Дневник Раскола

Один глаз — золотистый, как свет Торма.

Второй — темнее, с багровым отблеском, как уголь в золе.

Я впервые вздрагиваю, но не от страха, а от неожиданной, обескураживающей мягкости, от обволакивающего, словно теплое одеяло, голоса. В нем есть что-то родное: нежная хрипотца из давно ушедшего, почти забытого детства. Этот голос хочется слушать не отрываясь. Словно крик дикого зверя вдруг обернулся голосом матери, зовущей свое дитя.

— Ты убил тех, кто верил в тебя, — шепчет голос. — Твой суд был честен только для тебя.

Я падаю на колени.

Грязь липнет к рукам.

Слезы смешиваются с кровью.

И впервые я прошу прощения. Не у этих тел, не у людей вокруг. У того, кто должен был быть рядом.

— Если я виновен, — шепчу я, — пусть твой свет, Торм, сожжет меня. Если во мне осталась искра правды — дай мне силу, чтобы очиститься.

Ответом — тишина.

Ни вспышки, ни шепота, ни даже слабого тепла.

— Вот видишь? — говорит голос где-то в глубине. — Он не ответил. А я — здесь.

Вспышка.

Холодный камень под ногами.

Зал. Высокий, светлый, с колоннами, покрытыми изображениями святой рати. Факелы горят ровным пламенем, воздух пахнет маслом и сухим ладаном.

Это — храм Ордена Света. Дом моего бога.

Я стою в центре зала без доспехов. Меч лежит у моих ног, как выброшенный из руки поводок. На мне — простая одежда, вся в пятнах крови. Некоторые уже почернели.

На возвышении — братья по Ордену. Те, кто учил меня молиться. Те, кто благословлял на первый поход. Те, кто шептал мне в юности: «Свет никогда не предаст».

Сейчас они смотрят как судьи.

— Ты нарушил клятву, — говорит Верховный. Его голос спокоен, но взгляд — холоден. — Ты превратил Возмездие в жажду. Свет отвернулся от тебя.

— Я карал врагов света, — отвечаю я. — Я исполнил долг.

— Ты убил безоружных, — вторит другой. — Ты наслаждался их смертью.

— Я остановил зло.

— Ты стал им.

В зале тихо. Только треск факелов.

Я поднимаю взгляд к символу Торма на стене — рука, сжимающая меч, вокруг сияние. Столько раз я смотрел на этот знак в поисках ответа. Столько раз мне казалось, что он отвечает.

— Если я заблудился, — говорю я, — покажи мне.

Я падаю на колени, не обращая внимания на кровь на своей одежде.

— Если я преступник, сожги меня прямо здесь. Если во мне осталась правда — дай знак. Дай силу исправить.

Тишина.

Ни тепла. Ни холода. Ничего.

Только эхо собственного голоса.

— Он не ответит, — тихо говорит голос. — Он не любит честных вопросов.

Они совещаются недолго.

— Мы не казним тебя, — произносит Верховный наконец. — Смерть была бы освобождением. Ты будешь изгнан. В Аверно. В адские пустоши. Не смерть — забвение. Ты лишен титула лорда, лишен клятвы и защиты Торма. Свет более не желает твоей службы.

Слова падают, как камни в могилу.

Я встаю. Пустота внутри разрастается.

— Вы трусы, — спокойно говорю я. — Если верите в правосудие — казните. Но вы боитесь увидеть в моем падении свое отражение.

Кто-то отводит глаза.

Кто-то сжимает кулаки.

Никто не спорит.

И тогда я смеюсь.

Не истерично. Тихо. Чисто.

Потому что в этот миг впервые чувствую — не потерю. Свободу.

— Вот так, — радостно шепчет голос. — Вот теперь — мы вместе.

— Кто ты?.. — спрашиваю я мысленно и чувствую, как едва шевелятся губы.

— Тот, кто не отворачивается. Тот, кто принимает тебя целиком. Не только меч, но и руку, что его держит.

— Ты — ложь.

— А они — истина? — мягко интересуется он. — Где были их молитвы, когда ты молил о помощи? Где был твой бог, когда ты рвал себе душу, пытаясь оправдать его тишину?

Тело дрожит. В висках стучит.

Меч, валяющийся у моих ног, едва заметно вздрагивает, словно сам тянется ко мне. Пламя факелов будто темнеет.

— Я не хочу убивать, — шепчу я сам себе.

— Хочешь, — отвечает он. — Ты просто наконец перестал врать, что это ради кого-то.

Я поднимаю взгляд.

Тени в углах зала сгущаются.

Из них выходит фигура.

Мое отражение.

Но в его глазах нет золотого света — только чернота с алыми прожилками. Кожа чуть бледнее, губы — тоньше. На нем — мои доспехи, но залитые кровью, как если бы он только что вышел из битвы, где никого не пощадил.

— Посмотри… — говорит он. — Мы ведь красивые, когда честны.

— Я… не могу.

— Можешь. Просто вдохни. Почувствуй.

Он подходит ближе. Касается моего плеча. От его ладони кожа словно обжигается и одновременно сжимается от холода.

Кровь с его пальцев впитывается в ткань.

— Умрешь ты — умру и я! — шепчет он. — Не бойся. Мы связаны крепче любой клятвы.

Гнев вспыхивает во мне, но уже без опоры на молитвы. Я наклоняюсь, поднимаю меч.

Они кричат, что-то говорят. Про свет, про позор, про последнюю возможность раскаяться. Но клинок уже поет.

Один, второй, третий удар — как во время службы, только без молитв. Голоса стихают, как свечи, задуваемые ветром.

Факелы меркнут. На камне растекаются новые лужи крови. Это уже не кровь врагов. Это кровь тех, кто называл себя братьями.

Я стою посреди храма, который еще вчера был священным.

Теперь — это гробница.

— Вот теперь, — шепчет он почти ласково, — ты свободен.

Меч в моей руке пульсирует, как живой.

Сила клятвы, та самая теплая праведная мощь, уходит. На ее месте остается нечто другое — голодный, первозданный жар.

— Свет отвернулся, — говорю я.

— Нет, — отвечает он. — Ты отвернулся первым.

Тени шевелятся. Лица тех, кого я обучал молиться, тех, кто стоял рядом со мной в первых походах, тех, на чьи плечи я возлагал руки при посвящении, теперь неподвижно лежат у моих ног.

— Вот и все, — тихо произношу я. — Все цепи сняты.

— Замолчи, — просит какая-то часть меня.

— Зачем? — отвечает другая. — Мы теперь честны друг с другом.

Голос — в ушах, под кожей, в крови. Он не давит — он обволакивает, греет, как огонь, у которого слишком легко засидеться.

— Ты сделал то, чего они боялись, — говорит он. — Они прятались за законами, за текстами, за молитвами. А ты просто сделал то, что хотел.

— Я убил своих.

— Ты перестал врать им и себе. Да, ты чудовище. Но хотя бы свое.

Я смотрю на руки. Кровь стекает с пальцев. Я не знаю, их это кровь или моя.

— Если бы ты мог увидеть себя со стороны, — шепчет голос, — ты бы понял, насколько ты прекрасен в ярости.

— Я чудовище, — говорю я.

— Нет. Ты — природа. Свет придумал слово «чудовище», потому что боится того, кто не нуждается в его одобрении.

Я зажимаю уши ладонями — бессмысленный жест.

— Я служил свету! — шепчу.

— Свет уже тебя бросил, — спокойно отвечает он.

— Потому что я ошибся!

— Потому что ты слишком честен для него. Свет любит красивую ложь. А ты — слишком прямой.

Я поднимаю глаза.

В отражении крови снова вижу два глаза — золотой и темный.

— Может быть, — выдыхаю я, — они правы. Торм правильно отвернулся от меня.

Я сжимаю рукоять меча.

— Да, я клятвопреступник. Но я не стану чудовищем.

Ответом — только слабый, почти ласковый шепот:

— Посмотрим, Дантаэль… посмотрим…

— Ты со мной надолго?

— Я тебя не брошу, не переживай… — говорит он с издевкой.

— И как мне тебя величать? — спрашиваю я, стараясь ответить на его насмешку.

— Ты знаешь, ты чувствуешь, ты понимаешь.

И он прав: я знаю, я чувствую, я понимаю. Но что-то в нем все еще остается за гранью понимания. Силуэт за окном неосвещенной комнаты: свет скользит по нему, позволяя лишь на миг уловить черты.