Раздевайтесь, вы приняты

Следую за ней.

Кабинет Царенко оказывается до неприличия просторным. Большой стол возле панорамного окна, диван, кресла, длинная тумба вдоль стены, бар с бутылками минеральной воды, кофемашина и ещё одна дверь, вероятно ведущая куда-то в служебную часть. На стене висит огромный экран с открытым проектом какого-то здания, рядом лежат рулоны чертежей, несколько папок и строительная каска.

Никаких разбросанных по офису носков. И даже календаря с голыми женщинами нет.

Оля целенаправленно прёт к бару. Открывает дверцы, заглядывает внутрь, но ничего интересного там, судя по лицу, не обнаруживает.

— Перепрятал, зараза, — задумчиво покусывает ноготь большого пальца.

— Перепрятал что?

— Эклеры.

— Так может, их просто нет?

— Это Иван Андреевич хочет, чтобы я думала, будто их нет. А у меня сейчас нюх как у овчарки. Я сладкое за версту чую, — Оля, прищурившись, наклоняется и открывает нижний шкафчик. Потом ещё один. Недовольно цокает. — Надо же, растёт над собой.

Она обводит подозрительным взглядом кабинет. Короткими дозами втягивает в себя воздух, действительно смахивая на собаку. Глаза её замирают на стеллаже, плотно забитом папками.

— Да ну!

Она подходит к стеллажу и вытаскивает с верхней полки толстую папку с надписью «Договоры 2024». За папкой обнаруживается небольшой бумажный пакет.

— Вот жук! В договорах спрятал! Знает ведь, что туда я не полезу, — вытаскивает из пакета заветную крафтовую коробочку. — Всё, уходим. Если что — ты ничего не видела.

— Ладно… — киваю, несколько обескураженная высокими отношениями начальника и подчинённой.

Но ведь Оленька глубоко беременна. А беременные, как известно, далеко не всегда ведут себя адекватно.

Мы возвращаемся в приёмную, где Оля устраивается за столом, открывает новую коробку и, совершенно счастливая, достаёт свежий эклер. Разворачивает ко мне монитор. Я же открываю свой блокнот, чтобы записывать важную информацию.

— Значит, официально ты личный помощник руководителя. Неофициально твоя главная задача состоит в том, чтобы Иван Андреевич в нужное время оказывался в нужном месте и желательно понимал, зачем приехал. С клиентами напрямую будешь общаться редко, но календарь, встречи, документы, подрядчики, билеты, гостиницы, напоминания, звонки, согласования — всё это через тебя.

Звучит уже несколько солиднее, чем просто кофе подносить.

Не финансовый директор, конечно, но хотя бы не официантка.

Оля открывает календарь, и я невольно подаюсь ближе. День Ивана расписан практически поминутно: встречи, совещания, звонки, выезды, какие-то планёрки, просмотр объекта, ещё одна встреча вечером. Завтра выглядит не лучше, послезавтра тоже.

— Он правда всё это успевает?

— О, отнюдь! Но твоя задача сделать так, чтобы он успевал хотя бы половину.

Она объясняет систему календаря, пометки возле фамилий, приоритеты и несколько чатов, в которых постоянно появляются сообщения. Через десять минут я уже перестаю думать о том, что Царенко нанял меня из желания поиздеваться, потому что информации слишком много.

— Вот эти двое имеют право звонить ему в любое время, — показывает Оля.

— Алёна… Соня…

— Угу. Если они звонят и просят соединить, не спрашивай, свободен ли Иван Андреевич. Просто соединяй.

Сразу две женщины.

Интересно, с обеими Иван в серьёзных отношениях, или как? Или, быть может, одна из них жена, а вторая любовница?

А что? Это вполне в духе Царенко.

— Если Иван Андреевич говорит, что встреча займёт пять минут, закладывай двадцать. Если говорит, что у нас небольшая проблема, скорее всего, проблема большая. — Оленька подаётся вперёд и переходит на доверительный полушёпот: — А если, не приведи Господь, он говорит, что всё контролирует, немедленно вызванивай юристов.

Рука с ручкой зависает над блокнотом.

— Это шутка?

Но судя по взгляду, которым награждает меня Оленька, это вовсе не шутка.

Ладно…

— Ой, чуть не забыла про самое главное! — Оленька вдруг становится очень серьёзной. — Утро!

— Что утро?

— Каждое рабочее утро в семь часов ты должна звонить Ивану Андреевичу.

— Зачем?

— Чтобы разбудить, — Оленька, незамутнённо порхая ресницами, суёт в рот половину эклера и подталкивает пальцем. — Он игнорирует будильники.

Смотрю на неё в попытке понять, издевается она или нет. Но Оленька сохраняет совершенно серьёзное лицо.

— То есть в мои должностные обязанности входит звонить взрослому тридцатипятилетнему мужчине и сообщать, что солнышко встало и пора открывать глазки?

— Ох, Марья. Не такая уж большая плата за адекватного начальника. Работала я в другой фирме, так там босс меня за задницу лапал. Пусть уж лучше такой, как Иван Андреевич, чем эти альфа-самцы недобитые. Так вот, главное правило: если он сказал «я встал», не верь.

Медленно откладываю ручку.

— Господи.

— Я серьёзно. Его «встал» означает «вырублюсь, как только ты положишь трубку».

Это уже выходит далеко за рамки любого трудового договора, который я когда-либо видела.

— И что же я должна делать?

— Разговаривать.

— О чём?

— О чём угодно. Можешь даже ругаться. Главное, не клади трубку, пока не убедишься, что он реально поднялся. Когда услышала кофемашину, можешь отключаться. Всё. Царенко запущен.

В недоумении смотрю на собственные записи. Дурдом как он есть!

Мне хочется спросить, почему человек, управляющий компанией на два этажа, не способен самостоятельно вылезти из кровати. Но после сегодняшнего дня я уже начинаю подозревать, что именно из таких противоречий Иван Царенко и состоит.

В одном месте проверяет сметы подрядчиков и знает закупочные цены.

В другом нуждается в специально обученной женщине, которая утром по телефону заставляет его открыть шторы.

Шут гороховый.

— А варить ему кофе тоже входит в мои обязанности?

— Только если сама захочешь. У него в кабинете кофемашина, он прекрасно умеет нажимать кнопку.

А мне он другое сказал. Точно, жук.

Оля облизывает с пальца крем и закрывает опустевшую коробку именно в тот момент, когда на пороге приёмной появляется мой новоиспечённый босс собственной персоной.

Оля шустро смахивает коробку со стола и подпинывает её ногой так, чтобы скрыть от вездесущего взгляда начальства.

— Значит, нашла, — сужаются глаза Царенко.

— Что? — Невинно моргает Оля.

— Вторую коробку.

— Какую ещё вторую коробку?

— Которую я спрятал за договорами.

— Не знаю, о чём вы, Иван Андреевич.

— У тебя крем на губе.

Оленька мгновенно облизывается.

— Где?

— Я не понимаю, почему Господь посылает мне такие испытания.

— Чтобы уберечь вашу фигуру от вредных углеводов.

Иван закрывает глаза и тяжело вздыхает.

— Ладно. Красавина, в мой кабинет, — меняется его тон, когда он переводит взгляд на меня.

Маску балагура и весельчака словно ветром сдувает с серьёзного лица.

Ну, всё. Кажется, начинается главная часть представления…

Глава 5

Марья.

Захожу следом за Иваном и останавливаюсь возле стола, пока он копается в каких-то бумагах, словно напрочь забыл о моём существовании.

— Да ты садись, Красавина, садись. Давай обсудим, как мы дальше с тобой будем жить, — предлагает он, не отвлекаясь от активных поисков, и взмахивает на кресло напротив.

Формулировка мне сразу не нравится, а довольная физиономия Ивана нравится ещё меньше.

— Работать, Царенко. Мы будем работать, — машинально поправляю. — А что ты ищешь?

— Одну важную вещь…

— Документы? Тебе помочь поискать?

— Справлюсь. Ну, с чего начнём? Можно для начала решить самое скучное: оформление, доступы, зарплата, график, а потом перейдём к приятному.

— Что в твоём понимании приятное?

— Я буду рассказывать, что тебе делать, а ты возмущаться. Примерно как в институте, только теперь с легальным на то правом.

Я знала, что мы обязательно к этому придём.

Знала!

Но надеялась почему-то, что за тринадцать лет Царенко хоть чуточку повзрослел.

Однако даже самая крохотная надежда гаснет, когда он, сияя от радости, выныривает из-под стола, сжимая в руках огромного мадагаскарского таракана.

— Нашёл! Феденька нашёлся!

— Ты со всеми тараканами в офисе знаком лично? — Брезгливо морщусь.

— Феденька у нас особенный, — Царенко подносит насекомое прямо к моему лицу, а я отшатываюсь в сторону. — Не боись, Красавина. Федя резиновый и абсолютно безобидный.

Да, действительно. Резиновые усики, однако, как настоящие подрагивают в воздухе при малейшем движении Ивана.

Мерзость какая!

— Позволь спросить, зачем тебе это… этот…

— Федя. Мне сегодня нужно будет вытрясти из финансистов денег, желательно побольше. Поэтому не плохо иметь при себе какой-нибудь артефакт влияния. Галина Михална жуть как боится насекомых.

— А мог бы устроить меня в финансовый отдел, и извращаться бы не пришлось.

— Серьёзно? — Царенко задумчиво постукивает тараканом по подбородку. — Нет, звучит скучно. Мне не подходит. К тому же, кто тогда будет приносить мне свежую газету и лаять на посетителей в приёмной?

— Я тебе не собака!

— А я разве так сказал?

— Учти сразу, если ты нанял меня исключительно ради мести, я терпеть это не стану. Я финансист с хорошим образованием и большим опытом.

— Ради мести? Вот, значит, какого ты обо мне мнения? Хотя, чего уж там, ты никогда слишком хорошо обо мне и не думала. Куда уж мне, простому смертному, до нашей королевы.

Закусив губу, выдерживаю пытливый взгляд.

— Ладно, — Иван двигает ко мне какие-то бумаги и показывает ручкой на нужную строку. — Читай, финансист. Мелким шрифтом ничего не прописываю, душу не забираю, кровью подписывать не заставляю, и уж тем более на девственность твою не претендую.

— Царенко! — Вспыхивают мои щёки.

— А, я забыл. Твою девственность я уже забрал, — самодовольная улыбка в миг разгорается на лице и тут же гаснет. — Всё, читай, не отвлекаю.

Не отвлекает он…

Воркуя с резиновым тараканом, Царенко отворачивается к окну за своей спиной.

Я же думать не могу ни о каком договоре, потому что вновь и вновь в голове вспыхивает картинка той ночи. Одной единственной ночи, которую мы разделили на двоих.

Чёрт тебя дери!

Заставляю себя вернуться в реальность и сконцентрироваться на буквах. Приходится читать, с первого до последнего пункта, потому что доверять Ване на слово я не собираюсь.

Условия оказываются вполне нормальными: официальное оформление, более чем достойная зарплата, отпуск, больничный, даже оплачиваемый испытательный срок.

Но вот на графике внезапно спотыкаюсь.

— С девяти до шести мне не подходит, — поднимаю на Царенко глаза.

Иван крутится в кресле, разворачиваясь ко мне лицом.

— Быстро ты. Первый день, а уже начальнику условия ставишь.

— Я не могу до шести. В пять я должна уходить из офиса.

— Почему в пять? — Интересуется лениво и как будто без особого интереса.

— Потому что мне так нужно.

— Очень содержательно. А поконкретнее?

— Нет, Вань. Или в пять, или я не смогу здесь работать.

Он чуть приподнимает брови, явно не ожидая настолько прямого и безапелляционного отказа, а я снова опускаю глаза в договор.

Про Варю я ему говорить не хочу.

Нет, я вовсе не скрываю существование дочери, просто это моя частная жизнь, в которую у Царенко нет и не будет доступа.

Я ведь имею право на частную жизнь?

Скажи я ему про дочь, начнутся расспросы и про мужа, и про развод. И тогда Иван будет в курсе, в насколько бедственном положении я нахожусь и насколько зависима сейчас от него.

А я не хочу сейчас давать ему ещё один козырь.

— Каждый день? — Спрашивает он спустя несколько секунд.

Киваю, не отрываясь от текста.

— Каждый рабочий день. Если что-то действительно срочное, предупреждаешь заранее, и я решаю, могу остаться или нет.

— Ты решаешь? — Повторяет с удивлением в голосе. — С чего бы?

Поднимаю голову и встречаю его взгляд.

— Представь себе, у меня есть жизнь за пределами твоего офиса.

— Неожиданно, но допустим. — Царенко усмехается, откидываясь в кресле. Я прекрасно вижу, как в его глазах появляется знакомый огонёк, и мысленно бьюсь головой о стену, потому что сейчас начнётся. — Допустим, в четыре пятьдесят девять клиент приносит нам контракт на сто миллионов.

— Пусть приходит раньше.

— У него самолёт задержался.

— Его проблемы.

— Он очень расстроится.

— Утешишь.

— Я плохо утешаю.

— Научишься.

Иван несколько секунд молчит, потом кивает, словно принимает условия какой-то серьёзной сделки.

— Хорошо. В четыре пятьдесят девять у меня случается сердечный приступ, — предлагает он новую вводную и прижимает ладонь к груди. — Падаю вот здесь, прямо на ковёр. Что ты делаешь?

— Вызываю скорую.

— А потом?

— В пять ухожу.

Он хохочет и качает головой. Я тоже едва сдерживаю улыбку, хотя стараюсь выглядеть максимально серьёзно.

— Бессердечная женщина. А если я вцеплюсь тебе в ногу и не отпущу?

— Иван, тебе тридцать пять.

— Вот именно. В тридцать пять особенно страшно умирать в одиночестве.

Нет, Марья, ты совсем тронулась, если решила, что вы сработаетесь.

Очевидно ведь, что никаких серьёзных, пусть даже рабочих отношений, с этим человеком построить не получится.

Ведь он буквально каждый диалог превращает в стендап шоу.

— Значит, с восьми до пяти, — возвращаю разговор туда, откуда он так старательно его увёл.

Иван, прищурившись, несколько секунд рассматривает меня.

— А всё-таки почему?

— Я же сказала, что это личное.

— А я любопытный.

— Это не моя проблема.

— Ладно…

Он встаёт и неспешно обходит стол, направляясь к двери. Поворачивает ключ в замке, после чего так же спокойно кладёт его себе в карман.

Глава 6

Марья.

В полном непонимании таращусь на дверь.

— Что ты сейчас сделал?

— Закрыл дверь.

— Это я вижу. Зачем?

— Потому что могу.

Он возвращается к столу, устраивается на краю прямо напротив меня и складывает руки на груди. На лице написано такое откровенное удовольствие, что сомнений не остаётся: передо мной опять тот самый Ваня с последней парты, которому дали новую игрушку.

— И что дальше, Царенко? — Начинаю медленно закипать.

Иван же равнодушно пожимает плечами.

— Ничего. Интересно было посмотреть на реакцию.

— Открой.

— А если не открою, что ты мне сделаешь?

— Для начала напомню, что испытательный срок работает в обе стороны.

— Грозишься уволиться?

— Предупреждаю. Я не собираюсь играть с тобой в идиотские игры только потому, что за тринадцать лет ты так и не нашёл в себе сил повзрослеть. Обиженных мальчиков я предпочитаю обходить стороной.

Ноздри его хищно вздрагивают. Самодовольная ухмылка исчезает. Взгляд вспарывает меня вдоль тела.

Синие глаза медленно сканируют, обводя линию плеч, груди, изгиб талии и бёдер. И мне кажется, что он проникает не под одежду, а под самую кожу. И видит меня настолько уязвимой, что мне иррационально хочется обнять себя обеими руками, чтобы почувствовать хоть какую-то защиту от этого гипнотизирующего внимания.

— А я не обижался, Красавина. Напротив, ты мне крайне симпатична.

— И ты решил, что я обязана быть в курсе твоих симпатий?

— Если женщина запала в душу, стоит её об этом уведомить. Чтобы была готова к посягательствам на своё сердце. И честь.

— И когда же я успела запасть в твою душу?

— Тринадцать лет назад, — выпаливает, глазом не моргнув.

С шумом выталкиваю из себя воздух.

— Вань, пожалуйста, открой дверь.

Он позволяет себе ещё пару секунд нецеломудренных разглядываний, но всё же достаёт ключ и поворачивает его в замке.

Возвращается за стол и, словно забыв о моём существовании, утыкается в монитор ноутбука.

—Граница обнаружена, зафиксирована, занесена в протокол. С восьми до пяти, я тебя понял. Заберёшь копию исправленного договора завтра. А теперь всё, Красавина, уйди с глаз моих.

Повторять дважды мне не нужно — я пулей срываюсь с места и исчезаю из поля зрения Царенко.

Каждая минута наедине с ним ощущается как экзамен для нервной системы!

К пяти часам голова моя гудит от новых фамилий, календарей, паролей и внутренних чатов. Оленька всё объясняет, иногда перескакивая с одной темы на другую, а я всё чаще поглядываю в правый нижний угол экрана компьютера.

Ровно в пять убираю свой блокнот в сумку.

— Убегаешь? — Спрашивает Оля, взглянув на часы.

— Да, мне пора.

— А босс?

— Он в курсе, — на автомате перевожу взгляд на двери его кабинета.

Я почему-то жду, что он сейчас обязательно выскочит оттуда со срочным заданием, чтобы ещё раз проверить на прочность мои границы и протестировать серьёзность намерений, но дверь остаётся закрытой.

Сматываюсь, пока меня никто не держит, а уже через сорок минут стою возле школьного крыльца и высматриваю Варю среди детей.

Замечаю не сразу.

Дочь сидит на краю невысокой клумбы чуть в стороне от остальных, положив рюкзак рядом.

Вокруг носятся дети, которых родители забирают с продлёнки. Толкаются у калитки, носятся друг за дружкой, стоят на ушах. Несколько девочек сбились кучкой возле крыльца и оживлённо что-то обсуждают.

А Варюша ковыряет носком кроссовка асфальт и смотрит себе под ноги.

Внутри неприятно ёкает.

— Варюша! — Окликаю её, машу рукой. Она вскидывает голову, бежит ко мне и широко улыбается.

Только я слишком хорошо знаю собственную дочь.

— Привет, мам! — Подлетает она ко мне.

— Привет, котёночек, — целую её в макушку. Забираю рюкзак и невольно снова смотрю туда, где всё ещё стоят девочки из её нового класса.

— Нормально. Мы делали аппликацию, а ещё мне по математике пятёрку поставили.

Говорит быстро, старательно перечисляя всё хорошее. Я слушаю и веду её к машине, но ощущение неправильности никуда не девается.

— Как с ребятами? Удалось сегодня с кем-то подружиться?

Варя пожимает плечами и дёргает молнию на куртке.

— Немного. Они просто давно все дружат.

Открываю машину и забрасываю рюкзак на переднее.

— Ничего. Скоро и ты вольёшься в коллектив.

— Угу, — Варя кивает, хотя особого энтузиазма на лице не появляется.

В прежней школе всё было иначе, ведь с половиной детей в классе она была знакома ещё с сада.

А теперь новая школа. Обычная, бюджетная, зато в десяти минутах от дома.

Но перевод в самом конце учебного года не прошёл гладко. Все дети уже выбрали себе друзей, разбились по интересам. И Варюше теперь сложно.

Ей всего семь, ей нужны друзья. Нужна стабильность.

Но иначе было нельзя.

Я просто не потянула бы дорогую частную школу. А если и нашла бы деньги на оплату обучения, то не прошло бы много времени, прежде чем дети поняли бы, что Варя больше не дочь богатых родителей.

Точнее, один богатый родитель у неё остался. Но он ясно дал понять, что помимо алиментов ни о какой поддержке речи идти не может. Ведь я сама решила взять на себя ответственность и разрушить семью.

По мнению Романа, таким образом он учит меня. Преподаёт уроки жизни.

— Ну что, теперь на танцы? — Оборачиваюсь к Варе и завожу машину.

Дочка наконец оживляется и быстро кивает.

— Конечно! Алина Сергеевна сказала, что сегодня выберет девочку для соло. Я бы хотела ею стать…

— И станешь.

Пока едем, Варя наконец расслабляется и начинает болтать. К танцевальной студии мы приезжаем уже почти в нормальном настроении.

У дверей Варя замечает знакомую девочку и тут же убегает к ней, а я остаюсь в коридоре одна.

Сажусь на диванчик возле раздевалки и прислоняюсь затылком к стене.

За дверью гремит музыка. Через небольшое стекло вижу, как Варя становится к станку рядом с другими девочками, что-то говорит соседке и смеётся.

Здесь она своя.

Хоть где-то сегодня она своя.

А я закрываю глаза и думаю о том, что завтра в семь двадцать должна звонить Ивану Царенко и будить его на работу.

Моя новая жизнь определённо начинает приобретать какой-то очень странный сюжет…

Глава 7

Марья.

— Давай, Марья, соберись. Ничего страшного в этом нет, — уговариваю себя, глядя на сотовый с номером Ивана на экране.

Всё сильнее чувствую себя круглой идиоткой.

Я должна позвонить тридцатипятилетнему мужику и проконтролировать, вылез ли он из постели.

Причём не просто мужику, а Ване Царенко.

Вчерашнему двоечнику с последней парты, который каким-то необъяснимым образом обзавёлся компанией на два этажа, сотней с лишним сотрудников и личной женщиной-будильником.

На часах меняются цифры.

07:00.

Выдохнув шумно, нажимаю кнопку вызова.

Один гудок. Второй. Третий. На четвёртом уже решаю, что совесть моя чиста и Оленьке придётся признать поражение своей системы, когда в динамике раздаётся хриплое:

— Кто это?.. Если это не секс по телефону, то я кладу трубку.

На секунду теряю дар речи, но потом вспоминаю, с кем разговариваю.

— Иван, это я. Марья.

— Марья? Марья… Марья… — бормочет сонно. — А, Марья! Ты занимаешься сексом по телефону?

— Да нет же, я…

— Тогда я кладу трубку.

Не успеваю возмутиться — Иван действительно сбрасывает звонок. А я в недоумении таращусь на горящий экран телефона.

Вот же недоумок!

Захожу на второй круг, дозваниваюсь повторно.

— Кто это? — Снова раздаётся сонное и невнятное.

— Это Марья!

— А-а, Красавина! Доброе утро! Приятно, когда женщина сама звонит с утра пораньше. Я знал, что наша встреча что-то в тебе пробудила.

— Единственное, что она пробудила, это желание найти тебе нормальный будильник. Вставай.

— Уже.

— Врёшь.

— Почему сразу вру?

— Оля меня обо всём предупредила.

— Вот предательница. Ей надо, пусть и встаёт в такую рань.

— Иван, ты на работу опоздаешь, — потихоньку теряю терпение.

Вообще-то, я и сама такими темпами опоздаю. Надо ещё успеть Варю завтраком покормить и в школу закинуть.

— Знаешь, в чём прелесть быть начальником? Никто не упрекнёт тебя в том, что ты опоздал.

— Я упрекну. Живо вставай. Ты, как начальник, должен своим примером мотивировать сотрудников.

— Красавина, а ты что такая душная с утра, м? А включи видео?

— Это ещё зачем?

— А я тебе своего малыша покажу, — ржёт надо мной, идиот.

— Фу, Вань, это ужасно! Не хочу я на него смотреть.

— Ладно, я тебе тогда фотки скину.

— Не встанешь немедленно, я ОМОН на твой адрес вызову, понял?

— Понял, понял. Ты страшная женщина! Всё, встаю. — В трубке что-то шуршит а потом оглушительно грохочет. Царенко недовольно шипит.

— Что случилось? Ты упал?

— Красавина, вот не надо столько надежды в голосе! Всё, встал.

— Я должна услышать, как работает кофемашина.

— Все-то у тебя работать должны с самого утра. Работа-работа… А поговорить?

— Нам не о чем разговаривать в семь утра.

— А мне казалось, у нас накопилось всякого за эти тринадцать лет.

Воздав глаза к потолку, беззвучно вопрошаю у небес за что они ниспослали на мою голову такого босса.

В трубке раздаётся мерное автоматическое гудение.

— Слышишь?

— Слышу.

— Значит, я свободен?

— До девяти. Не опаздывай на работу.

— Какая ты зануда, Красавина, — отключается первым.

Ещё несколько секунд смотрю на погасший экран, качаю головой.

Вот тебе и новая работа, блин.

Иду будить дочь.

Варя ест завтрак сонно, подперев щёку кулаком, и минут пять ковыряет ложкой кашу, прежде чем я напоминаю, что до звонка осталось не так много времени. Тогда дочь оживает, торопливо доедает, убегает чистить зубы, а я между делом собираю её рюкзак и проверяю по дневнику, все ли учебники и тетради она взяла.

К школе подъезжаем без опозданий.

На улице, несмотря на утро, уже тепло. Май в этом году выдался приятный, поэтому дети торопиться в здание школы не хотят: толпятся возле крыльца, гоняют мяч, кто-то сидят на низком ограждении. Девочки кучками стоят чуть поодаль.

Паркуюсь через дорогу и поворачиваюсь к Варе.

— Ну что, котёнок, вечером заберу тебя и на танцы?

— Угу.

Она тянется к ручке двери, но я задерживаю её за рукав.

— Варюш.

— Что?

— Всё хорошо?

Дочь смотрит на меня своими серьёзными серыми глазами. Наверняка понимает, о чём именно я спрашиваю.

Дети вообще куда лучше взрослых считывают смыслы, которые мы, взрослые, так старательно прячем.

— Мам, всё нормально.

— Точно?

— Точно, — она улыбается, целует меня в щёку и выпрыгивает из машины.