Его несносная принцесса

Его несносная принцесса

Лана Нежная

Дизайнер обложки Светлана Александровна Шевченко

© Лана Нежная, 2026

© Светлана Александровна Шевченко, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-2598-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Ксюша

Ничего не предвещало беды. Абсолютно. День был идеальным. Я съездила в универ на консультацию с дипломным руководителем, выслушала очередную порцию занудства про «уникальность методологии», потом заехала в салон на маникюр. Мастер долго и нудно подбирала оттенок нюда, потом была тренировка по пилатесу — мышцы приятно ныли, тело чувствовало лёгкость и контроль.

Вернулась домой. До ужина оставалось ещё около часа. Папа ещё не вернулся из офиса, в доме должна быть только мама.

Но, сворачивая на нашу улицу, я сбавила скорость. Возле двора, на гостевой парковке, стояла чужая машина. Чёрный, здоровый, матовый BMW X6. Он выглядел как хищник, случайно забредший в мирный район. Тонировка в ноль, агрессивная решётка радиатора.

Я нахмурилась, паркуя свой белый кроссовер. Интересно, кто это к нам прикатил? Брат съехал из родительского гнезда. Обычно его друзья на таких брутальных тачках разъезжались. Но сейчас тут только родители и я. И кто это мог быть?

Захожу в дом. Снимаю куртку, вдыхаю привычный, родной воздух.

— О, а вот и Ксюня вернулась! — доносится мамин голос из глубины дома. В её интонациях читается какое-то неестественное, заговорщическое оживление. — Дочь, ты не представляешь, кто у нас!

Конечно, не представляю, — хмыкаю я про себя, скидывая ботинки и чувствуя, как холодок предчувствия скользит по лопаткам.

Прохожу по коридору, направляясь на голос. Кухня-гостиная залита мягким светом. За островком, обхватив ладонями чашку чая, сидит он.

Тимур.

Мамин любимый крестник. Лучший друг моего старшего брата. Моя первая, самая болезненная любовь. И мудак, которого я искренне, всеми фибрами души ненавижу.

Сердце предательски пропускает удар, проваливается куда-то в район желудка, а потом начинает колотиться о рёбра так, что кажется, это слышно во всём доме. Ладони мгновенно становятся влажными.

Он поднимает голову. Тёмные, тяжёлые глаза смотрят прямо в душу, не оставляя места для манёвра. Он выглядит старше, чем в нашу последнюю встречу. Жёстче. Опаснее.

— Привет, принцесса, — его голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Тот самый голос, который снился мне ночами.

Он встаёт, отставляя чашку, и делает шаг в мою сторону. У меня внутри всё сжимается в тугой узел.

— Привет, Тимур, — выдавливаю я. И делаю пару шагов назад, словно он — источник радиации. Поворачиваюсь к маме, которая сияет от счастья: — Мам, я заехала переодеться, мне бежать пора, меня ждут.

Придумываю на ходу, чувствуя, как горят щёки. Разворачиваюсь и почти бегу на второй этаж, цепляясь рукой за перила.

— Ксюш… куда? Кто тебя ждёт? — растерянно спрашивает мама мне в спину.

— Парень, мам! У меня свидание! — кричу я. Залетаю в свою комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, жадно глотая воздух. Руки трясутся. Только не паникуй. Только не показывай, что тебе есть до него дело.

Иду в гардеробную. Скидываю джинсы и свитер, швыряю их на пуф. С горем пополам, кусая губу от злости на себя, натягиваю тонкие чёрные колготки. Выбираю красное короткое платье на запах. Оно открывает ключицы, облегает фигуру, подчёркивая то, что я старательно скрывала под оверсайзом. Это не просто платье, это броня. Это мой «да пошёл ты».

Поправляю волосы, чтобы они красиво падали на плечи. Наношу немного блеска, делаю пару пшиков своих любимых духов — лёгкий, но шлейфовый аромат. Должно выглядеть так, будто мне есть для кого стараться.

Бегом спускаюсь вниз.

Мама с Тимуром уже сидят в гостиной. Они смотрят на меня. У мамы в глазах лёгкое неодобрение и шок, а вот у Тимура…

Его взгляд цепкий, тяжёлый и… злой. Челюсть напряжена, глаза темнеют. Он смотрит на моё платье, на вырез, на голые ноги. В этом взгляде читается злость.

«А не пошёл бы ты…» — мысленно огрызаюсь я, чувствуя, как внутри нарастает ответная реакция. Мудак.

— Ксюш… — начинает мама, поднимаясь с дивана. — Ты уверена? Может, останешься сегодня дома…

— Мамуль, буду поздно, — перебиваю я. На Тимура даже не смотрю. Делаю вид, что его не существует, что он — пустое место. — Не жди.

Обуваю высокие сапоги на устойчивом каблуке, на ходу накидываю куртку, даже не застёгивая молнию, и вылетаю на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Сажусь в машину. Руки трясутся так, что я не попадаю по кнопкам. Завожу двигатель, жму кнопку открытия ворот на пульте. В зеркало заднего вида вижу, как на крыльцо выходит Тимур. Высокий, тёмный. Он стоит и смотрит мне вслед.

Ворота открываются, я выезжаю и жму на газ. Еду куда глаза глядят. Лишь бы подальше от него. Не хочу его ни видеть, ни слышать. Не могу. Просто не могу. Меня трясёт.

Проехав несколько кварталов, я торможу у знакомой кофейни. Захожу, беру большой латте на миндальном молоке и эклер с манго-маракуйей.

Сижу в машине на парковке, смотрю в лобовое стекло, за которым медленно начинает моросить дождь. Жую. Вкуса не чувствую, хотя обожаю этот эклер. Люблю маракуйю, её кислинку. Запиваю горячим кофе, обжигая язык.

И воспоминания накатывают волнами, накрывая с головой, не давая вдохнуть.

У нас с Киром разница в десять лет. Брату сейчас 32, мне 22. Тимур старше его на год, ему 33.

С самого детства он был мне как второй брат. Наши мамы — лучшие подруги ещё со школьной скамьи. Родители всегда дружили семьями, ездили вместе на отдых, праздновали Новый год. Тимур часто оставался у нас на выходные, иногда даже на каникулы, когда его родители уезжали в командировки. Мама в нём души не чает, он ей как второй сын. С братом у них всегда были общие интересы: то велики, то спорт, то чёртовы мотоциклы, от которых у мамы дёргался глаз. А я всегда крутилась под ногами. Маленькая, смешная, вечно с разбитыми коленками.

«Принцесса…»

Он всегда меня так называл, сколько себя помню. Не знаю почему. Никто больше так не называл. Только он. Его тёплая ладонь на моей макушке, его смех.

Но в переходном возрасте я отчётливо поняла, что он мне не брат. И что он мне нравится. Как парень. Но разница в возрасте тогда казалась колоссальной, непреодолимой пропастью. Я для него была угловатым ребёнком, а он уже заканчивал универ, ездил на первой машине, работал в компании отца и встречался с роскошными девушками. И он был бабник. Отпетый.

Сколько я проплакала из-за его девушек в подушку, когда они приезжали к нам вместе. Даже вспоминать страшно. Я всегда сравнивала себя с ними и всегда проигрывала.

«Привет, принцесса. Как дела, принцесса? Никто не обижает, принцесса?» — часто спрашивал он. «Если будут обижать, ты только скажи, я разберусь». Всегда добавлял, подмигивая. И обнимал, целуя в макушку. Он продолжал общаться со мной, как с младшей сестрёнкой. И это бесило до дрожи.

Но время шло, я тоже взрослела. Становилась более женственной. В 15 лет уже была вполне себе оформившейся девушкой, на которую оборачивались парни. Но он… он продолжал смотреть на меня сквозь годы своего «братского» покровительства. К тому же виделись мы очень редко.

В 18 лет я решила ему признаться. Родители устроили мне праздник в лучшем ресторане города. Я так ждала его. Красивая, в вечернем платье, на шпильках, с идеальной укладкой и макияжем. Всё по высшему разряду. Я сама от себя была в восторге, глядя в зеркало.

— Ксюнь, какая ты у нас красотка, — восхищался Кир, обнимая меня за плечи. — Разобьёшь кучу мужских сердец, сестрёнка.

А мне много не нужно. Мне бы всего одно. Тимура. И не разбить. А беречь. Заботиться. Любить.

А Тимур опоздал. Сильно. И заявился уже выпивший, с очередной своей… девушкой.

Блондинка. С силиконовыми сиськами на выкат, накачанными губами и нарощёнными ресницами, которые трепыхались, как апохала. Из тех, про которых пишут в мемах: «Хлопай ресницами и взлетай».

И я опять сравнивала нас. Но теперь выигрывала явно я. Потому что эта его пассия была похожа на шлюху. Это не просто заметили все, это даже Кир ему озвучил вслух, когда они вышли на балкон покурить. А я услышала случайно, проходя мимо.

— Тим, ты не обижайся, но где ты её нашёл? На панели? — тихо спросил брат.

— Где нашёл, там уже нет, не завидуй, друг, — усмехнулся Тимур в ответ. Но в голосе не было веселья.

Она правда была похожа на девушку лёгкого поведения. Вела себя вульгарно, громко смеялась, курила, ругалась матом и липла к Тимуру у всех на виду. То в шею поцелует, оставляя красный след помады, то рубашку начнёт расстёгивать… Это было отвратительно.

А я смотрела на всё это, и меня тошнило. В прямом смысле этого слова. Подступала желчь. Я же его знаю. Он не такой. Он хороший, добрый, чуткий. Он любящий сын. Преданный друг. Он помогает приютам для животных. Не только деньгами. Лично ездит, убирает, выгуливает, кормит, лечит. Он отзывчивый, щедрый, умный. Что с ним не так? Почему сейчас с ним рядом это вульгарное недоразумение? Если бы это была нормальная девушка, красивая, умная, порядочная, я бы тоже расстроилась, тоже ревновала. Но не так… Это было как плевок в душу.

Он поздравил меня в тот вечер очень сухо. Подарил огромный букет из белых роз. Обнял, поцеловал в щёку. — С днём рождения, принцесса. Это было всё, что он сказал. Всё. Белые розы. Как на похороны моих иллюзий. Они быстро поужинали и уехали. Она буквально висела на нём и громко смеялась.

Я тогда прорыдала всю ночь напролёт, уткнувшись в подушку, чтобы родители не слышали. И думала, что на этом всё. Что я перегорю и отпущу.

Но это было не всё.

Мы не виделись больше двух лет. Он уехал, закрутился, строил карьеру. Но на юбилей брата, на его 30 лет, Тимур приехал. Отмечали дома, на природе. Кир у нас летний человек: шашлык, пиво, коктейли, басик, музыка, его друзья. Было очень жарко, весело, шумно.

Тимур приехал один. Я даже удивилась, увидев его из бассейна. Его отец открыл филиал в другом городе, и Тимур возглавил его, переехав на ПМЖ больше года назад. Я плавала на надувном круге в виде фламинго, а парни, включая Кира, пытались меня потопить, смеясь и брызгаясь.

— Принцессу мою не трогать! — его голос прорезал шум музыки и плеск воды. Он стоял на краю бассейна, скидывая рубашку. От меня моментально отстали. Сам подсел ко мне позже. Слово за слово, разговорились. Оказалось, мы оба соскучились. В итоге проболтали с ним до утра. Обо всём и ни о чём. Все уже разошлись спать, а мы сидели на садовых качелях, укутавшись в плед, пили остывающий чай и болтали. Смотрели на звёзды.

И я ему призналась. Что была влюблена. Что в 18 лет мне было очень больно. Просто как факт. Было и прошло. А он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Взял за подбородок… и поцеловал.

И это было так… Поцелуи у меня уже были. Обычные парни, обычные эмоции. Но не такие. Головокружительные, требовательные, горячие. Он целовал так, словно хотел забрать себе моё дыхание. Я тогда поняла, что ни фига не прошло. Что моя любовь к нему никуда не делась, она просто спала, ожидая его прикосновения. И мы переспали. Прямо в моей комнате, на моей кровати. Он стал моим первым мужчиной. Мне было больно, но он был так нежен, так терпелив. Я была так счастлива, засыпая в его объятиях, вдыхая его запах. Он шептал мне в темноте, что любит, что никогда не отпустит, что я только его, что он никогда больше не сделает мне больно. Обнимал, целовал, прижимал к себе так сильно, что хотелось остаться в этом навсегда. И я верила. Каждому его слову. Дура наивная.

А утром его уже не было. Ни в кровати. Ни дома. Ни даже в городе. Только смятые простыни и запах его парфюма на подушке.

Оказалось, ему срочно пришлось уехать. Потому что его беременная невеста, о существовании которой я даже не подозревала, попала в больницу с угрозой выкидыша. И он бросил всё, бросил меня. И уехал. Обманщик.

Это была точка. Большая, жирная, чёрная. И я больше не плакала из-за него. Ни разу. Слёз просто не осталось.

Тимура я везде заблокировала в ту же минуту. В соцсетях, в мессенджерах, в телефоне. Он пытался звонить с других номеров, писать, хотел что-то объяснить. Ну-ну. Лучше невесте своей пусть объясняет. Что он ей изменил, пока она вынашивает их общего ребёнка. Что он шептал «люблю» другой, а потом сбежал.

С тех пор меня словно отрубило. Правда. Обманщик, бабник, изменщик. Это просто бинго по ред-флагам. Такого нужно просто избегать. Обходить десятой дорогой. Сжигать мосты и посыпать голову пеплом. К нему остались только негативные чувства. Злость, ненависть и презрение.

А ещё я не понимала. Искренне, до сих пор не понимала. Почему он со мной так поступил? Я же ему не какая-то посторонняя девка с улицы, с которой можно просто переспать и забыть. Мы почти как семья. Он знал меня всю мою жизнь. Он знал, как я боюсь грозы, что люблю, что ненавижу, как плачу над фильмами о любви. Знал о моих чувствах…

Я допиваю остывший кофе и выбрасываю недоеденный эклер в мусорное ведро. Начинка кажется мне приторной и тошнотворной. Ехать домой рано, он мог остаться на ужин. Поэтому звоню лучшей подруге и напрашиваюсь в гости. Если он думает, что может просто взять и появиться в моём доме, разрушив моё спокойствие одним своим «Привет, принцесса», то он сильно ошибается.

Я больше не та девочка, которая плачет в подушку. И он мне больше не брат. И не любовь. Он — моя ошибка, которую я готова стереть из своей жизни навсегда.

Глава 2

Ксюша

Запах травяного чая и лёгкий аромат ванили из маленького диффузора всегда действуют на меня успокаивающе. Студия Насти крошечная, но она умудрилась сделать её похожей на уютное гнёздышко.

— Держи, травяной. Чтобы нервы успокоить, — она ставит передо мной кружку, плюхается напротив и тут же, без прелюдий, переходит к делу. — Ну, выкладывай. Как думаешь, зачем он припёрся?

Я обхватываю ладонями горячую керамику, пытаясь согреть ледяные пальцы.

— Может, по делам заехал, маму проведать… — я пожимаю плечами, стараясь звучать безразлично, но голос предательски дрожит. — Не знаю и знать не хочу.

Настя прищуривается, изучающе глядя на меня своими голубыми глазами, в которых пляшут озорные искорки. Мы знаем друг друга ещё с первого курса, но за эти годы она стала мне по-настоящему родной. А после того как её старшая сестра Кира вышла замуж за моего брата Кирилла, наши семьи и вовсе сплелись в тугой узел.

Помню тот юбилей брата два года назад… Жизнь тогда перевернулась у всех. Кира приехала забрать Настю, которая зажигала по полной и никак не хотела уезжать. Произошло какое-то недоразумение: бассейн, крики, Кирилл, который случайно уронил Киру в воду, и много чего ещё интересного. Но я тогда вообще выпала из реальности. Потому что рядом был Тимур.

— Ксю, ты мне только честно скажи… Что-нибудь почувствовала, когда его увидела?

Я опускаю взгляд в кружку. На поверхности чая плавает крупный листок мяты.

— Злость, — коротко бросаю я.

— Правда? Просто злость?

— Да. Аж руки затряслись, когда я его увидела, — я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Так хотелось схватить со стола какую-нибудь чугунную сковородку, огреть его и вышвырнуть из дома. Сказать, чтобы он больше не приближался даже на пушечный выстрел. Ни ко мне, ни к моей семье. Мудак. Конченый. Ненавижу его, Насть. Каждой клеточкой.

Настя хмыкает.

— Он изменился? Скажи, что он постарел, что у него появилось пивное пузо, а на макушке образовалась лысина…

— Да какой там, — я злобно фыркаю. — Он стал ещё больше. Походу, из зала не вылазит вообще или жрёт стероиды. Здоровая перекачанная махина. Тестостероновое чудище. Фу…

— Ммм, обидненько, — протягивает Настя с ноткой злорадства. — Хочется, чтобы сдулся, чтобы бабы на него перестали вестись, как на кусок мяса. Чтобы он страдал, козлина…

— Мне он и худым нравился, — огрызаюсь я, чувствуя, как предательски горячеют щёки. — Он же активно качаться начал только после универа. До восемнадцати вообще дрыщом был, как и Кирилл. Милый такой, худой, уши торчали. Фотки этих двух хлюпиков до сих пор у мамы в альбоме пылятся. А потом в него бес вселился, и он превратился в этого… альфа-самца. Кирилл, кстати, вовремя остановился, просто держит себя в форме. А этот… не знаю, для кого он так старается. Для зеркала? Или чтобы кому-то что-то доказать?

Настя серьёзнеет. Она-то знает всё. И про мои дурацкие, разрушительные чувства к нему, которые я ношу в себе годами. И про ту ночь. Про всё.

Я сижу у Насти почти до полуночи. Обсуждаем её сестру Киру, которая еле дохаживает беременность и ругается со всеми подряд. Вспоминаем мою дипломную и новых «ухажёров», которые всегда оказываются какими-то не такими. Говорим про Настину работу — она недавно устроилась на подработку, поэтому видимся мы теперь реже, и каждый такой вечер на вес золота.

— Езжай домой, — Настя провожает меня до двери, обнимая за плечи. — И помни, что ты королева. Не спускай ему ничего.

Домой я еду, мечтая лишь об одном: чтобы этот придурок уже свалил, а родители крепко спали. Но моим мечтам не суждено сбыться.

Его чёрная тонированная тачка стоит там же. Прямо перед нашим домом.

Какого чёрта? Может, он выпил с отцом и решил оставить её? А сам уехал на такси?

Я захожу в дом тихо, как мышка. Внизу — никого. Поднимаюсь на второй этаж. Прислушиваюсь. Тишина.

Толкаю дверь в свою комнату, нащупываю выключатель. Свет заливает пространство, и я столбенею.

Тимур развалился на моей кровати. Он лежит в одних чёрных боксерах, закинув руки за голову. Бицепсы, широкая грудная клетка, рельефный пресс… Он выглядит так, словно это его комната, а я — незваная гостья. Услышав щелчок выключателя, он лениво поворачивает голову.

— Тимур, ты совсем ахуел? — зло цежу я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.

Он выглядит абсолютно спокойным, даже довольным.

— Тебе не идёт ругаться матом, принцесса. Прекращай.

Это прозвище. Боже, как же я его ненавижу. От него у меня внутри всё сжимается от боли и ярости.

— А мне похуй, — я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Проваливай из моей комнаты.

— Давай поговорим, принцесса, — его голос низкий, бархатный, обволакивающий. Голос, который когда-то шептал мне нежности в темноте этой комнаты.

— Нам не о чем разговаривать. Проваливай.

В руке вибрирует телефон. Я разблокирую экран, не сводя с него глаз. Он наблюдает за мной, прищурившись, как пантера, выжидающая момента.

Экран светится: «Настёна: Ксю, ты доехала?»

Я улыбаюсь. Она всегда переживает за меня. Замечаю, что Тимур ловит мою реакцию на сообщение. Сейчас я устрою тебе шоу-программу по заявкам.

Включаю запись голосового, подношу телефон ко рту, стараясь, чтобы голос звучал мурлыкающе-нежно:

— Да, котёнок, я уже дома, не переживай. Завтра увидимся. Сладких снов. Люблю тебя.

Блокирую экран. Тимур смотрит на меня, и его усмешка медленно сползает с лица, сменяясь тяжёлым, непроницаемым взглядом.

— Ксюнь… — начинает он, и в голосе прорезаются те самые интонации, от которых у меня когда-то подкашивались ноги.

— Тимур, выйди, — говорю я ледяным тоном, глядя прямо в его тёмные глаза. — Или я буду кричать. Подниму родителей. Ты хочешь скандал? Я могу устроить. Мне нечего терять. Я не хочу тебя видеть и слышать. Я тебя не простила и не прощу. Никогда. У меня серьёзные отношения. Я его люблю. Слышишь? Люблю. Не мешай мне нормально жить. Всё. Уходи.

Он проводит ладонью по лицу, взъерошивает короткие волосы. Встаёт. Он огромный. Он заполняет собой всю комнату, всё пространство, весь кислород. Но в его движениях столько животной, раздражающей грации, что мне хочется швырнуть в него тем, что первым попадётся под руку.

— Пять минут, принцесса. Дай мне пять минут. Просто выслушай.

— Нет, — я разворачиваюсь и иду к двери в ванную. — Если ты не уберёшься, когда я выйду, я буду орать так, что не только родителей разбужу, но и всех соседей. Я тебе клянусь.

Ухожу, плотно закрываю дверь, щёлкаю замком. Включаю воду на полную мощность, чтобы шум заглушил возможные звуки. Сажусь на край ванны, прижимая руки к вискам. Сердце колотится где-то в горле.

Телефон снова вибрирует. Настя.

«Я так понимаю, этот мудак никуда не делся?»

Пальцы летают по экрану.

«Нет. Более того, я нашла его в своей кровати. В одних трусах».

Секунда — и летит ответ.

«Он чё, совсем охренел? Или пьяный? Думает, раз с тобой переспал, можно повторить? Я сейчас приеду, придушу его своими руками!»

«Я его выгнала. Но это вообще ненормальная ситуация», — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

«Может, Киру рассказать? Пусть он его выпрет, а?»

«Нет», — быстро печатаю я. «Они друзья, это их отношения. Не хочу портить».

«Ну и дура, Ксю. Я бы рассказала. Ещё тогда, два года назад. Он тебя невинности лишил и сбежал. Его убить за такое мало».

Мало…

Я смотрю на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, испуганные глаза. Два года назад я была влюблённой дурочкой, которая думала, что он — моя судьба. Сейчас всё не так.

Вдыхаю полной грудью. Умываюсь ледяной водой, переодеваюсь в пижаму.

Открываю дверь ванной буквально на сантиметр, выглядываю. Свет горит. В комнате пусто.

Выскакиваю, подбегаю к входной двери своей комнаты и с щелчком закрываю её на внутренний замок.

Супер. Я теперь в своём же доме боюсь спать в своей же комнате. Ахренеть не встать.

Засыпаю плохо, ворочаясь до самого рассвета. Каждая тень в комнате мне кажется его силуэтом. Просыпаюсь поздно, с тяжёлой головой.

На кухне только мама. Она стоит у плиты, пахнет жареными сырниками и кофе. Уютно. Нормально. Так, как должно быть в доме, где нет места мудакам.

Я делаю себе чай, мама садится напротив, с любовью глядя на меня.

— Ксюнь, дочь, как дела? Как ты вчера погуляла? Поздно пришла?

— Всё хорошо, мам, — я стараюсь улыбаться, но голос звучит хрипло.

Мама хмурится, наливая себе кофе.

— У вас с Тимуром что-то произошло? Почему ты так холодно с ним себя вчера вела?

Я стискиваю зубы.

— Мам, это между нами. Мы сами разберёмся. Уже не дети, — я делаю глоток обжигающего чая, чтобы скрыть дрожь. — Почему его машина была ночью у нас? — спрашиваю я тоном, будто не знаю, что он ночевал тут.

— А это… — мама вздыхает, и её лицо становится грустным. — Я же говорила, что у Саши обнаружили опухоль. Злокачественную. Они с Наташей уже улетели в Израиль на лечение. Тимур остаётся за главного. Он пока поживёт у нас.

Я давлюсь чаем. Жидкость предательски бьёт в нос, я начинаю кашлять, хватая ртом воздух.

— Где?! Почему у нас, мам?!

— Они свой дом продали, Ксюнь. Срочно были нужны деньги на клинику.

— Так пусть снимет квартиру! Не обеднеет!

— Зачем, если у нас комната Кирилла пустует? — мама смотрит на меня так, будто я сказала какую-то дикость. — Ему и так сейчас тяжело будет одному всё тащить. Столько ответственности. Я хоть так смогу помочь. Покормить, постирать, погладить. Это же Тимур.

Боже… В этом вся мама. Всех приютить, обогреть, накормить, спасти мир.

— То есть… он будет жить с нами? — мой голос звучит глухо.

— Да. Поэтому вы свои проблемы уладьте, хорошо? — она тянется через стол и кладёт ладонь на мою руку. — Он же тебе как брат. Чего вы не поделили-то? Что за обиды?

Брат.

Это слово отдаётся тошнотой в желудке. Знала бы ты, мама, что он со мной сделал… Это было совсем не по-братски. Это было предательство, которое выжгло меня изнутри.

— Хорошо, мам. Мы разберёмся, — обещаю я, глядя в стол.