Мёртвый сезон в СНТ "Ромашка"

Потом она сварила зелёные щи — майские, со щавелем и крапивой, — пообедала в одиночестве (Тимофей ушёл «проветриться» и, разумеется, торчал у бани) и стала ждать городских. Ждать она умела. Двадцать три года в суде учат ждать.

Городские приехали в третьем часу — две машины, следователь, эксперт с чемоданчиком и водитель. Следователь оказался молодым, подтянутым и вежливо-снисходительным — из тех, кто говорит «бабушка» людям с двумя высшими образованиями.

— Граждане, расходимся, не мешаем следствию, — объявил он. — Бабушка, и вы тоже…

— Я вам не бабушка, молодой человек, — сказала Алевтина Павловна. — Я Крапивина. Федеральный судья в отставке. Двадцать три года стажа, из них девять — по уголовным.

Следователь — капитан Руслан Глебов, как он представился через секунду, заметно изменив тон, — осмотрел её с новым интересом:

— Виноват, Алевтина Павловна. Будем знакомы. Что тут у нас?

— У нас тут, Руслан Андреевич, председатель правления в бане, запертой изнутри. Квас, который он не пил. Огурец, которого не должно существовать. И термос, которого нет.

— Термос? — насторожился Глебов.

— Красный термос. Пасечник без него в баню не ходил — у него диета, печень, он пил свой чай с чабрецом. Весь посёлок знает. А на лавке — только кружка с квасом. Спросите вдову.

Осмотр длился два часа. Эксперт снял отпечатки с кружки, забрал тарелку с огурцом в пакетик, осмотрел щеколду, окно, поленницу. Фотографировал много — вспышка сверкала из бани, как зарница. Глебов ходил вокруг, задавал вопросы, записывал. Кочергин следовал за ним тенью и на каждый вопрос отвечал: «Так точно!» или «Никак нет!»

— Окно приоткрыто, — заметил Глебов, светя фонариком. — Маленькое, под потолком. Взрослый не пролезет. Ребёнок — может. Хм.

— Форточка, — сказал Кочергин. — В банях всегда форточки. Для пару.

— Для пару, — повторил Глебов и записал. Алевтина Павловна тоже записала — мысленно. Приоткрытое окно при запертой изнутри двери. Интересно. Очень интересно.

Понятых — Филимонова и Сазонова — Глебов допросил тут же, у бани, коротко: что видели, когда пришли. Филимонов мялся и говорил: «Ну… лежал… ну…», а Сазонов отвечал чётко, как по журналу, — он, собственно, по журналу и отвечал.

— Дверь вскрывали? — спросил Глебов, осматривая косяк.

— Вскрывали, — сказал Кочергин. — Утром. При понятых. Филимонов и Сазонов. Заперта была изнутри, на крючок. Я сам трогал.

— Понятые где? Допросим. Тело — в морг. Вскрытие завтра. — Глебов повернулся к Алевтине Павловне. — Предварительно — сердце. Перегрев, возраст, баня. Но квас и огурец… хм. Проверим. Всё проверим, Алевтина Павловна.

Тело увезли. Вдова, Галина Пасечник, стояла в сторонке — спокойная, в чёрном платке, с лицом человека, который уже всё решил. Пятьдесят восемь лет, тридцать из них — замужем за председателем, в прошлом — медсестра детской поликлиники. Держалась она тихо и как-то… аккуратно. Алевтина Павловна, повидавшая за судейскую жизнь сотни вдов — и настоящих, и притворных, — отметила это машинально. Профессиональная привычка: замечать всё, выводы делать потом.

— Галина, — спросила она мягко. — А где Гришин термос? Красный?

— Не знаю, — вдова покачала головой. — Дома нет, я смотрела. Может, он… в бане оставил? Нет? Ну, значит, потерял где-то. Он в последнее время рассеянный был.

— Рассеянный? — переспросила Алевтина Павловна. Председатель Пасечник и рассеянность сочетались примерно как тётя Рая и трезвость.

— Ну да. Спал плохо. Вставал ночами. Всё говорил: «дел по горло, Галя, дел по горло». И сердце, говорил, пошаливает.

— А ночью он… ну… — Алевтина Павловна подбирала слова. — Ты ничего не слышала? Он вставал?

— Вставал, — Галина кивнула. — Он часто вставал. Выйдет, походит… Я спала. Я сплю крепко. Проснулась — его нет. Думала — в бане. Он иногда… по ночам… — она не договорила.

«По ночам — в баню? — подумала Алевтина Павловна. — Интересно. То есть ночные бани у него были в привычке?»

— Чаю? — вдруг предложила Галина городским. — У меня самовар горячий. Пирожки…

— Нет-нет, спасибо, — Глебов замахал руками. — Мы… мы поедем. Вызовем, если что. До свидания.

Городские уехали. Алевтина Павловна достала блокнот — настоящий, бумажный, судейский — и написала на первой странице:

Дело №1. СНТ «Ромашка». Пасечник Г.М.

А ниже — три фамилии. Три теплицы с подогревом. Три человека, у которых в мае могли быть огурцы:

1. Сазонов П.И., ул. Вишнёвая (сорт «Зозуля»). 2. Эдуард, ул. Прудовая (голландские). 3. Крапивина А.П., ул. Вишнёвая (сорт «Муромский»). Минус один.

Она посмотрела на третью строчку, вздохнула и пошла по соседям. Начинать следствие Алевтина Павловна умела только одним способом — с чая.

Тётя Рая встретила её квасом — разумеется, с хреном, — пирожками и потоком новостей. В доме пахло брагой, тестом и геранью. Пальма дрыхла на коврике, подёргивая лапой во сне.

— Павловна, ты представляешь, Пальма-то моя ночью лаяла! В четыре часа, я на часы смотрела! Я ей кричу: «Пальма, цыц, люди спят!» — а она заливается, аж хрипит. Я уж думала — кобель через забор. А оно вона чего…

— Рая, — Алевтина Павловна отставила кружку. — А бидон с квасом где стоял ночью?

— Где всегда — у калитки, для своих. Утром гляжу — а квасу-то убыло! На треть убыло, Павловна! Я ж его полный наливала!

— Значит, кто-то ночью заходил в твою калитку, наливал квас и уходил. А Пальма лаяла.

— Выходит, так… Ой, мамочки! — тётя Рая всплеснула руками. — Это что же, убивец мой квас пил?! Мой квас — и убивец?!

— Или убивец твой квас в баню носил, — сказала Алевтина Павловна. — Рая, а Пасечник твой квас пил когда-нибудь?

— Да ни в жисть! Он говорил — отрава, утроба горит. Он только свой чай с чабрецом из термоса. Из красного.

Красный термос. Опять он.

— А скажи мне, Рая, как соседка… Кто на Гришу зуб имел? Вот честно. По-соседски.

— Да все имели! — Рая всплеснула руками. — Филимонов на сходе кричал: я тебя, Гриша, в твоём пруду утоплю! Сазонов из-за счётчика ругался — Гриша ему счётчик хотел переставить! Эдуард молчит, а деньги счёт любит — у них там с прудом какие-то дела! А городские, покупатели… Эти вообще неизвестно кто! Приезжали на чёрной машине, смотрели, пальцами тыкали! Павловна, страшно-то как! У нас тут убивцы, а у меня бидон у калитки!

— Бидон убери, — посоветовала Алевтина Павловна. — На время. И калитку запирай. И Пальму хвали — она у тебя молодец. В четыре утра чужого почуяла.

Агроном-пенсионер Пётр Ильич Сазонов, сосед через два дома, встретил её чаем с мятой, биноклем на подоконнике и журналом наблюдений — толстой тетрадью, куда он записывал всё: погоду, прилёты грачей, поведение соседских петухов и свет в чужих окнах. Бессонница в семьдесят четыре года превратила его в лучшую систему видеонаблюдения «Ромашки». В доме пахло книгами, мятой и старостью — хорошей, ухоженной старостью. На стене тикали ходики. Бинокль на подоконнике был цейсовский, ещё отцовский.

— Петрович, — сказала Алевтина Павловна, — что у тебя за прошлую ночь?

Сазонов надел очки, полистал журнал и прочитал скрипучим голосом:

— «Ночь с восьмого на девятое мая. 2:10 — петух Филимоновых прокукарекал фальшиво, вероятно, простужен. 4:28 — свет в бане Пасечников погас. 4:35 — хлопнула калитка, чья — не разглядел, темно. 4:50 — тень от бани в сторону лесополосы. Луна за облаками, подробнее не видел».

— Тень? Человек?

— Человек, Павловна. Шёл не по улице, а задами, через лесополосу. Кто — не скажу. Но походка… — Сазонов помолчал. — Походка не Гришина. Гриша ходил вразвалку, как утка. А этот шёл быстро. Спешил.