Перевоспитаю, малая!

— Карина, тебе не стоит волноваться… — неохотно цедит он. — Мы с твоим отцом решили, что тебе, моей жене и моей дочери стоит немного отдохнуть где-нибудь вдали от столицы.

И вот тут я резко осознаю, что все мои тревожные предчувствия были неспроста. Всё не просто плохо. Всё крайне херово.

— Ясно, значит, вы решили спрятать тех, кто вам дорог… — задумчиво произношу я. — Всё понятно: ваши близкие — ваша уязвимость. А уязвимость — это слабость. Вы с отцом готовитесь к войне, я права?

Мужчины вздрагивают, и их взгляды из раздражённо-снисходительных и равнодушных становятся цепкими и напряжёнными.

— Надо же… — изрекает Дикий, и в его голосе слышу что-то похожее на уважение. Он наконец протягивает мне стакан с виски, словно я заслужила. — Приятно удивлён, не ожидал таких дедуктивных способностей. Но прошу тебя оставить их при себе. По крайней мере в присутствии моей беременной жены и дочери. Они ничего не знают. И не должны узнать, ясно?

От угрозы в голосе Романа хочется забиться в угол, но я лишь киваю, признавая его правоту.

— А теперь познакомься с моим другом Рустамом. Именно он будет обеспечивать вашу безопасность. Ты должна его слушаться во всём, а иначе он…

— Неужели выпорет меня? — перебиваю с усмешкой.

Глава 6

Карина

Дикий допивает виски одним глотком и ставит стакан на стол с глухим стуком, от которого я вздрагиваю.

— Всё, хватит рассиживаться, — говорит он, поднимаясь. — Вам пора. Машка уже вещи собрала, Аня тоже. Чем быстрее вы уедете, тем лучше.

Я допиваю остатки из своего бокала, чувствуя, как янтарная жидкость разливается по пищеводу, и тоже встаю с кресла, стараясь не смотреть на Руса. Вот уж кого меньше всего хотелось бы видеть в качестве своего спасителя.

— Мне нужно забрать вещи из машины, — произношу я, направляясь к двери. — Сумка, косметика, кое-какая одежда. Не в трусах же мне ехать.

— Рус, помоги девушке, — бросает Дикий, и в его голосе столько приказа, что даже у меня спина выпрямляется рефлекторно.

Мой мучитель открывает глаза и смотрит на Романа с таким видом, будто его только что попросили вынести мусор. Но спорить не станет — это я уже поняла. Есть в этом огромном мужчине что-то, что заставляет подчиняться даже его. Хотя, может, дело в том, что Дикий — единственный, кому Рус действительно предан.

— Пошли, — цедит неандерталец, поднимаясь с кресла, и я ощущаю, как всё моё существо наполняется раздражением.

Он идёт впереди, не оборачиваясь, и я ловлю себя на том, что смотрю на его широкую спину, на то, как перекатываются мышцы под чёрной футболкой. Он такой огромный, опасный и... чертовски притягательный, чтоб его.

Выходим во двор. Вечерний воздух обжигает разгорячённую кожу, и я с удовольствием вдыхаю прохладу, стараясь успокоить колотящееся сердце. Мой кабриолет сиротливо стоит посреди двора, и при виде его я чувствую укол злости. Из-за этого гада у меня теперь вмятина на крыле.

— Что у тебя там? — спрашивает Рус, останавливаясь у машины и складывая руки на груди.

— Сейчас увидишь, — бурчу я, открывая дверь и ныряя внутрь.

Сумка на заднем сиденье. Я перегибаюсь через спинку, вытягивая её, и чувствую, как юбка предательски задирается. Вот же чёрт. Резко выпрямляюсь, прижимая сумку к груди, и оборачиваюсь, готовая испепелить взглядом этого нахала, если он хоть на секунду задержал взгляд на моей пятой точке. Знаю, что это глупо, ведь он успел наглядеться, когда меня шлёпал.

Рус смотрит мне прямо в глаза. Спокойно. Нагло. Без тени смущения.

— Насмотрелся? — шиплю я.

— Не льсти себе, малая, — отвечает он ровно, и от этого равнодушия во мне закипает злость. — Давай сюда сумку и пошли. Нас ждут.

— О, так ты ещё и вежливый? — усмехаюсь я, делая шаг к нему. — А я думала, ты умеешь только хватать женщин и шлёпать их как нашкодивших девчонок.

Что-то тёмное и опасное мелькает в его глазах цвета холодного бездонного океана.

Но меня уже несёт, делаю ещё шаг, приближаясь настолько, что чувствую запах его одеколона — что-то древесное, терпкое, с лёгкой ноткой табака. Мужчина не отступает, стоит как скала, насмешливо изогнув уголок губ.

— А может, тебе понравилось? — продолжаю я, запрокидывая голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Может, ты извращенец, у которого встаёт, только когда унижает женщин?

Улыбаюсь нагло, издевательски, хотя понимаю, что перегнула, но отступать уже некуда.

Рус резко выбрасывает руку вперёд и жёстко хватает меня за подбородок, что я пискнуть не успеваю. Пальцы впиваются в кожу, заставляя запрокинуть голову ещё выше, и я оказываюсь прижата к капоту своего же кабриолета, спина упирается в холодный металл.

— Слушай сюда, киса, — говорит он тихо, почти шёпотом, но от этого шёпота у меня внутри всё леденеет. — Я тебе не мальчик из клуба, с которым можно играть.

Его лицо так близко, что я вижу своё отражение в его тёмных зрачках. Мужские пальцы сжимаются сильнее, и от этого где-то внизу живота становится нестерпимо горячо.

— Именно от меня зависит, останешься ты жива или нет, — продолжает Рус, чеканя каждое слово. — От меня, а не от твоего папочки с его деньгами и охраной. Поняла?

Пытаюсь кивнуть, но хватка не даёт. Только губы дрожат, и я ненавижу себя за это.

— И если ты ещё хоть раз попробуешь со мной поиграть, — его голос становится ещё ниже, ещё опаснее, — я найду способ объяснить тебе, чем это заканчивается. Доходчиво. Без свидетелей.

Мужчина замолкает, глядя мне прямо в глаза. Я тону в этом взгляде, в этой бездне, где нет ни капли тепла. Мне бы вынырнуть и глотнуть кислорода, но погружаюсь глубже.

А потом Рус отпускает так же резко и неожиданно, как схватил. Просто разжимает пальцы и отступает на шаг, как будто ничего и не было.

Я хватаю ртом воздух, прижимая руку к груди. Сердце колотится гулко и часто, колени дрожат, и я хватаюсь за машину, чтобы не упасть. Сумка валяется на асфальте, я даже не заметила, как её выронила. Меня сложно напугать, но этому мужчине удалось, а он даже не повысил на меня голос и не причинил боли. Ненавижу его за то, что вызывает у меня такие эмоции.

— Перестань дрожать, — говорит Рус спокойно, будто мы обсуждаем погоду. — И пошли. Дикий ждать не любит.

Он подхватывает мою сумку с земли, резко разворачивается и идёт к дому. Какое-то время просто восстанавливаю дыхание, а затем иду следом. Ноги ватные, в голове шум, а в груди — странная смесь злости, стыда и непонятного возбуждения. Кожа ещё хранит воспоминание о горячих пальцах неандертальца.

Вот же козлина! Невероятно самоуверенный, наглый, отмороженный козлина.

Но когда он сказал про безопасность... в его глазах было что-то такое, отчего мне стало по-настоящему страшно. Этот мужчина не из тех, кто привык шутить.

Глава 7

Карина

Мы возвращаемся в дом, и я стараюсь идти ровно, не показывать, как меня трясёт. Рус идёт впереди, и я смотрю на его спину, на то, как уверенно он двигается, как будто весь мир принадлежит ему.

Ненавижу. Ненавижу его!

Но когда мы подходим к лестнице, ведущей на второй этаж, из глубины коридора появляются две фигуры.

Маша, жена Дикого — я узнаю её по огромному животу, который она придерживает рукой, и по светлой улыбке, которая вспыхивает при виде Руса. А рядом с ней — девчонка с длинными тёмными волосами и дерзким взглядом. Аня, дочь хозяина дома. Я слышала о ней краем уха.

— Рус! — восклицает жена Дикого, подходя ближе. — Ты уже познакомился с Кариной? Она такая хорошенькая, правда? Кстати, меня зовут Маша.

Она улыбается мне тепло, искренне, и я невольно отвечаю улыбкой. Вот уж кого сложно не полюбить с первого взгляда. Эта девчонка излучает свет.

— Познакомились, — отвечает Рус коротко, и в его голосе слышится что-то похожее на усталость.

Аня тем временем смотрит на меня внимательно и оценивающе. А я замечаю, как её взгляд скользит по Русу, как она чуть заметно подаётся в его сторону, как загораются её глаза. Вот же чёрт. Эта дурочка явно влюблена в неандертальца. В этого грубого, наглого, самоуверенного самца.

Я фыркаю, не сдержавшись, и Аня тут же вскидывается, глядя на меня с вызовом.

— Что смешного? — спрашивает она резко.

— Ничего, — отвечаю я, растягивая губы в улыбке. — Просто анекдот вспомнила.

Щёки Ани вспыхивают ярким румянцем, и она открывает рот, чтобы что-то сказать, но Маша мягко берёт её за руку.

— Девочки, пора ехать! — говорит она с улыбкой.

— Машина у ворот, — произносит Рус, и его голос снова становится деловым, холодным. — Вещи в багажнике?

— Да, всё готово, — кивает Маша. — Девчонки, пойдёмте.

Аня бросает на меня ещё один взгляд — на этот раз полный неприкрытой неприязни — и идёт к выходу, цокая каблучками по паркету. Я смотрю ей вслед и чувствую, как уголки губ снова ползут вверх.

Надо же. У малышки зуб на меня. За что? За то, что я заметила её чувства к этому бугаю? Или за то, что он смотрит на меня, а не на неё?

Мы выходим на улицу, и я вижу у ворот чёрный тонированный микроавтобус, который выглядит как что-то из фильмов про спецназ. Массивный, приземистый, с плотно закрытыми окнами, за которыми не разглядеть ни единой детали.

Рус подходит к водительской двери и открывает её. Оборачивается, смотрит на нас, и в его взгляде читается нетерпение.

— Быстрее, — бросает он. — Не ночь же тут стоять.

Маша первой подходит к машине, и Рус помогает ей забраться внутрь, придерживая за локоть. Этот простой жест, полный внимания и заботы, заставляет меня на секунду замереть. Вот же парадокс. С одной стороны — грубый, жёсткий мужик, который чуть не сломал мне челюсть. С другой — человек, который бережно помогает беременной девушке подняться в машину.

Аня забирается следом, и я замечаю, как она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем скрыться в тёмном чреве микроавтобуса.Я подхожу последней.

— Давай, — говорит Рус, и я чувствую его горячую крепкую ладонь на своём локте. Он помогает мне забраться внутрь, но когда я уже почти внутри, вновь легонько хлопает меня по попе.

Я оборачиваюсь, встречаюсь с наглецом взглядом и вижу в его глазах что-то тёмное, что-то, отчего у меня внутри всё переворачивается.Мне хочется треснуть наглеца по наглой физиономии, но он резко захлопывает дверь, и я оказываюсь в полумраке салона.

Рус садится за руль, и мотор оживает с низким, мощным рычанием. Машина плавно трогается, и я вижу через тонированное окно, как особняк Дикого медленно уплывает вдаль, скрываясь за поворотом.

— Ура! — восклицает Маша с заднего сиденья, и в её голосе столько искренней радости, что мне становится почти больно. — Наконец-то отдохнём! Рома говорил, там есть озеро, лес... Я так хочу подышать свежим воздухом! А то в этом городе дышать нечем.

— Ты рада? — интересуюсь я тихо, глядя на неё через плечо.

— Конечно! А ты нет? — девушка улыбается, но в её глазах мелькает грусть. — Только по Роме буду скучать, но у него дела в городе. Они с твоим отцом начинают какой-то проект. Ты не в курсе?

С подступающей тревогой отворачиваюсь к окну. Мимо проносятся деревья, тёмные и безмолвные, и в их силуэтах мне чудится что-то зловещее.

— Нет, — говорю я. — Я не в курсе.

Ложь. Всё это ложь.

Маша и Аня думают, что едут на отдых, что это просто поездка, но я знаю, что происходит на самом деле. Я видела глаза Дикого, когда он говорил про угрозу. Слышала сталь в голосе Руса, когда он сказал, что от него зависит наша жизнь.

Мы не едем отдыхать, мы бежим, прячемся.

Я перевожу взгляд на Руса. Он смотрит на дорогу, лицо непроницаемое, руки уверенно лежат на руле. Говорят, что то, как мужчина ведёт автомобиль, может многое сказать о нём. Неандерталец спокоен, но чувствую, что он полностью контролирует ситуацию. Каждое его движение, взгляд точно выверены и оправданы, нет никакой суеты или неуверенности. Этот наглец надёжен, как швейцарские часы, и мне придётся ему довериться. Хочу я этого или нет.

От этой мысли становится тошно.

Машина мчится в темноту, и я закрываю глаза, чувствуя, как под веками начинают жечь непрошеные слёзы.

Ничего. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Но когда снова открываю глаза и вижу в зеркале заднего вида взгляд Руса — тёмный, внимательный, следящий за мной, — понимаю, что это будет сложнее, чем я думала.

Намного сложнее.

Глава 8

Рус

Дорога занимает почти четыре часа. Я гоню по пустой трассе, не сбавляя скорости, и микроавтобус идёт ровно и плавно. Проверяюсь постоянно, но хвоста за нами нет. Девчонки на заднем сиденье давно притихли. Машка уснула, привалившись к окну, Аня что-то листала в телефоне, пока связь окончательно не пропала где-то на середине пути. Карина сидела справа от меня, глядя в лобовое стекло, и всю дорогу молчала. Даже не пыталась задеть. Наверное, поняла, что со мной этот номер не пройдёт.

Поворот с трассы на грунтовку. Фары выхватывают из темноты стволы сосен, которые смыкаются над дорогой плотным тоннелем. Ещё километр — и впереди возникает стена. Не забор, а полноценные три метра бетона, увитые колючей проволокой, с единственными воротами, которые выглядят так, будто их ставили на случай ядерной войны.

Я сбавляю скорость и жму на кнопку на приборной панели. Где-то там, внутри, срабатывает сигнал, и через минуту ворота начинают медленно разъезжаться. За ними — освещённая площадка, вертолётная площадка в отдалении, несколько приземистых строений и главный дом, который в темноте выглядит как притаившийся зверь.

Карина подаётся вперёд, вглядываясь в открывающуюся картину.

— Это что, тюрьма? — спрашивает она недовольно.

— Это дом, — отвечаю коротко, заезжая на территорию.

— Дом? — переспрашивает она, оборачиваясь ко мне. — Рус, это не дом, а бункер. Тут что, война началась, а я не в курсе?

Я не отвечаю. Ворота закрываются за нами с тяжёлым лязгом, и я чувствую, как напряжение последних часов начинает отпускать. Здесь безопасно, по крайней мере, настолько, насколько это возможно.

Останавливаю микроавтобус у крыльца и глушу мотор.

— Приехали, — объявляю я, отстёгивая ремень. — Выгружаемся, дамы.

Машка просыпается, оглядывается по сторонам и ахает:

— Рус, это... это что такое? Это же настоящая крепость!

— Именно, — отвечаю я, выходя из машины и открывая заднюю дверь. — Поэтому здесь можете вытворять что угодно, никто не осудит. Хоть песни орите, хоть голыми бегайте! Идите в дом, там уже всё готово. Я занесу вещи.

Аня выскакивает первой, оглядываясь с любопытством. Машка выбирается следом, придерживая живот. Карина вылезает последней, и я замечаю, как она морщится, оглядывая двор.

— И чем мы тут будем заниматься? — спрашивает она с недовольной гримасой. — Разводить кур? Доить коров? Я, вообще-то, городской человек.

— Отдыхать, — отвечаю я, вытаскивая из багажника чемоданы. — Дышать свежим воздухом. Наслаждаться тишиной.

— Тишиной, — повторяет она, и в её голосе столько сарказма, что даже воздух становится кислым. — Обалдеть, какое развлечение.

Она разворачивается на каблуках и идёт к дому, цокая по бетонной дорожке. Я смотрю ей вслед и чувствую, как в глубине зарождается знакомое раздражение. Почему эта зараза не может не вставить свои пять копеек? Ей обязательно нужно испортить всем настроение?

Дом внутри оказывается полной противоположностью суровому экстерьеру. Тёплое дерево, мягкий свет, дорогая мебель, огромные окна с видом на лес. Машка ахает и тут же убегает выбирать себе спальню. Аня следует за ней, и я слышу их радостные голоса где-то на втором этаже.

Я же остаюсь в гостиной, разбирая сумки. Карина стоит у панорамного окна, глядя в темноту за стеклом. Спина прямая, плечи напряжены. Она молчит уже минут десять, и это молчание давит сильнее любых её выпадов.

— Твоя комната на втором этаже, — говорю я, не оборачиваясь. — Первая дверь направо.

— Ясно, — отвечает она коротко.

Жду, что она пойдёт наверх, но девчонка остаётся стоять, словно ледяная и чертовски сексуальная статуя. И вдруг разворачивается ко мне, и в её глазах что-то вспыхивает.

— Скажи, а тут есть озеро? — спрашивает она. — Дикий вроде обмолвился, что должно быть.

— Не Дикий, а Роман Владимирович. А озеро есть, — отвечаю я, глядя на Карину с подозрением. — Но купаться там небезопасно.

— Почему? Там что, пираньи? — усмехается она.

— Там холодно, — отрезаю я. — И я не могу обеспечить охрану по всему периметру озера. Так что купаться будешь в бассейне. Он в подвале.

Красотка закатывает глаза, словно решила полюбоваться собственным мозгом и идёт наверх. Слышу, как её каблуки стучат по деревянной лестнице. На секунду мне кажется, что эта мелкая фурия, наконец, угомонилась. Но, как известно, — если кажется креститься надо.

Я ошибся.

Через полчаса я сижу на кухне, просматриваю на ноутбуке схему периметра, проверяю датчики движения. Всё чисто. Пока чисто. Машка с Аней уже разошлись по комнатам, в доме тихо, только где-то вдалеке гудит генератор.

И тут я слышу шаги за лёгкие, почти неслышные шаги и оборачиваюсь, на автомате готовлюсь атаковать, хотя понимаю, что в доме нет чужаков. "Выдыхай, Рус, ты должен быть собранным и уравновешенным, хоть мелкая зараза тебе помотала нервы!" — напоминаю самому себе.

Карина стоит в дверном проёме... В одном купальнике, чтоб её! Если можно эти ниточки-верёвочки вообще назвать купальником.

Тонкие лямки чёрного бикини едва держатся на её плечах, ткань натянута на груди, а снизу — вообще смехотворный кусочек, который больше открывает, чем скрывает. Я вижу её всю: каждую линию, каждый изгиб шикарного подтянутого, но вместе с тем женственного тела. Она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с вызовом.

— Что? — говорит она, изгибая бровь. — Ты сказал, бассейн в подвале. Я иду плавать.

Я медленно закрываю ноутбук и наливаю себе чай, чтобы перестать пялиться на красотку. Тело требует сгрести эту нарывающуюся малышку в охапку, разложить прямо на столе и оттрахать её так, чтобы пищала и стонала подо мной. Но я уже не в том возрасте и, тем более, не в той ситуации, чтобы думать членом.

— Ты забыла халат, — говорю я ровно, хотя внутри всё клокочет.

— Зачем? — она пожимает плечиками, и от этого движения лямка съезжает. — Тут никого нет, кроме нас. А ты, вроде, взрослый мальчик. Не растаешь.

Она идёт мимо меня, к лестнице в подвал. Я чувствую запах её кожи — что-то цветочное, лёгкое, дурманящее. Она проходит так близко, что я мог бы дотронуться, просто протянуть руку. Но я лишь крепче сжимаю чашку, чувствуя, что она вот-вот разлетится.

— Карина.

Малышка останавливается и оборачивается через плечо, а мой взгляд падает на её шикарную попку, которую сейчас хочется вновь отшлёпать по полной..

— Что?

— Иди надень халат.

— Не хочу, — улыбается она. — Мне жарко.

— Мне плевать, что тебе жарко, — говорю я, поднимаясь со стула. — Ты не в клубе. Здесь живут другие люди. И я не собираюсь смотреть на твои прелести каждый раз, когда тебе вздумается поплавать.

— А кто сказал, что я для тебя раздеваюсь? — она наклоняет голову, и в её глазах пляшут бесенята. — Может, я для себя. Может, мне нравится чувствовать себя свободной.

— Тогда чувствуй себя свободной в своей комнате, — отрезаю я.

— Скучно, — вздыхает она и делает шаг вниз, в темноту лестницы.

Успеваю поймать её за руку. Пальцы смыкаются на тонком запястье, и я чувствую, как под кожей бьётся частый пульс.

Она оборачивается, и наши взгляды встречаются. Вблизи я вижу то, что обычно скрыто за её наглостью и вызовом. Что-то горькое, болезненное, спрятанное глубоко внутри.

— Пусти, — говорит она тихо, но без прежней злости.

Я не отпускаю. Держу, чувствуя, как её рука дрожит.

— Скажи, — произношу я, глядя ей прямо в глаза. — Твой отец знает, что ты так развлекаешься?

— Как? — переспрашивает она, и в голосе появляется настороженность.

— Соблазняешь взрослых мужиков, — говорю я ровно. — Раздеваешься перед ними. Дразнишь. Он в курсе, чем занимается его дочурка?

Что-то мелькает в её глазах. Боль. Яркая, острая. Карина пытается усмехнуться, но получается не убедительно.

— А что, — говорит строптивица, и в голосе слышится надлом, — ему есть до этого дело? Он же занят. У него бизнес, взрослые дела. А я... я просто глупая девчонка с невыносимым характером, которая не слушает старших и не умеет быть благодарной.

Сейчас она явно передразнивает своего родителя.

— Ты не ответила.

— А зачем? — девчонка смеётся, но в этом смехе столько горечи, что мне становится не по себе. — Ты хочешь знать, в курсе ли папочка, что его дочь — шлюха? Так и скажи. Хочешь услышать, что я сплю с кем попало? Что меня содержат? Что я пустая, испорченная мажорка, которая не умеет ничего, кроме как тратить чужие деньги?

Карина вырывает руку, и я отпускаю, потому что чувствую — если буду держать дальше, она сломается. Малышка стоит на ступеньке, глядя на меня, и в её глазах блестят слёзы. Она не плачет, держится. Но я вижу, как тяжело ей даётся это показное равнодушие.

— Знаешь, что сказал мой психолог? — произносит Карина чуть слышно и устало. — Он сказал, что это нормально. То, что я делаю... Что я ищу внимание. Потому что мне его всегда не хватало. С самого детства.

Не знаю, что мне сказать, да и надо ли говорить? Поэтому просто стою и слушаю.

— Папа всегда был занят, — продолжает она, и в уголках губ появляется горькая усмешка. — Он откупался от меня. Игрушки. Платья. Телефоны. Машины. Всё, что угодно, только не он сам. Никогда не приходил на школьные спектакли. Никогда не забирал меня из школы, не спрашивал, как дела. Просто кидал деньги на карту, и в этом состояло всё его участие в моей жизни.

Карина встряхивает волосами, вскидывает подбородок и делает шаг мне.

— А потом появились мужчины, — цедит с вызовом. — Взрослые, сильные, уверенные. Они смотрели на меня. Они хотели меня. И на секунду... на секунду мне казалось, что я кому-то нужна.

Она смеётся, и этот смех — как ножом по стеклу. Хочется закрыть уши, но я понимаю, что сейчас эта наглая девчонка говорит со мной, как, возможно, не говорила ни с кем.

— Я ненавижу себя, Рус, — говорит она тихо. — Но по-другому не умею. Не научили.

Она разворачивается и идёт вниз, чуть покачиваясь, словно этот разговор лишил её сил. Слышу, как открывается дверь в бассейн, а затем раздаётся всплеск воды.

Я подхожу к окну, глядя в темноту. Где-то там, за стеной, за периметром, за лесом — опасность. Настоящая. Та, от которой я должен защитить моих подопечных.

Но сейчас я понимаю, что опасность — не только там, снаружи. Опасность — здесь: в этом доме, в невыносимой девчонке. В том, что я начинаю чувствовать.

Я сжимаю челюсть и иду к лестнице.

— Карина! — кричу я вниз. — Плавай быстрее. Через двадцать минут выключаю свет.

Из подвала доносится всплеск и тихий смех.

— Как скажешь, босс!

Глава 9

Карина

Три дня в этой чёртовой глуши, и я уже готова лезть на стену.

И всё это время избегаю Руса всеми способами, какие только можно придумать. Утром не выхожу к завтраку, пока не услышу, как хлопнет входная дверь. Днём сижу в своей комнате с книгой, которую даже не открываю, или плаваю в бассейне, когда точно знаю, что его нет в доме. Вечером ухожу к себе раньше всех, чтобы не пересечься с ним в гостиной. Машка давно заметила это и начала коситься, но деликатно молчит, и я благодарна ей за это молчание, потому что не хочу объясняться. Не хочу, чтобы кто-то знал, как сильно меня задело то, что произошло тогда на кухне.

А произошло следующее: я разоткровенничалась. Рассказала ему про психолога, про отца, про свою пустоту. Вывалила всё, что годами прятала за наглостью и вызовом, и теперь ненавижу себя за эту слабость. Теперь этот неандерталец смотрит на меня по-другому, и в этом взгляде столько понимания, что мне хочется закричать и запустить в Руса чем-нибудь тяжёлым. Мне не нужно его понимание. Не нужна его жалость. Я прекрасно жила без всего этого раньше и проживу дальше.

А ещё меня дико раздражает Аня, которая ходит за Русом хвостом с самого первого дня. Строит глазки, хлопает ресницами, наклоняется так, чтобы декольте было видно, приносит ему кофе по утрам и спрашивает про оружие с таким видом, будто это её искренне интересует. Классика жанра, молоденькая дурочка втрескалась в сурового мужика и готова на всё, чтобы привлечь его внимание. Он реагирует вяло, отвечает односложно, не смотрит в её сторону, держится ровно, но она не сдаётся, и я ловлю себя на том, что наблюдаю за этим цирком с чем-то похожим на раздражение.

Плевать. Пусть развлекается. Мне есть о чём подумать.

Я практически не вспоминаю Влада, и это странно. Ещё неделю назад я была готова лезть на стену из-за того, что он меня бросил. Три строчки в мессенджере, без объяснений, без попытки поговорить: «Прости, так надо, не ищи меня». И всё. А сейчас я думаю о нём с холодным безразличием, будто это было не со мной, будто это была какая-то другая Карина, глупая и наивная, которая верила красивому мужику в дорогом костюме.