Константинопольский невольник

Мюриель Романа

Константинопольский невольник

Посвящается Солаль и Кларе

Muriel Romana

L’ESCADRON VOLANT: ĹESCLAVE DE CONSTANTINOPLE

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2025

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри®

Персонажи

Герои романа существовали в действительности.

Луиза де Лаберодьер (1530 – после 1586), фрейлина Екатерины Медичи

Клодина де Рец (1543–1603), фрейлина Екатерины Медичи

Изабо де Лимёй (ок. 1535–1609), фрейлина Екатерины Медичи

Мадлен де Л’Этуаль (1547–1566), молодая дворянка-гугенотка

Пьер де Брантом (ок. 1540–1614), гасконский дворянин, кузен Клодины де Рец

Габриэль де Монтгомери (1530–1574), цареубийца, бывший капитан королевской гвардии

Екатерина Медичи (1519–1589), королева-мать

Карл IX (1550–1574), король Франции, сын Екатерины Медичи

Елизавета Французская (1545–1568), супруга короля Испании Филиппа II, дочь Екатерины Медичи

Другие дети Екатерины Медичи: Генрих (1551–1589), Маргарита («королева Марго», 1553–1615), Эркюль-Франциск (1555–1584)

Мария Стюарт (1542–1587), королева Шотландии, вдова французского короля Франциска II, племянница Гизов

Франсуа Лотарингский, герцог де Гиз (1519–1563), дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Шарль де Гиз (1524–1574), кардинал Лотарингский, дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Жанна д’Альбре (1528–1572), королева Наварры, гугенотка

Антуан де Бурбон (1518–1562), король-консорт Наварры, гугенот

Людовик, принц де Конде (1530–1569), младший брат Антуана де Бурбона, принц крови, гугенот

Амбруаз Паре (1510–1590), королевский врач

Франсуа Клуэ (1515–1572), придворный живописец

Нострадамус (1503–1566), астролог королевы

Дуроножка, карлица, шутиха королевы

Флоримон Роберте (1540–1569), личный казначей Гизов

Барон де Рец (ум. 1562), муж Клодины

Пьер де Л’Этуаль (1546–1611), брат Мадлен де Л’Этуаль

Сэр Фрэнсис Уолсингем (ок. 1532–1590), начальник разведки и контрразведки Англии

Мигель де Сервантес, испанский солдат, будущий автор «Дон Кихота»

Рустем-паша (ок. 1500–1561), великий визирь Оттоманской империи, зять султана Сулеймана Великолепного

Михримах-Султан (1522–1578), оттоманская принцесса, жена Рустема-паши, дочь султана Сулеймана Великолепного и его жены Роксоланы

Айше (1541–1604), оттоманская принцесса, дочь великого визиря Рустема-паши и его жены Михримах, внучка султана Сулеймана Великолепного

Габриэль

От веревки, сдавившей шею, у него нестерпимо зудела кожа. Габриэль де Монтгомери с трудом сглотнул. В горле у него пересохло от жажды, но эту муку не сравнить было с тошнотой от невыносимого унижения.

Его гнали, как животное, с дюжиной других несчастных пленников, скованных цепями в скорбную вереницу. Одни были тощими, как скелеты, с торчащими ребрами, другие покрепче. Но их грязные лица, все до одного, были изборождены глубокими морщинами – следами нечеловеческой усталости и страха.

Эта дюжина людей в кандалах была разношерстнее некуда: здесь были и чернокожие, и рыжекудрые, и выгоревшие на солнце блондины, был даже старик-азиат со впалыми щеками, не попадавший в ногу с остальными.

Швартовка в Константинополе принесла им облегчение после чудовищных усилий, которых потребовал переход через море на веслах, под непрестанными ударами кнута надсмотрщика. Но передышка оказалась недолгой. Монтгомери, еще не отошедшего от качки, сковали вместе с огромным нубийцем. Повинуясь приказам человека в тюрбане, вооруженного резной палкой, он побрел через толпу любопытных в длинных одеяниях, говоривших на неведомом ему наречии.

Прохожие останавливались, чтобы поглазеть на вереницу невольников. Некоторые указывали на них пальцем и что-то бормотали им вслед. Монтгомери заметил, что вызывает особенное любопытство: рослый голубоглазый граф выделялся среди остальных невольников. Но он постарался не обращать внимания на устремленные на него взгляды. Рваная, мокрая от пота рубаха прилипла к спине, он сам морщился от резкого запаха, который издавал. Сама мысль о том, в кого он превратился, была для него невыносима.

Едва волоча ноги от усталости и жары, Монтгомери тем не менее запоминал все, что видел: фонтаны, извилистые улочки, резные деревянные ворота. Это могло пригодиться, чтобы опять добраться до порта, если ему удастся сбежать. Ни о чем другом он не мог теперь думать. Он был уверен, что удобный случай обязательно представится. Ему хватило бы одного мгновения, лишь бы надсмотрщики ослабили бдительность.

Их привели на огромный базар – квадратную площадь с крытыми прилавками, заваленными лопающимися от спелости плодами, блестящими финиками, свежеиспеченными лепешками с шафраном, разноцветными сладостями, от одного вида которых у невольников потекли слюнки. В углу площади били в барабаны и бубны музыканты, варварские звуки их инструментов перемежались смехом и звоном бросаемых на землю монет.

В центре базара высился дощатый помост, похожий на сцену какого-то нелепого театра. Невольники под рев толпы всходили на него по одному. Когда настал черед Монтгомери, он инстинктивно напрягся, но веревка натянулась, и ему пришлось подчиниться. По его лбу струился пот, уставшие ноги казались чугунными, в горле была нестерпимая резь от жажды, живот сводило от голода.

Стало тихо, зеваки, казалось, дружно затаили дыхание. Монтгомери горделиво вскинул голову и обвел презрительным взглядом жадных покупателей у своих ног. С высоты помоста оказалось удобно осматриваться вокруг и всё примечать. Все, и невольники, и магометане, были сплошь мужчины. Женщинами, без сомнения, тоже торговали, но в другой день или в другом месте. К этим торгам прекрасный пол допущен не был.

Город казался огромным. Монтгомери обратил особенное внимание на минареты, сочтя их удобными ориентирами на случай будущего побега.

Любопытные лезли на помост, чтобы разглядеть живой товар вблизи. Он со смесью стыда и холодной ярости приготовился вытерпеть и это испытание. Перед ним задержался старик в белоснежном одеянии, исполненный достоинства и властности. Он неожиданно схватил его за руки, перевернул их ладонями вверх и пощупал своими костлявыми пальцами, проверяя наличие мозолей. Результат проверки удручил старика, он недовольно покачал головой.

Второй покупатель схватил Монтгомери за косматую бороду и дернул, заставив его разинуть рот. Габриэль задохнулся от бешенства, но остался неподвижен. Что мог он поделать в одиночку, окруженный десятками сарацин, вооруженных до самых тюрбанов? Покупатель с видом опытного лошадиного барышника проверил его зубы, довольно покивал и стал грубо щупать его бицепсы. Монтгомери с трудом сдерживал дрожь отвращения.

Наконец продавец взмахнул своей резной палкой, разогнав зевак, и поднял руку Монтгомери. Он заговорил на своем языке. Каждое его слово резало слух невольника своей непривычностью, но и без перевода было ясно, что продавец расхваливает достоинства своего товара. Он то и дело указывал на Габриэля пальцем, хлопал его по плечу и жестами привлекал внимания к его могучему телосложению.

Начались торги, покупатели перекрикивали друг друга и общий гомон, некоторые бранились, кто-то выразительно звенел монетами в кошельке, чтобы посрамить соперников.

Монтгомери отводил глаза. Для него было бы унижением следить за теми, кто оценивал его как бессловесную скотину. У него не было желания отдать предпочтение кому-то из покупателей – в этом не было смысла. Однако он ничего не мог поделать с нараставшим в нем непрошенным странным чувством. В обращенных на него взглядах горел расчетливый интерес. Эти люди собрались, чтобы оценить товар, поторговаться и вступить в права собственности.

Двое богатых покупателей вступили из-за него в яростный спор, и он поймал себя на чувстве гордости. Габриэль тряхнул головой, прогоняя это позорное наваждение. Он глубоко вздохнул, чтобы побороть поднимающийся в груди гнев. Ничего еще не было кончено, это было препятствие на пути к свободе, и только.

Граф выпрямился настолько, насколько позволяли цепи, и горделиво осмотрел толпу. Раз они пришли его оценить, пускай видят перед собой человека, а не запуганного зверя.

Екатерина Медичи

Ночную тишину распорол вопль ужаса.

Екатерина Медичи села в постели. От испуга волосы у нее встали дыбом. Откуда донесся этот страшный крик? Прерывисто дыша, она отдернула занавеску своего ложа и увидела служанку с трепещущей свечой в руке, бледную, как сама смерть.

– Госпожа, это король!

Екатерина вырвала у нее подсвечник, иначе растяпа выронила бы его и устроила в Лувре пожар. Быстро продев руки в рукава ночного халата, торопливо поданного служанкой, королева-мать побежала босиком, не замечая холода каменного пола. Единственный коридор, который нужно было преодолеть, показался ей нескончаемым.

Стражник, карауливший дверь, распахнул створки и шарахнулся в сторону.

– Где кормилица? Она оставила его одного! – вскричала Екатерина, вбегая в комнату.

– Ей стало дурно, – пролепетал стражник, избегая ее взгляда.

Разгневанная Екатерина поставила свой подсвечник на сундук за кроватью и осторожно раздвинула занавес балдахина. Колеблющийся свет упал на перекошенное лицо ее сына. Карл запутался в простынях и бился, как будто это были сети, тянущие его на дно реки.

– Государь, – прошептала она, беря его за плечо, – очнитесь!

Он не отозвался, она тряхнула его – сначала легонько, потом сильнее.

– Очнитесь, ваше величество, небом молю!

Веки короля разом распахнулись.

– Нет, нет!!! – крикнул он, как безумец, спасающийся от невидимой угрозы.

Пришлось Екатерине отвесить сыну пощечину. Сухого шлепка хватило, чтобы он пришел в себя.

– Карл, это я, твоя мать. Посмотри на меня.

Молодой король прищурился.

– Мама… – всхлипнул он.

Дрожа всем телом, он свернулся калачиком, как одиннадцатилетний ребенок – коим и был. Королева-мать присела рядом, обняла его, запустила пальцы ему в волосы, чтобы успокоить.

– Тсс, я здесь, все хорошо, – прошептала она нежным голосом, хоть и с каменным лицом. – Все прошло.

Он по-прежнему дрожал, упираясь кулаками матери в грудь. Екатерина закрыла глаза и прислушалась к его дыханию, становившемуся спокойнее от материнского прикосновения.

– Опять страшный сон про Монтгомери? – спросила она.

Он кивнул, все еще не способный вымолвить ни слова, с мокрыми от слез глазами.

– Да, теперь он скакал на огромном быке, – заговорил малолетний король, – его глаза изрыгали пламя, и он проткнул мне глаз, как папеньке.

При этих словах сына Екатерина обняла его еще крепче. Как и он, она не могла забыть тот роковой день и сейчас боролась с захлестнувшей ее волной гнева. Даже с края земли этот злодей не давал покоя ее семье и продолжал губить ее сына.

– Никогда! – прошептала она. – Никогда и никому я не позволю причинить тебе зло, мой малыш, а Монтгомери и подавно.

– Никто ведь не знает, где он прячется, – возразил Карл, с тревогой глядя на мать. – Что, если он вернется и перебьет всех нас – братьев и меня?

Она сжала ладонями его лицо.

– Смотри на меня и внимательно слушай, Карл. Пока я жива, он не тронет волоска на твоей голове. Мои воины выследят его и приведут сюда. Ты станешь свидетелем его казни, и тебе больше нечего будет бояться. Больше никогда, клянусь!

Успокоенный мальчик прильнул к матери, и та принялась его баюкать, напевая флорентийскую колыбельную. Пришлось долго ждать, пока щуплое тельце не перестало дрожать – малолетний король уснул. С бесконечными предосторожностями, стараясь не разбудить сына, мать снова уложила его, с любовью укрыла и долго гладила его лоб.

Прежде чем выйти, она забрала свечу и приказала служанке:

– Будь здесь. Он никогда не должен оставаться один.

Тут на пороге выросла смущенная кормилица.

– Вы? – бросила ей королева-мать с притворным удивлением.

– Я возвращаюсь на свое место, госпожа.

– Вы оставили моего сына, короля, одного.

Кормилица открыла рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание, но Екатерина не дала ей произнести ни слова.

– Молчите! Стража, уведите ее! Пусть ее побьют палками, и пусть она исчезнет с моих глаз! Чтобы я больше не видела ее в Лувре!

Она вернулась в свои покои и сердито захлопнула дверь. Там она метнулась к тазу, чтобы извергнуть вместе с бурной рвотой свою жгучую тревогу, тщательно скрываемую от сына и придворных.

Габриэль

– Опусти глаза, смердящий пес!

На спину Монтгомери обрушился град ударов. Он рухнул на помост, стиснув зубы, осыпаемый ругательствами надсмотрщика, смысл которых нетрудно было угадать, даже не понимая слов. Он почувствовал внезапный прилив силы и готовность удавить обидчика голыми руками, но ждал своего часа, накапливая в глубине души решимость. Одна лишь надежда на бегство позволяла выносить все эти мучения.

Торги завершились, и его погнали прочь с невольничьего рынка вместе с дюжиной товарищей по несчастью. Их провели босиком по лабиринту улочек к какому-то величественному зданию. Они пересекли беломраморный внутренний двор, окруженный галереями с резными колоннами, совсем как во дворце визиря в Венеции. Два стража-великана с такими же огромными саблями, как они сами, распахнули перед невольниками дверь. За ней раскинулся еще один мощеный двор.

Далее обитая гвоздями дверь вела в конюшню, как можно было судить по виду и размеру постройки. Вот только лошадей внутри не оказалось, вместо них там кишели люди в лохмотьях. Новеньких затолкали туда и заставили драться за теплую воду и черствый хлеб. Полумертвый от напряжения, жары и усталости, накопившейся с прибытия, Монтгомери, подражая другим, утолил кое-как жажду и голод. Затем он отыскал на полу местечко, где можно было примоститься.

Крики и щелчки кнута заставили его встрепенуться. Он сам не заметил, как забылся сном. Сколько времени он проспал? Поди знай… Охранник выкрикивал приказы, толмач повторял их по-итальянски, по-испански и по-французски. Им швырнули какое-то тряпье – грубое, но хотя бы чистое, – чтобы они прикрыли свою наготу. Монтгомери с облегчением избавился от задубевших от грязи и пота остатков рубахи и смастерил себе некое подобие туники.

Последовал приказ таскать на второй этаж мешки с камнями. За этим изнуряющим занятием Монтгомери обратил внимание на одного особенно изможденного раба, еле тащившего свою ношу. Бедняга силился взвалить ее себе на плечо единственной своей здоровой рукой, но мешок раз за разом сползал на землю. Надсмотрщик набросился на него и принялся осыпать ударами. Монтгомери не смог не вмешаться:

– Не видите, что ли, что этот человек выбился из сил?

От такой дерзости надсмотрщик застыл в изумлении с разинутым ртом.

Не дожидаясь, когда осман[1] накинется на него самого, Монтгомери схватил мешок обессилевшего невольника и стремительно преодолел лестницу. Спустившись, он застал спасенного им беднягу привалившимися к стене.

– Уведи его! – приказал ему жестом надсмотрщик.

Монтгомери, подпирая недужного плечом, повел его было в конюшню, где ютились остальные, но осман указал ему на узкую лестницу.

– Наверх! – произнес он по-испански.

Граф помог больному забраться на крышу. Там был сооружен шалаш из веток и соломы. Габриэль с надеждой подошел к краю крыши и тут же отпрянул: сбежать таким способом было никак невозможно.

Недужный невольник рухнул на тюфяк.

– Благодарю. Меня зовут Мигель де Сервантес, я из Кастилии, а ты?

– Я Габриэль де… Дюси, француз.

Он чуть было не назвал свое подлинное имя. Если уповать на выкуп, то лучше было его не раскрывать. Кто знает, сколько затребуют за убийцу французского короля? Он никому не мог доверять. Велика была вероятность того, что некоторые здесь снабжают хозяев сведениями о других невольниках в обмен на лучшую кормежку. Фамилия Дюси пришла ему в голову не случайно: такое имя носили его земли в Нормандии.

На Сервантеса, покрытого потом и запорошенного пылью, больно было смотреть. Его вислые усы поредели, руки и ноги превратились в обтянутые кожей кости, щеки глубоко запали и скулы до предела заострились.

– Давно ты здесь? – спросил его граф.

– Уже пять долгих лет.

Монтгомери вытаращил глаза.

– Пять лет?!

– Да, с тех пор, как окончился бой, в котором я, между прочим, побил этих проклятых османов. Ужасное невезение! А когда пленили тебя?

– Сам не знаю, давно потерял счет дням. Наверное, месяц назад.

– Это почти что вчера! Что нового в христианском мире? Сюда не проникает никаких известий.

«Гибель короля Франции», – первым делом подумал Монтгомери, но тут же решил, что об этом лучше помалкивать.

– Скоро два года, как твой испанский король женился на одной из наших принцесс.

– Вот как? Значит, его супруга, королева Мария Тюдор, почила? Кто же взошел на трон Англии?

– Елизавета.

– Другая дочь короля-еретика Генриха Восьмого?

– Да.

Сервантес перекрестился.

– Куда катится мир? Несчетное число раз она избегала покушений и заговоров! Порой судьба описывает причудливые зигзаги.

Монтгомери поостерегся признать, что и сам он перешел в протестантизм, правда, не по своей воле.

– Просвети меня о том, что ждет меня здесь, – попросил он, чтобы сменить тему.

– Начнем с того, что если ты хочешь выжить, то должен научиться не высовываться, остерегаться османов, иначе тебя сожрут. Ты мне помог, но они взяли тебя на заметку как чрезмерно своенравного. Пока что ты свеж и проворен, но уже через неделю-другую станешь под стать мне: сломленным усталостью, неспособным думать и ждущим смерти как облегчения, все равно что сна в конце дня.

– Как же ты столько протянул?

– Все потому, что меня скоро отпустят! – И испанец улыбнулся, показав все сохранившиеся зубы.

– Это в честь чего же?

– За меня внесут четыреста золотых пиастров. Больше этих мерзавцев ничего не занимает. – Сервантес сплюнул. – Если ты небезразличен своим родным, то они за тебя заплатят. Я был ценным воякой, за меня заломили высокую цену – вот единственная причина, по которой так затянулась моя неволя.

Монтгомери мысленно похвалил себя за то, что не раскрыл, кто он на самом деле.

– Выходит, стоить слишком много тоже вредно.

– Спору нет, но если ты ничего не стоишь, то лучше перейди в ислам – тогда тебе, быть может, выпадет шанс на более сносную жизнь.

– Я не стану дожидаться, чтобы меня выкупили, лучше отсюда сбежать, – уверенно сказал он.

Сервантес усмехнулся:

– Я сперва тоже так думал. У меня за спиной четыре попытки побега. Но, как видишь, я по-прежнему здесь.

– Вот-вот, поведай, почему ты потерпел неудачу.

Екатерина Медичи

– Дуроножка, мой табак! – приказала королева-мать своей шутихе.

В камине потрескивал огонь, но в комнате все равно властвовал холод. Тяжелые бархатные портьеры на окнах почти не пускали внутрь серый свет дождливого дня. В комнате плавали запахи воска и табака. Екатерина Медичи села за свой рабочий стол и занялась перепиской.

Карлица засеменила к ней, неся расшитый кисет. Насыпав немного табака в серебряную ложечку, она подала ее хозяйке с нарочито низком поклоном. Екатерина с наслаждением втянула табак одной ноздрей.

– Мигрень, твое величество? А все регентство, которого тебе так хотелось. Уступила бы его герцогу де Гизу и не знала бы хлопот.

Королева-мать вопросительно приподняла одну бровь и машинально забарабанила пальцами по подлокотнику кресла. Когда хочешь защитить своих детей, то выбирать не приходится.

– Может быть, хватит меня задирать?

– А что, Гиз – добрый католик.

– Даже слишком, сама знаешь, – поправила ее Екатерина. – При нем страна запылала бы с четырех сторон и умылась бы кровью.

– Разве сейчас не так?

Екатерина грозно глянула на карлицу, но та как ни в чем не бывало выдержала ее взгляд.

– Совершенно не так, ты преувеличиваешь!

– Прошу прощения, конечно, ведь насилие католиков против еретиков – совсем другое дело, оно не в счет. Гугеноты сами устроили этот заговор против твоего сына.

– Против короля, – сухо уточнила Екатерина. – Я вынуждена принимать меры.

Дуроножка пожала плечами.

– Твое величество правильно поступила, что всех их перевешала. Напрасно они удивляются справедливой каре.

– Я надеялась, что казнь заговорщиков присмирит католиков, но их жажда мести чересчур сильна. Герцог де Гиз даже требовал голову принца де Конде, хотя казнить принца крови невозможно, Господь никогда бы мне этого не простил.

Она выпрямилась в кресле, уставившись на пляшущее в камине пламя, и продолжила вполголоса усталым тоном:

– Мне бы примирить враждующие стороны, но как же мне добиться мира, если убийца моего мужа все еще на свободе?

Екатерина с гримасой боли закрыла глаза и прижала к груди стиснутый кулак. Холод и сырость были для нее жестоким испытанием. По ее повелению стены покоев заранее, еще до наступления ненастного сезона, закрывали шерстяными и шелковыми коврами. Их вид, бывало, согревал ее, но не сегодня.

Карлица спряталась в алькове, достала колоду карт и уселась в миниатюрное кресло.

«Тем лучше, – подумала Екатерина, – пусть на время позабудет обо мне».

Чем бы теперь ни приходилось заниматься Екатерине – вести переписку, заседать в Регентском совете, повелевать придворными, – она действовала, как автомат. Оставаясь одна, она отдыхала с книгой: чтение помогало выдерживать ей подобных. Она пыталась находить отвлечение в изнурительных шахматных партиях, занимавших ум и тело и так утомлявших, что она могла прямо над доской погрузиться в спасительный сон.

С тех пор как Монтгомери сумел снова от нее улизнуть, королева-мать жила как на раскаленных углях, слишком завися от донесений своих осведомителей. Все ее существование сводилось к одному лишь ожиданию.