Шуйский. Хроники Смуты. Том 1

От этой мысли было не легче, а честнее. Я не герой, который спасает верного слугу. Я господин, который в первый же день послал человека под пулю, и тот пошёл, потому что такова была плата за полтину.

Дверь отворилась без стука. Вошёл Василий Иванович. Я встал. Он остановился на пороге, оглядел клеть: лавку, тряпки в крови, меня с опухшим лицом, спящего холопа. Потом перевёл взгляд на мои руки, которыми я, сам того не заметив, всё ещё комкал мокрую тряпку.

— Сядь, — сказал он. Не поздоровался.

Я сел.

Он не сел. Прошёлся до окна, заглянул во двор, будто и там мог кто-то подслушивать, вернулся.

— Рассказывай. Всё. С начала и до немца.

Я рассказал. Без прикрас, без оправданий. Про торг, про Романова, про луг, про саблю, которую не удержал, про Тихона, который полез. Про то, что Смирнов теперь мне враг, а Романов — должник, и неизвестно, что из этого опаснее.

Василий Иванович слушал, не перебивая. Только один раз, когда я дошёл до слова «дуэль», у него дрогнула бровь, как у человека, услышавшего знакомое имя.

— Фёдора Никитича, значит, спас, — проговорил он, когда я замолчал. — И сам себя заодно похоронил.

— Я не мог иначе.

— Мог. Все могут. Ты не захотел. — Он наконец сел, напротив, как в первый раз. — Ты хоть понимаешь, что Романов теперь тебе должен, и оттого ты у него на крючке? Долг — это вторая кабала, Иван. Страшнее холопьей. Холопа можно выкупить, а долг благородного человека не выкупается никогда. Он тебя либо озолотит, либо убьёт, чтобы не платить. Скорее второе, с его-то нравом.

— Я знаю, кто он. И знаю, что он меня предаст.

Василий Иванович долго смотрел на меня.

— А вот этого, — сказал он тихо, — я бы на твоём месте вслух не говорил. Даже здесь. Даже мне. Ты слишком много знаешь, Иван. Иногда мне кажется, что ты знаешь всё, что будет, и от этого мне с тобой страшно.

— А мне с собой, — сказал я.

Он хмыкнул, но невесело.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Тихона выходим — человек будет верный, такой дорогого стоит. А Смирнова я попробую утишить. Есть у меня к его дяде одна грамотка, давно берегу. — Он поднялся. — И запомни второе правило Шуйского, раз первое не сгодилось: не спасай того, кто тебя не просил. Романов тебя не просил. Ты сам полез. И теперь не жалуйся, что он тебя съест.

Он ушёл, и дверь закрылась плотно. Я остался у лавки, где спал Тихон, и впервые за долгое время подумал, что дядя, кажется, только что сказал мне правду.

К вечеру Тихон открыл глаза. Гаврила принёс ему отвар из сушёной малины, напоил с ложки. Тихон глядел на меня поверх чашки и молчал, но во взгляде его было что-то новое — не приценка, а упрямство, с каким человек решает для себя, что пойдёт за тобой дальше, даже если больше некуда.

— Пить хочешь? — спросил я.

— Хочу, — сказал он. Голос был слабый, но свой. — И ещё хочу знать, барин: тот немец, что стрелял, он тебя больше не тронет?

— Нет, — сказал я. — Не тронет.

— Вот и хорошо, — ответил Тихон и снова закрыл глаза. — Тогда и я тебя больше никуда не отпущу.

Три дня Тихон отлёживался, а я отсиживался. Гаврила не выпускал меня за ворота, сам ходил на торг, приносил хлеб, соль, слухи. Слухи были всё про одно: на Крымском броду нашли мёртвого наёмника, и теперь ищут, кто его положил. Имя моё пока не всплывало, но Смирнов, говорил Гаврила, уже подал челобитную — не на меня, а «на неизвестного, что вмешался в полельный суд и разбой учинил». Бумага эта легла в Сыскной приказ.

— Дьяк Годунов её читал? — спросил я.

— Читал. И, говорят, долго так пальцем по краю водил, как всегда, когда учует добычу.

Я промолчал. Семён Годунов теперь имел на меня не только догадку, но и бумагу. Челобитная с описанием «сына боярского Ивана Васильева с Мурома» — это было всё равно, что самому расписаться в его протоколе.

На четвёртый день Тихон встал. Рука висела на перевязи, но держался он прямо. Пришёл ко мне в клеть, поклонился с порога, здоровой рукой придержав больную.

— Дозволь, барин, при деле быть. Лежать мочи нет.

— Какое дело? — спросил я. — Дела у нас — тишину хранить.

— И то дело. — Он сел на лавку у двери, как человек, который уже знает своё место, и стал смотреть во двор.

С того дня он не отходил от меня. Сидел у двери, спал у порога, ходил следом до колодца и обратно. Гаврила ворчал, что холоп из него вышел слишком ретивый, но я видел: Тихон не прислуживал. Он сторожил. Тот выстрел у протока что-то сломал в нём и собрал заново, и теперь он решил, что я — тот, ради кого стоит встать поперёк пули. Мне от этого было не по себе, но гнать его я не мог.

А на пятый день я понял, что тишина — тоже ловушка.

Гаврила вернулся с торга бледный, поставил корзину, не развязав, и плотно закрыл дверь.

— Плохо дело, Иван Васильевич. Смирнов помер.

— Как помер?

— Нынче ночью. У себя на подворье. Люди говорят — сердце. А я тебе скажу: сердце у него было здоровое, я его на лугу видел, когда он на пне сидел. Это его прибрали, чтоб язык не развязал. Слишком много он после того луга болтал про тебя и про Романова.

Я сел. В голове застучало.

— Кто?

— А то не знаешь? Романовы. Фёдор Никитич тебя запомнил — и не как спасителя, а как свидетеля. Ты видел, как он чуть не бился из-за луга. Ты знал Смирнова. Ты слышал, что Смирнов сказал при расставании. Теперь Смирнов мёртв, а ты — последний, кто видел их вместе.

— Я не видел, как его убивали.

— Да какая разница! В приказе спросят не «видел ли», а «почему живой остался». Ты для них — либо соучастник, либо следующий покойник. Романов так и сделает: либо купит, либо уберёт. Я ж говорил тебе тогда, на лугу.

Он замолчал. За окном коротко брякнул колокол — не набат, просто к вечерне. Москва жила своей жизнью, а в моей клети пахло холодным страхом.

— Что дядя говорит? — спросил я.

— Дядя твой велел передать: сидеть и не высовываться. Но это он всегда велит. А ещё велел спросить, не ты ли Смирнова прибрал. Я сказал — нет. Он не поверил, но делать нечего.

Я встал, подошёл к окну. Двор был пуст, только Тихон сидел у колодца и строгал палочку здоровой рукой.

— Если Смирнова убили Романовы, — сказал я, не оборачиваясь, — то Фёдор теперь у дьяка Годунова на крючке. И ему нужен козёл отпущения. А кто лучше подходит, чем муромский сын боярский, который вмешался в чужую тяжбу?

— Вот и я про то, — глухо сказал Гаврила.

— Значит, сидеть — это дожидаться, пока за мной придут.

— А бежать — значит самому подписать себе вину. Куда ты побежишь? В Муром? Так там тебя первого и сцапают. У тебя в Москве только подворье и дядина защита. И та — до первого приказа.

Я долго молчал. В прежней жизни, если ученик заваливал ответ, я говорил: давай разберём, что мы знаем наверняка. Теперь я сделал то же с собой. Что я знал наверняка? Что Смирнов мёртв. Что Романов — либо убийца, либо заказчик. Что дьяк Годунов уже читал челобитную с моим именем. Что у меня нет ни силы, ни людей, ни бумаги, которая отведёт от меня беду.

И что в истории, которую я знал, Фёдор Романов переживёт всё. А про сына боярского Ивана Васильева с Мурома в этой истории не было ни строчки.

— Тихона уводить надо, — сказал я наконец. — Он за меня уже раз кровь пролил. Второго раза не будет.

— Поздно, — ответил Гаврила. — Он от тебя не уйдёт. Ты ж сам его купил. Теперь он твой до гроба — и до твоего, и до своего.

Он сказал это просто, без укора, но у меня заломило в груди, как от холода. Я смотрел на Тихона за окном — на его худую спину, на перевязь, на то, как он щурится на закатное солнце, — и понимал: я уже его погубил. В тот самый миг, когда на Холопьем торгу спросил: «Сколько?»

Глава 6

Всё началось с того, что на подворье пришёл подьячий с бумагой. Не гонец, не пристав — просто подьячий, серый, как осенняя грязь, с кожаной сумой через плечо. Он постучал не в ворота, а в калитку, долго, мелко, будто боялся, что его услышат. Гаврила впустил его и пришёл ко мне с лицом человека, который увидел в ведре кровь.

— Из Сыскного приказа, — сказал он. — Дьяк Годунов зовёт тебя, Иван Васильевич. Не дядю — тебя.

Я сидел у окна, перебирал в руках обрывок скорописной грамоты, которую учился читать заново. Пальцы замерли.

— Зовёт или велит?

— Велит. Бумага именная. «Сыну боярскому Ивану Васильеву явиться к дьяку Семёну Никитичу Годунову для расспроса». — Гаврила бросил сумку на лавку. — Это он по Смирнову. Или по чему хуже.

Я взял бумагу. Буквы прыгали, но я разобрал главное: расспрос, не допрос. Это была разница, за которую пока можно было зацепиться. На расспрос зовут, когда хотят выслушать. На допрос — когда уже решили.

— Когда?

— Нынче, до вечерни.

Я оделся в серый кафтан, тот самый, в котором сходил за приказного. Тихон встал от двери, но я велел ему сидеть. Брать с собой

купленного холопа с перевязанной рукой — значило показать Семёну Годунову и рану, и причину. А этого он пока не должен был знать.

— Один пойду, — сказал я.

— Один и не вернёшься, — отрезал Гаврила.

— Если не вернусь, тогда и придёшь. А пока сиди с Тихоном и молчи.

Он хотел спорить, но я уже вышел.

Сыскной приказ стоял у Кремля, в низком каменном строении с узкими окнами, похожими на бойницы. Внутри пахло сырой известью, чернилами и чем-то сладковатым — не то воском, не то старым деревом. Подьячие сидели по лавкам, скрипели перьями, и скрип этот висел в воздухе, как муха под потолком.

Меня провели в заднюю палату. Не в подвал, где, как я знал, держат колодников, а в обычную комнату с печью, столом и двумя лавками. За столом сидел человек.

Семён Годунов оказался не похож ни на одного из тех, кого я рисовал в уме. Не толстый, не злой, не с перстнями. Сухой, узколицый, лет сорока пяти, с редкой бородой, в которой седина шла не полосами, а как иней по сухой траве. Одет в тёмный кафтан без шитья, но из хорошего сукна. Руки у него лежали на столе, длинные, с тонкими пальцами, и не шевелились, пока он меня разглядывал.

— Садись, Иван Васильев, — сказал он. Голос был ровный, как у человека, который читает вслух счётную книгу.

Я сел.

Он не спешил. Развернул перед собой бумагу — ту самую челобитную, я узнал край с заломом, — и стал читать, не вслух, про себя, медленно, как читают то, что уже знают наизусть.