телефона.

Я сдавленно хмыкаю.

— Наверное, мне было плохо. Дезориентация. Я поискала снова и нашла его. Правда, теперь это все равно вряд ли нам чем-то поможет.

Доминик недовольно цокает.

— У нас есть вода, — он начинает переходить в режим командира. — Пять литров в багажнике, и аптечка. До темноты часов шесть. Идти пешком бессмысленно, мы испечемся.

— И что ты предлагаешь? Ждать принца на белом эвакуаторе?

Доминик недовольно хмыкнул.

— Ждать проезжающую машину. Хоть это и не федеральная трасса, но это ключевая магистраль штата. Кто-то должен проехать.

Он снимает рубашку, оставаясь в белой майке. Она облегает его торс так, что мне становится ещё жарче, и я буквально боюсь получить солнечный удар. Черт возьми, почему он такой… скульптурный-то? Широкие плечи, рельефные мышцы, ни грамма лишнего жира. Он выглядит как из рекламы мужского парфюма «Дикость», только вместо аромата сандала от него разит раздражением.

— Не пялься, Ориноко, — бросает он, открывая багажник.

— Я не пялюсь, я оцениваю шансы на каннибализм. Если мы тут застрянем на неделю, тебя хватит надолго. Мяса много.

— Очень смешно.

Он достает канистру с водой. А потом вытаскивает еще отдельно полуторалитровку и бросает мне бутылку. Я ловлю ее на лету.

— Я — переодеваться.

— Теперь моя очередь оценивать шансы? — Доминик поднимает бровь и усмехается.

— Ты о чем? Посмотри на меня внимательно, во мне пятьдесят килограмм веса. Шансов нет, Лектор.

И… этот наглец делает ровно то, о чем я попросила. Внимательно плотоядно рассматривает меня.

Я смущаюсь от такого откровенного нахальства, отвожу взгляд и замолкаю.

К моему облегчению, Доминик не мешает мне переодеваться. Но когда я выхожу, он выразительно вздыхает, а потом делает вид, что крутит своим указательным пальцем над моей головой.

— На твоем месте я бы разделся… — начинает он.

Я не менее выразительно давлюсь слюнями и кашляю.

— Как минимум поэтому на моем месте — я.

— Господи, да я про юбку! Ты зацепишь этот зефир обо все, о что только можно зацепить… У тебя же там, под ней…

Я шумно выпустила воздух.

— Леггинсы! — выпалил Эльрой. — Леггинсы, я прав?! Вот и останься в них.

Я нехотя стаскиваю юбку и засовываю в рюкзак. Вещи быстро сохнут на палящем солнце, но продолжают ужасно пахнуть тиной.

— Мы мишени, Доминик, — говорю я серьезно, наконец добравшись снова до бутылки с водой и откручивая крышку. — Они знали, где находится твоя машина. Они попытались испортить мотор. Они могут быть где-то рядом.

Он замирает. В его глазах мелькает понимание. Он смотрит на холмы вдалеке.