Мидгард. Наблюдатель на краю Мира

— Да? — отозвался он, стараясь говорить ровно, но голос всё равно звенел от напряжения.

— Подойди сюда. Но не близко к воде. Просто… будь рядом. Если я скажу «беги» — беги и кричи. Пусть все слышат.

Ярун сглотнул, но кивнул. В нём сейчас боролись два начала: желание броситься вперёд и желание защитить тех, кто рядом. И он выбрал второе.

Рябь коснулась берега. И на секунду всё замерло. Даже ветер будто задержал дыхание. Вода не плеснула, не вспенилась — она просто легла на песок, как ладонь, которая осторожно касается чужого лица.

И тут из глубины поднялся силуэт. Не огромный, не чудовищный — просто… другой. Он не был похож ни на рыбу, ни на зверя, ни на человека. Его очертания дрожали, будто реальность не знала, как его правильно показать. Он стоял в воде по пояс, и вода вокруг него светилась тусклым, зеленоватым светом, как будто в ней растворили лунный свет.

Никто не закричал. Никто не бросился вперёд. Даже Ярун замер, забыв, что хотел крикнуть.

Существо медленно подняло руку. Не угрожающе — просто подняло, будто хотело показать, что в ней ничего нет. И тогда Зорен сделал шаг вперёд. Не к воде, а просто вперёд, так, чтобы оказаться между существом и остальными.

— Мы не враги, — произнёс он тихо, но так, что его услышали все. — Мы пришли не за войной. Мы пришли, потому что у нас не было другого пути.

Существо замерло. Его голова чуть наклонилась, будто оно прислушивалось не к словам, а к чему-то за ними. Потом оно медленно опустило руку и сделало шаг назад. Вода сомкнулась над его плечами, и он исчез, оставив после себя только лёгкое свечение, которое таяло, как утренний туман.

На берегу стало тихо. Слишком тихо. Даже ветер, казалось, боялся нарушить эту тишину.

Борвин медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать.

— Мирана, — тихо сказал он. — Поставь дозор у воды. Пусть следят не за тем, что выходит, а за тем, как меняется вода. Если снова появится рябь — сразу ко мне.

Мирана коротко кивнула и исчезла в тени скал, оставив после себя ощущение, что теперь этот берег не такой уж беззащитный.

Лисса повернулась ко мне и чуть улыбнулась, но улыбка была не весёлой — она была благодарной.

— Ты заметил, — сказала она тихо. — Если бы не ты, мы бы пропустили первый знак.

Я хотел сказать, что это просто случайность, что я ничего не сделал, но слова застряли в горле. Потому что я вдруг понял: я действительно заметил. И это было важно.

Кира уже доставала из сумки какие-то приборы, хмурилась и что-то бормотала про спектры и частоты. Дарвин стоял рядом, смотрел на планшет и кивал, будто складывал в голове сложную формулу.

— Нам нужно понять, — сказала Кира, не глядя на нас, — что это за свечение. И можно ли его использовать. Или оно нас убьёт.

Дарвин хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки.

— Сначала не умрём, — спокойно ответил он. — Потом будем использовать.

Борвин подошёл к нам, остановился рядом и посмотрел на горизонт, где солнце всё так же висело над землёй, не собираясь садиться.

— Сегодня мы не построим город, — произнёс он спокойно. — Сегодня мы просто выживем. И узнаем, что этот мир хочет нам сказать.

Я снова посмотрел на воду. Она была спокойной, будто ничего и не было. Но я знал: что-то изменилось. Мир посмотрел на нас. И теперь он ждал, что мы скажем в ответ.

Язык тишины

Ночь не пришла — она и не могла прийти, ведь Ярило по-прежнему висело над горизонтом, низкое и упрямое, будто решило лично проследить, чтобы никто не расслабился. Но темнота всё же нашла лазейку: она пряталась в тенях скал, в узких расщелинах, в складках земли, куда свет не добирался. И именно в этих тенях теперь стояли дозорные.

Я стоял у края лагеря, рядом с тем местом, где вода всё ещё помнила прикосновение чужого силуэта. В руках у меня не было ни оружия, ни приборов — только старый технический блокнот, в который я привык записывать мелочи: перепады давления, странные звуки, едва заметные сдвиги в ритме корабля. Теперь я записывал сюда другое: как меняется воздух у самой кромки, как песок впитывает воду не так, как должен, как тишина здесь звучит иначе — будто состоит из тысяч крошечных пауз.

— Ты опять пишешь, — тихо сказала Лисса, подходя сзади. Она не старалась ступать бесшумно — просто умела двигаться так, что шаги не становились шумом. — Что там?

Я захлопнул блокнот, но не спрятал.

— Ничего важного. Просто… чтобы не забыть, какой звук у этого места.

Лисса хмыкнула, но без насмешки.

— Знаешь, на моей станции мы тоже вели журналы. Только там писали про поломки, а не про тишину. А тут тишина — это тоже событие.

Я кивнул. Мне вдруг стало легче от того, что кто-то понял, зачем я это делаю.

Недалеко от нас Кира и Дарвин раскладывали оборудование прямо на плоском камне, который кто-то из Светорусов ловко приспособил под рабочий стол. Рядом лежал странный прибор — что-то среднее между спектрографом и портативным анализатором, собранный из запчастей Вайтмары.

— Смотри, — Кира ткнула пальцем в экран, где бежали волны, похожие на кардиограмму. — Видишь этот пик? Он не совпадает ни с приливом, ни с ветром. Он идёт… изнутри.

Дарвин прищурился, приблизил изображение.

— Изнутри воды? Или изнутри планеты?

Кира пожала плечами.

— Пока не знаю. Но свечение, которое мы видели, не было биолюминесценцией. Это не химия. Это… резонанс. Как будто вода здесь — это мембрана, а под ней что-то дышит.

Борвин подошёл молча, встал за их спинами, не мешая, но так, чтобы видеть экраны.

— Значит, мы не одни, — спокойно произнёс он. — И не в том смысле, что тут есть звери или птицы. В том смысле, что этот мир… отвечает.

Зорен и Велана сидели чуть поодаль, на тёплом камне, нагретом вечным солнцем. Зорен держал в руках гладкий чёрный камешек и водил по нему пальцами, будто читал текст, написанный на неизвестном языке. Велана смотрела на воду, но её взгляд не скользил по поверхности — он уходил глубже, туда, где рябь уже давно исчезла.

— Он не злится, — тихо сказал Зорен, не поднимая глаз. — Но он насторожен. Как ребёнок, который впервые увидел огонь: не знает, обжечься или согреться.

Велана кивнула.

— И если мы сейчас сделаем резкое движение… он может отдёрнуть руку. И тогда волна будет не такой, как сегодня.

Борвин перевёл взгляд с приборов на Зорена.

— Что ты предлагаешь?

Зорен наконец поднял глаза.

— Не трогать. Не бурить, не копать, не ставить тяжёлые конструкции у воды. Пусть он привыкнет к нашему весу. Пусть поймёт, что мы не пытаемся его проткнуть.

Кира хотела возразить, но Дарвин мягко коснулся её плеча.

— Он прав, — сказал он. — Сначала мы должны понять, где граница. А потом уже строить.

Кира стиснула зубы, но кивнула. Для неё «не строить» было почти как «не дышать», но она умела слушать факты.

— Тогда хотя бы разрешите взять пробы, — сказала она. — Не из самой воды, а с кромки, где песок и вода смешиваются. Там может быть осадок, который расскажет о составе.

Борвин помолчал, взвешивая каждое слово.

— Пробы — да. Но без химии. Без реагентов. Только сбор и анализ. И пусть с тобой пойдёт кто-то из ХаАрийцев. Чтобы слышать, если мир скажет «стоп».

Зорен поднялся первым.

— Я пойду.

Велана встала следом.

— И я.

Я невольно сделал шаг вперёд, будто хотел тоже предложить свою помощь, но Лисса тихо коснулась моего локтя.

— Твоя работа не там, — сказала она, кивая на мой блокнот. — Твоя работа — здесь. Замечать то, что другие пропускают.

И я остался.

Пока Кира, Зорен и Велана осторожно двигались вдоль кромки, стараясь не нарушать ритм берега, я снова открыл блокнот и записал: «Песок впитывает воду слоями. Первый слой — сразу. Второй — медленно, будто не хочет. Третий — вообще не впитывает, лежит поверх, как пыль».

Рядом со мной вдруг оказался Ярун. Он не стоял спокойно — он переминался с ноги на ногу, будто земля была слишком горячей или слишком чужой.

— Мне кажется, я должен быть там, — пробормотал он, глядя вслед уходящей группе. — Я быстрый. Я могу первым заметить опасность.

Я хмыкнул, но не насмешливо.

— Ты быстрый. Но ты громкий. А здесь нужно быть тихим.

Ярун нахмурился, будто это было оскорблением.

— Тихий — это скучно.

— Тихий, — спокойно ответил я, — это когда ты слышишь, как мир шепчет. А если ты кричишь, ты ничего не услышишь.

Он хотел что-то возразить, но вдруг замер. Его взгляд скользнул по воде, по песку, по тени скалы, и в нём мелькнуло что-то новое — не нетерпение, а любопытство.

— А ты… ты правда слышишь? — тихо спросил он.

— Не слышу, — признался я. — Но я вижу. Вижу, как меняется свет на стыках, как песок ложится не так, как должен. И этого хватает.

Ярун кивнул, будто принял это как ответ. И вдруг улыбнулся — не широко, не радостно, а так, будто нашёл что-то важное.

— Тогда научи меня видеть, — сказал он. — Не быть тихим. А видеть.

Я хотел сказать, что это не навык, а привычка, что этому нельзя научить за минуту, но потом понял: ему и не нужна минута. Ему нужно было просто знать, что это возможно.

— Смотри на стыки, — сказал я. — На границы. Где вода встречается с песком, где тень касается камня, где воздух дрожит над нагретой землёй. Вот там и прячется правда.

Он кивнул и сел на корточки, почти касаясь песка, но не касаясь — будто боялся спугнуть момент.

Тем временем группа у кромки остановилась. Кира осторожно собирала образцы в прозрачные контейнеры, Зорен стоял рядом, закрыв глаза, и дышал в такт с приливом. Велана держала руки чуть разведёнными, будто ловила невидимые нити.

Вдруг Зорен резко открыл глаза.

— Стоп, — тихо, но твёрдо сказал он.

Кира замерла с контейнером в руке.

— Что?

— Дальше нельзя, — прошептал Зорен. — Он… не пускает.

Велана кивнула, подтверждая.

— Ещё шаг — и он решит, что мы нападаем.

Кира медленно опустила контейнер, не закрывая.

— Хорошо, — выдохнула она. — Хватит и этого.

Они повернулись и пошли обратно, и в их походке не было спешки, но была собранность — как у тех, кто только что прошёл по краю пропасти и понял, что дальше нельзя.

Когда они вернулись, Борвин молча принял контейнер с образцами, кивнул Зорену и Велане, а потом посмотрел на меня.

— Ты всё записал? — спросил он.

Я сжал блокнот.

— Да.

— Хорошо. Пусть это будет наш первый отчёт. Не про то, что мы построили, а про то, что заметили.

Солнце всё так же висело над горизонтом, не собираясь садиться. Но теперь я знал: этот бесконечный день — не подарок. Это испытание. И мы только начали его проходить.

Лагерь понемногу обретал форму: Светорусы уже набросали схему временного укрытия из панелей Вайтмары, Да'Арийцы расставили дозоры так, что ни один подход к берегу не оставался слепым, а Ха'Арийцы всё чаще замирали в странных позах — будто прислушивались к самому воздуху. Но при всей этой суете в лагере чувствовалась натянутая струна: каждый ждал, что тишина вот-вот лопнет.

Я снова стоял у кромки, листал свой блокнот и пытался уложить в строчки то, чего нельзя измерить приборами: как песок «сопротивляется» воде, как свет ложится на скалы не ровно, а будто слоями. Рядом со мной, почти не нарушая тишины, появилась Лисса. Она не подошла — она просто оказалась там, где тишина становилась чуть мягче.

— Ты опять пишешь про воздух, — тихо сказала она, кивая на блокнот. — Будто он тут другой.

— Он и правда другой, — ответил я. — Тяжелее. Или… гуще. Не знаю, как сказать.

Лисса хмыкнула и присела на корточки, не боясь испачкать одежду. Для Рассенов грязь и ветер были не помехой, а частью разговора с миром.

— У нас на родной станции, — начала она, будто продолжая давний разговор, — воздух всегда пах железом и озоном. Там всё было громким: сигналы, сирены, голоса, которые перекрывали друг друга. И я быстро поняла одну вещь: если хочешь, чтобы тебя услышали, не надо кричать. Надо говорить ровно. И вовремя.

Она чуть улыбнулась, вспоминая.

— Однажды у нас случился сбой в шлюзе. Давление падало, все орали, кто-то пытался вручную крутить вентиль, кто-то звал охрану. А я просто встала в центре отсека и сказала: «Стоп. Сначала смотрим на манометр. Потом решаем». И знаешь, что случилось? Все замолчали. Не потому что я была главной. А потому что в этом крике мой голос был единственным, который не дрожал.

Я посмотрел на неё по-новому. В её спокойствии не было равнодушия — в нём была собранность, как у того, кто знает цену лишней секунде.

— Вот поэтому ты здесь, — сказал я, не как комплимент, а как факт. — Когда все кричат, ты говоришь ровно.

Лисса пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Не то чтобы я специально. Просто… я вижу, как люди рассыпаются от страха. И если я начну паниковать вместе с ними, мы все рассыплемся. А если я скажу: «Смотри, тут вот эта стрелка. Она падает медленно. У нас есть время», — кто-то выдохнет. И этого хватает.

Я кивнул. Теперь я понимал, почему Борвин доверял ей держать людей. Это был не мягкий характер — это была работа, тонкая и незаметная, как настройка чувствительного прибора.

Недалеко от нас Кира всё ещё хмурилась над образцами, Дарвин что-то быстро записывал в планшет, а Зорен и Велана стояли чуть поодаль, будто охраняли сам момент тишины. Борвин подошёл к ним, остановился, не перебивая, и просто слушал.

Вдруг Ярун, который всё это время переминался с ноги на ногу, резко выдохнул и сорвался с места — не к воде, а к Кире, будто хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

— Да что тут вообще происходит?! — выкрикнул он, и его голос ударил по тишине, как камень по стеклу. — Мы стоим, смотрим, пишем… а вдруг оно сейчас вылезет снова и… и…

Он не закончил, потому что не знал, как назвать свой страх. Но все его поняли.

В этот момент Лисса не стала его одёргивать. Она не сказала «успокойся» и не посмотрела строго. Вместо этого она просто встала рядом с ним, не слишком близко, чтобы не давить, и сказала спокойно:

— Оно может вылезти. А может и нет. Но если вылезет, нам будет легче, если мы не будем толкаться и кричать друг на друга. Ты ведь не хочешь, чтобы из-за твоего крика кто-то ошибся и сделал не то?

Ярун сжал кулаки, потом разжал. Его дыхание всё ещё было рваным, но в глазах уже не было паники — только злость на себя.

— Прости, — буркнул он. — Я просто… не умею стоять и ждать.

Лисса чуть улыбнулась.

— Никто не умеет. Просто одни делают вид, что умеют, а другие честно говорят, что нет. Ты хотя бы честный.

И тут она вдруг рассмеялась — не громко, не издевательски, а так, будто вспомнила что-то нелепое.

— Знаешь, на моей станции был один техник, который каждый раз, когда срабатывала тревога, первым делом поправлял воротник. Как будто если воротник ровно, то и авария не страшна. Мы все над ним смеялись. Но знаешь что? Когда он поправлял этот воротник, мы тоже переставали паниковать. Потому что это было что-то обычное. Что-то своё.

Ярун невольно хмыкнул, и напряжение в его плечах чуть спало.

— Ну, я бы воротник не поправлял, — пробормотал он. — Но… можно я буду стоять рядом? Не впереди, не героем, а просто… рядом. Чтобы не быть одному.

Лисса кивнула.

— Можно. И даже нужно. Вдвоём ждать легче.

Борвин, стоявший неподалёку, чуть заметно кивнул, будто услышал именно то, что хотел. Он не хвалил Лиссу вслух, но в его взгляде было признание: она сделала то, что не смогли бы сделать приказы.

Тем временем Зорен подошёл ближе и тихо сказал:

— Мир не злится. Но он… присматривается. Как будто решает, можно ли нам здесь быть.

Велана кивнула.

— И сейчас он слышит не слова. Он слышит, как мы дышим. Если мы будем дышать ровно, он поймёт, что мы не враги.

Кира подняла голову от приборов, посмотрела на всех по очереди и вдруг сказала:

— Ладно. Значит, пока не бурим, не копаем, не льём химию. Будем собирать и смотреть. Но мне нужен кто-то, кто будет замечать, если… если что-то пойдёт не так. Не приборы. А людей. Кто-то, кто видит, как у кого дрожат руки.

Она посмотрела прямо на Лиссу.

— Я знаю, что это не твоя работа. Но… ты видишь это лучше всех.

Лисса не стала отнекиваться.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Я буду смотреть. И если увижу, что кто-то слишком напряжён, или слишком спокоен, или вообще перестал замечать, что делает, — скажу. Без крика. Просто тихо.

Дарвин хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки.

— Тогда у нас есть план. Не идеальный. Но наш.

Солнце по-прежнему висело над горизонтом, не собираясь садиться. Но теперь я понимал: этот вечный день не был ни благословением, ни проклятием. Он был экзаменом. И Лисса, со своим тихим голосом и умением видеть мелочи, оказалась одним из тех, кто помогал нам его сдавать.

А я снова открыл блокнот и записал: «Лисса не успокаивает словами. Она делает так, что слова становятся не нужны. Она возвращает людям их дыхание». И это, пожалуй, было самым важным наблюдением за весь день.

Первые стены

К утру — если это можно было назвать утром, ведь Ярило так и не сдвинулось с места — лагерь стал похож на лагерь. Не на поселение, не на базу, а именно на лагерь: временное, собранное из того, что было, и держащееся не столько на расчётах, сколько на упрямстве.

Светорусы работали всю ночь. Не потому, что Борвин приказал — потому что не могли иначе. Дарвин чертил схемы прямо на песке, и Кира тут же проверяла каждую линию на прочность, прикладывая к панелям датчики и хмурясь, когда цифры не совпадали с расчётами. Кулан, молчаливый и уверенный, резал обшивку Вайтмары портативным плазменным резаком, и искры летели в вечный свет, как маленькие, злые звёзды.

Укрытие получилось невысоким, приземистым — три соединённых модуля, снятых с корпуса корабля, поставленных полукругом и скреплённых распорками. Не дом. Даже не навес. Просто место, где можно лечь и знать, что сверху не рухнет.

— Не красиво, — буркнул Кулан, оглядывая результат.

Кира постучала ногтем по стыку.

— Не красиво, — согласилась она. — Но герметично. А герметичность, в отличие от красоты, держит воздух внутри и пыль снаружи.

Дарвин кивнул, не отрываясь от планшета.

— Через три дня переделаем. Сейчас главное — чтобы давало тень. А то некоторые уже начали загорать и забыли, что спать тоже надо.

— Ночи тут нет, — заметил Ярун, стоявший рядом и пытавшийся быть полезным, хотя его помощь сводилась к тому, что он подавал инструменты раньше, чем у него просили.

— Вот именно, — невозмутимо ответил Дарвин. — Поэтому и ставим. Чтобы хоть кто-то мог закрыть глаза и не чувствовать, будто Ярило смотрит ему в лицо.

Борвин обошёл укрытие по периметру, провёл ладонью по стыкам, проверил распорки. Не похвалил и не раскритиковал — просто кивнул, и этого было достаточно.

— Годится, — коротко бросил он. — На первое время. Теперь — вода и тень. Без этого мы не протянем и двух циклов.

Воздух был тёплым, мягким, почти ласковым, с лёгкой примесью влаги, как в оранжерее, где растения ещё не научились сортировать запахи. Земля под ногами была не мёрзлой, а живой, податливой, и трава — да, трава! — росла здесь густо и невысоко, будто ковёр, который кто-то расстелил специально.

Кира впервые за весь день выглядела удивлённой. Она присела на корточки, потрогала стебель, понюхала.

— Это не должно здесь расти, — пробормотала она. — По нашим данным, на полюсе — лёд. Метры льда. А тут…

— Данные устарели, — спокойно сказал Дарвин, оглядываясь. — Или мир с тех пор изменился. Но факт остаётся: тепло. Травы. Вода. И солнце, которое не уходит.

Зорен опустился на колено, прижал ладонь к земле и замер.

— Земля тёплая, — тихо произнёс он. — Не снаружи. Изнутри. Будто у неё есть своё тепло, своё дыхание. Она греет снизу, а Ярило — сверху. Мы оказались между двумя огнями.

Велана кивнула.

— Поэтому здесь так хорошо растёт. Два источника тепла. Один — сверху, ровный, неутомимый. Другой — снизу, глубокий, спокойный. Они не спорят. Они… дополняют друг друга.

Кира хотела что-то записать, но передумала и просто хмыкнула. Иногда факты важнее заметок.

Воду нашли быстро: чуть выше по склону, среди камней, сбегал тонкий ручей — не широкий, но ровный, будто земля сама решила познакомиться с ними постепенно. Зорен первым подошёл к нему, опустил ладонь в воду и замер.

— Она… спокойная, — тихо сказал он. — Не как море. Море спрашивает. А эта… просто течёт. Будто давно ждёт, чтобы кто-то напился.

Велана присела рядом, прислушиваясь.

— Чистая. Не по составу — по намерению. Она не хочет нам зла.

Кира, конечно, не поверила на слово. Набрала воду во флягу, пропустила через портативный фильтр-анализатор, сверила с базой данных. Потом подняла голову и неохотно кивнула.

— Годится. Минерализация выше, чем мы привыкли, но в пределах. Если не пить ведрами сразу — можно.

Дарвин уже прикидывал, как провести трубку от ручья к лагерю, но Борвин остановил его.

— Руками. Носим. Пока не поймём, как этот мир реагирует, когда мы в него что-то втыкаем.

Дарвин хотел возразить, но коротко кивнул. Он уже научился: спорить с Борвином — это тратить время, которое лучше потратить на дело.

Главной проблемой оказался не холод, а свет. Ярило висело над горизонтом, низкое, оранжевое, неутомимое, и не собиралось уходить. Для глаз, привыкших к чёткой смене дня и ночи, это было мучительно: тело не понимало, когда спать, когда бодрствовать, и люди ходили сонные, раздражённые, будто их лишили чего-то базового, чего они раньше не замечали.

Ярун, который вчера кричал ветру и смеялся, сегодня сидел на камне и тёр глаза.

— Оно светит и светит, — пробормотал он. — Я не могу закрыть глаза и не видеть его. Даже через веки.

Лисса подошла, присела рядом.

— Поэтому Борвин и поставил укрытие не от холода, — спокойно сказала она. — А от света. Чтобы было место, где темно. Где можно лечь, закрыть глаза и знать, что никто не светит тебе в лицо.

Ярун кивнул, но не встал.

— А ты? Ты тоже не спишь?

Лисса чуть улыбнулась.

— Я Рассена. Я вообще плохо сплю в тишине. А тут тишина — это ручей и ветер, и всё. Но я привыкну. И ты привыкнешь. Просто нужно место, где глазам темно, а ушам — тихо. И всё.

Светорусы, конечно, подошли к проблеме инженерно. Дарвин снял с Вайтмары несколько панелей внешней обшивки — тёмных, матовых, не пропускавших свет, — и использовал их как крышу для спального модуля. Кира загерметизировала стыки, а Кулан, молчаливый и уверенный, приварил распорки, чтобы конструкция не рухнула, если на неё обопрётся кто-то тяжёлый.

Получилось три модуля. Первый — спальный: тёмный, тесный, с низким потолком, но зато без света. Второй — складской: сюда свалили всё, что сняли с Вайтмары. Третий — общий: не закрытый, а навес, под которым можно было есть, говорить, думать.

— Не красиво, — повторил Кулан, оглядывая результат.

— Не красиво, — снова согласилась Кира. — Но темно. А темнота, в отличие от красоты, даёт сон.

Отдельно пришлось решать вопрос с энергией. Вайтмара давала тепло и свет от работающих систем, но Кира уже предупредила: если не снять блоки регенерации в течение суток, металл начнёт «втягивать» их в себя — адгезия, которую она заметила ещё на трапе.

— Это не коррозия, — повторяла она, будто заклинание. — Это что-то другое. Этот мир хочет, чтобы наш металл стал его частью. И если мы не поторопимся, то потеряем и металл, и системы.

Поэтому из четырёх модулей Вайтмары собрали один энергоблок: сняли регенераторы, перебросили кабели, подключили к резервному генератору, который Дарвин спас в последнюю минуту, буквально отдирая его от корпуса, уже начавшего покрываться тонкой, странной плёнкой.

— Вот, — выдохнул Дарвин, откладывая резак. — Теперь у нас есть энергия. Не много, но хватает, чтобы фильтры работали, приборы не сели и, главное, чтобы в спальном модуле был воздух, а не духота.

Кира осмотрела генератор, провела пальцами по стыкам.

— Два, три цикла — и нужно будет искать другой источник. Этот не вечный.

— Ничто не вечно, — спокойно ответил Дарвин. — Но два-три цикла — это два-три цикла. За это время мы что-нибудь придумаем.

Когда лагерь был готов — настолько, насколько он мог быть готов в первый день, — Борвин собрал всех. Не построил, не скомандовал «Равнение на меня» — просто встал у центрального модуля, и люди сами подошли, потому что поняли: сейчас будет сказано что-то важное.

Их было сорок три. Сорок три человека, которые вчера были экипажем Вайтмары, а сегодня стали жителями Мидгарда. Я пересчитал по привычке — просто чтобы убедиться, что все на месте. ДаАрийцев — двенадцать, ХаАрийцев — девять, Светорусов — четырнадцать, Рассенов — восемь. И я — сорок третий, который не принадлежал ни к одному роду, но был здесь, среди всех.