Перевоспитаю, малая!

Он никогда меня не любил, я знала это с самого начала, чувствовала каждый раз, когда он смотрел на меня с каким-то расчётливым блеском в глазах. Влад видел дочь Зимина, доступ к отцу, возможность влезть в бизнес, использовал меня так же, как использовали все остальные, и самое паршивое, что я это понимала, но всё равно позволяла, потому что мне хотелось верить, что хоть кто-то видит во мне что-то большее. Дура.

На четвёртый день я не выдерживаю. Стены давят, воздух в доме пропитан моей безнадёгой, Машка ушла спать, Аня заперлась в своей комнате, Рус куда-то уехал, и я осталась одна в этом огромном доме, который начал напоминать мне клетку. Порывисто открываю окно, вдыхаю вечерний воздух и вспоминаю про пруд, о котором Рус говорил в первый вечер.

Накидываю лёгкое платье, даже не беру телефон, который всё равно тут не ловит, выскальзываю через чёрный ход. Тропинка вьётся между сосен, и я иду по ней, вдыхая прохладный воздух, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отпускать. Тишина вокруг, только ветер шумит в кронах да где-то далеко ухает сова, и от этой тишины становится легче дышать. Пруд появляется неожиданно, небольшое озеро, окружённое камышами, с тёмной гладью воды, в которой отражается луна, и я на секунду замираю, потому что действительно красиво.

Зябко передёргиваю плечами, подхожу к кромке, присаживаюсь на корточки и опускаю пальцы в воду. Ледяная, мурашки бегут по коже, и я отдёргиваю руку.

— Я же сказал, тут небезопасно.

Голос Рума раздаётся из темноты так неожиданно, что я подпрыгиваю на месте. Сердце ухает в пятки, и я резко оборачиваюсь, готовая высказать всё, что думаю о людях, которые подкрадываются со спины. Мужчина стоит в тени деревьев, прислонившись плечом к стволу сосны, руки скрещены на груди, взгляд тёмный и непроницаемый, и под этим взглядом мне становится жарко.

— Ты следил за мной? — спрашиваю хрипло, злясь на себя за то,что испугалась.

— Я охраняю тебя, — отвечает он ровно. — Это разные вещи.

— Ага, — усмехаюсь я, поднимаясь. — Значит, ты просто оказался тут случайно. В лесу. Ночью. Охотно верю!

— Я патрулирую периметр. Ты не должна быть здесь. Иди в дом.

— Не указывай мне, — отрезаю я, и внутри закипает привычное раздражение. — Я не твоя собственность. Хочу гуляю, хочу купаюсь, тебя это не касается.

— Купаешься? — переспрашивает он, и в голосе появляется что-то опасное. — В этой воде?

— А что, там действительно пираньи? — я складываю руки на груди, копируя его позу. — Или ты просто придумал, чтобы держать меня под контролем? Не выйдет! Я всё равно искупаюсь!

Рус молчит, смотрит на меня, пока я нарочито медленно расстёгиваю платье.

— Ты правда думаешь, что я буду играть в твои игры? — спрашивает он тихо.

— А кто сказал, что я играю? — я делаю шаг к моему мучителю. — Может, я просто обожаю плавать в ледяной воде... Голой.

Последнее слово повисает в воздухе, и я вижу, как сжимается мужская челюсть, как напрягаются мышцы на мощных руках. Он не двигается, стоит как статуя, и только взгляд становится тяжелее.

— Не провоцируй меня, малая!.

— А то что? — я делаю ещё шаг. — Отшлёпаешь меня? Опять? Может, тебе это так понравилось, что ты только и ждёшь повода?

Рус отрывается от дерева, медленно, очень медленно, и идёт ко мне, но я не отступаю, стою на месте, запрокинув голову, чтобы смотреть ему в лицо. Сердце колотится, как у загнанного зверька, но я не показываю страха.

Мужчина останавливается так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже, и запах хвои и дыма смешивается с чем-то ещё, от чего меня бросает в дрожь.

— Ты хоть понимаешь, — произносит тихо, — что творишь?

— Просвети, — выдыхаю я.

Он поднимает руку, медленно, давая мне время отступить, убежать, закричать, и я не двигаюсь. Пальцы касаются моей щеки, лёгкое, почти невесомое прикосновение, ведут по скуле, спускаются к подбородку, обхватывают, не сильно, не как тогда у машины, но твёрдо.

— Ты играешь с огнём, — рычит Рус глухо, и его голос отдаётся где-то в районе солнечного сплетения. — И однажды обожжёшься. Ты понимаешь, что я могу трахнуть тебя прямо сейчас, причём, не слишком интересуясь твоим согласием?

— А может, я хочу обжечься, — шепчу я, и в груди всё сжимается от собственной смелости. — Или ты брезгуешь после того, что