Дневник Раскола

Даниил Караваев

Дневник Раскола

ДНЕВНИК

РАСКОЛА

Акт I

Часть 1

Шепот

Оглавление

Часть 1

ВВЕДЕНИЕ. Эхо стали

ГЛАВА I. Падение света

ГЛАВА II. Пульс двух теней

ГЛАВА III. За гранью пульса

ГЛАВА IV. В сердце забытой плоти

ГЛАВА V. Эхо свободы

Аннотация

Часть

1

Шепот

ВВЕДЕНИЕ. Эхо стали

Холод.

Плотный, вязкий, как дыхание смерти.

Я очнулся не сразу — будто сама реальность взяла паузу… и только потом разрешила мне снова существовать.

Воздух был влажным, густым, с привкусом ржавого металла и подгнившей плоти. В нос бил соленый, липкий запах, как на старой бойне, где кровь давно впиталась в камень, но ее все еще не отмыли. Сквозь тяжелые веки пробивался тусклый, пульсирующий свет — не солнечный, не лунный, а живой, органический. Казалось, само помещение дышит, сжимается и разжимается в такт чужому сердцу.

Я не понимал, где нахожусь.

Тело было зажато в тесной капсуле. Полупрозрачная оболочка вокруг меня была скользкой и живой, теплой, как внутренняя сторона ребра. Стенки пульсировали, на ощупь — не стекло и не металл, а плотная, упругая мембрана. Ребра чужой плоти двигались вокруг меня, будто легкие. С каждым моим вдохом капсула отвечала слабой вибрацией, будто не могла решить, кому принадлежит дыхание — мне или ей.

Я попробовал пошевелиться, но мышцы не слушались. Руки были ватными, ноги — чужими. Кожа горела, словно меня вытравили кислотой, а потом бросили в ледяную воду.

Где-то в глубине сознания вспыхнуло слово.

Имя.

Мое имя.

— Дантаэль.

Звук собственного имени ударил в череп, как эхо удара по стали. Оно не поднялось из памяти — скорее, вошло извне, будто кто-то наклонился к самому уху и прошептал его прямо в мозг.

— Вот и ты.

Я задержал дыхание.

Голос был тихим, низким, слишком близким. Но он звучал не в ушах — внутри. Между мыслями. Там, где не должно быть никого.

Я вдохнул глубже — и капсула словно обиделась.

Она затряслась, будто живое чудище, которого разбудили. Что-то над головой зашипело, с влажным чавканьем переключились органические клапаны. На лицо капнула вязкая теплая жидкость — густая, как кровь, чуть сладковатая на запах. Оболочка вокруг меня дрогнула, по ней пробежали тонкие трещины.

Я стукнул кулаком.

Раз.

Второй.

Третий.

На третьем ударе оболочка лопнула, разрываясь с хриплым, мокрым звуком. Хлынул тяжелый воздух, пахнущий жареной плотью и морем. Меня вывернуло наружу вместе с кусками органической массы.

Я рухнул на пол.

Металл подо мной был горячим и… живым. Тонкие пульсирующие жилы, словно кровеносные сосуды, шли вдоль плит, уходя в стены. Под ладонью что-то едва заметно шевельнулось, словно корабль вздохнул.

Я поднял голову.

Сплошные, темные стены — тоже живые, с влажным блеском, покрытые вздрагивающими прожилками. Откуда-то сверху стекала тягучая жидкость, падала каплями и с мягким хлюпаньем впитывалась в пол. Свет был чужой: бледные, полупрозрачные наросты на стенах и потолке мерцали в такт глухому гулу, будто это были светящиеся опухоли.

— Где я?.. — Голос прозвучал хрипло, словно не мой.

Ответа не было.

Только гул, похожий на далекий стон, и слабые отголоски шагов где-то в глубине корабля.

Перед глазами выстраивались ряды таких же капсул, как моя. Большинство были уже пусты — распоротые, как вскрытые коконы. Но некоторые еще пульсировали, внутри угадывались тени тел и лиц, иногда шевеление, иногда — только слабый след жизни.

Я попытался встать. Колени дрожали так, будто я не стоял на ногах много лет. Взгляд зацепился за соседнюю капсулу: ее оболочка была разодрана изнутри. На полу — следы когтей. От них тянулась полоса крови, впитавшейся в живой металл и уходящей куда-то в коридор.

Память — хрупкая, как стекло, — дала трещину.

Короткая вспышка:

Женщина. Нет — воин. Высокая, жилистая, в чужой, угловатой броне, с клинком, словно вырезанным из кости дракона. Кожа — зеленоватая. Лицо — резкое, холодное, глаза — как два лезвия.

Гитьянка.

Она вырывается из своей капсулы первой — с рыком, с брызгами вязкой жидкости. В руке уже меч. Вокруг — крики, свет, тени существ с щупальцами вместо лиц. Корабль трясет, потолок осыпается слизью и обломками органометалла. Она тянется ко мне, пальцы почти касаются оболочки, в которой зажат я…

И в этот момент ударная волна швыряет ее в сторону. Она исчезает в клубах пара и крови.

Я остаюсь один.

— Гитьянка… — вырывается у меня. Слово ложится на язык так, словно я произносил его тысячи раз.

Память чуть глубже открывает засов.

Я знаю это слово. Их народ — воины, вырезанные из войны. Рожденные под железным небом, некогда порабощенные Империей умов, теперь — охотники на тех, кто порабощает разум. В легендах Ордена Света их называли «стражами границы», теми, кто режет ножницами пространство между мирами.

Мы были… врагами? Союзниками?

Я не помнил. Но знал, что уже видел их сталь в деле.

Сердце билось слишком быстро, гулко отдаваясь в висках. Влажный воздух тянулся в легкие с усилием, будто был гуще воды.

В тени, у дальней стены, я увидел меч.

Длинный, черный, с высохшей коркой чужой крови на лезвии. Рукоять знакомой формы — словно выточенная под мою ладонь.

Я протянул руку.

В тот миг, когда пальцы коснулись рукояти, по телу прошел жар, как от внезапно вспыхнувшего угля. Вес меча был правильным. Моим. Это было не оружие — продолжение руки, продолжение мысли. В теле будто щелкнул забытый механизм.

Вместе с этим щелчком пришли слова.

Старые. Священные.

«Клянусь мстить.

Клянусь карать тех, кто творит зло.

Пусть ярость будет моим щитом,

а месть — моим мечом».

Голос, произносящий клятву, прозвучал во мне сразу в двух местах — в памяти и где-то рядом. Эхо разошлось по костям.

Я вспомнил.

Я — паладин.

Внутри все дрогнуло, как будто сжалась пружина. Но привычная сила, с которой я когда-то входил в бой, откликнулась не сразу — скорее, пустотой. Словно кто-то вырвал из меня сердцевину, а оболочку оставил.

Клятва Возмездия.

Свет, который я когда-то считал своим.

Образы промелькнули слишком быстро:

храм, лица молящихся, кровь на плитах, меч в моей руке…

и странное ощущение — я держу оружие не против врага, а против того, кто был мне другом.

Металл в ладони дрогнул.

— Ты убил.

— Нет… я карал… — шепчу я сам себе, в пустоту.

— Ты наслаждался.

Ноги подогнулись. Я опустился на одно колено, сжимая меч так, будто хотел сломать рукоять. Корабль снова содрогнулся, где-то рядом сорвался кусок органической обшивки и с чавканьем рухнул на пол.

И тогда я услышал его отчетливо.

— Проснись, Дантаэль.

Голос был тихим, но каждая буква будто врезалась под кожу, словно лезвие бритвы. Он не звучал ни мужским, ни женским — просто моим, но с иной интонацией. Чужой тембр, знакомый оттенок.

Я застыл.

— Ты долго спал. Долго… слишком долго. А я ждал. О, как я ждал…

Звук шел не снаружи. Не от стен, не из глубины корабля. Он поднимался из того места, куда обычно прячут страхи и грехи — и надеются, что там слишком темно, чтобы их кто-то нашел.

— Кто ты? — спросил я, глядя в пустой, пульсирующий коридор.

— Ты знаешь. Просто не хочешь помнить. Ты — я. А я — все, что ты пытался убить.

Я закрыл глаза.

Тьма внутри вспыхнула цветом крови. Обрывки: мое лицо, искаженное улыбкой, сталь в руке, тела под ногами, странный, тягучий покой после удара.

— Нет… это не я.

— Конечно нет, — голос усмехнулся. — Ты паладин. Защитник. Судья. А судьи же не убивают, верно? Они всего лишь выносят приговор.

Корабль вокруг вздрогнул. Пульсация стен синхронизировалась с биением моего сердца. Казалось, живое судно слушает не только крики снаружи, но и нашу с ним беседу.

Я поднялся, сжав рукоять меча, будто цеплялся за единственное, что еще было мной.

— Где я? — выдохнул я. — Что это за место?

— Ты внутри его желудка, дитя. Наутилоид. Живое судно разума. О таких писали в скучных свитках твоего Ордена: корабли, созданные теми, кто жрет чужой разум и лепит из него новые формы. Они всегда казались вам сказками. Приятно, когда легенды оказываются теснее, чем собственная кожа, не правда ли?

Корабль содрогнулся. Сверху сорвался кусок ткани, похожей на обожженную кожу, и плюхнулся возле ноги. Внутри слабо шевельнулась тонкая, поблескивающая жила. Запах горячей, подпаленной плоти стал еще резче.

Из бокового прохода на меня прыгнуло нечто.

Оно было когда-то человеком — теперь тело вытянулось, кости будто размягчились, а вместо лица расползалась масса щупалец, блестящих от слизи. Глаза превратились в две бледные жемчужины где-то под этой массой.

Я не думал. Тело среагировало само.

Меч поднялся, сталь встретилась с плотью. Удар — короткий, отточенный, как в тренировочном дворе. Тварь вскрикнула странным, влажным звуком, когда клинок рассек щупальца. Она попыталась ухватить меня когтями, но второй удар прошел по шее. Кровь — вязкая, темная, с запахом ржавчины и тины — брызнула мне на лицо.

На миг время остановилось.

Корабль гудел. Кровь стекала по щеке. Меч дрожал в руке.

А внутри — стало… спокойно.

Не облегчение. Не радость. Просто… правильность. Чистая, как сталь после шлифовки.

— Вот оно! — голос почти мурлыкал. — Вот кто ты есть. Почувствуй…

— Я не монстр, — подумал я. Или сказал вслух — не уверен.

— Нет. Просто убийца, который любит делать свое дело красиво.

Корабль снова дернулся, где-то далеко прогрохотало — как будто гигантский кулак ударил по боку судна. Я побежал, скользя по живой ткани, пропитанной кровью и слизью. Свет стал ярче, тени — резче.

По пути — капсулы, разорванные и целые, тела, кровь, дым. В памяти вспыхнули:

женщина в черной броне, символ с перевернутыми крыльями, алтарь, колени на каменном полу.

Воспоминание — как шепот: «Ты нарушил клятву. Ты предал свет».

— И теперь ты мой! — сказал голос внутри.

Я остановился.

Вокруг — алые лужи, трепыхающиеся обрывки органики.

Меч тяжело лежал в ладони, словно сам выбирал, куда быть направленным.

— Ты ведь знаешь, как все началось? — шепнул он. — Вспомни…

Корабль на мгновение стих. Пульсация стен сбилась, свет нарастал и гас, как дыхание умирающего. Мир вокруг сжался в точку.

И — вспышка.

Я вижу стол. Холодный металл под спиной. Руки и ноги зажаты кандалами. Надо мной — фигуры. Лица скрыты щупальцами, глаза — два фиолетовых провала, без зрачков. Иллитиды. Разумопожиратели. Те, о ком в Ордене говорили шепотом, как о детской страшилке, которой пугают монахов-послушников.

Один из них держит в руках стеклянную колбу. Внутри — личинка. Маленькая, как детеныш змеи, с мягким телом, сжимающимся и распрямляющимся в вязкой жидкости. Она шевелится, словно чувствует меня.

Я рвусь из пут, но рот заткнут кляпом из плотной, влажной ткани. От нее пахнет морем и тиной. Дыхание рвется, сердце бьется в висках, как молот.

Колба наклоняется. Холод ползет к лицу.

Боль — приходит не сразу.

Сначала — холодное касание к глазу.

Потом — движение.

Личинка ввинчивается в глазницу, как раскаленный гвоздь. Свет взрывается перед глазами белым пламенем. Кажется, что череп сейчас треснет, а мозг выльется наружу.

Я кричу — но голос вязнет в мякоти, что заткнула мне рот.

— Ты думал, что это я? — шепчет кто-то в этой белой пустоте.

— Кто ты?..

— Твоя тень. Твой шепот в стали. Тот, кто был здесь задолго до этого червя.

— Личинка…

— Нет.

Голос становится ближе, теплее. Не угрожающий — заманивающий.

— Не путай меня с их игрушками. Их червь перепишет твой мозг, если его не остановить. А я родился в первый раз, когда ты пролил кровь… и назвал это правосудием.

— Я паладин… — с трудом выталкиваю мысль, цепляясь за слово, как за кромку пропасти.

— Ты убийца. Только паладины умеют убивать с таким удовольствием.

— Замолчи.

— Зачем? Ты сам зовешь меня. Каждый раз, когда поднимаешь меч. Каждый раз, когда вдыхаешь запах крови и чувствуешь, как внутри становится легче.

Свет вспыхивает ярче. В нем — отражение.

Мое лицо. Точно такое же. Только глаза — темные, без зрачков, кожа — бледная, словно выжженная изнутри.

— Ты — это я.

— Нет.

— Ты прячешься за клятвами, богами, молитвами. А я просто живу. Я — твоя честность.

Внутри все сжимается.

Я пытаюсь оттолкнуть голос — но он не сопротивляется. Он просто идет рядом.

— Сколько жизней ты отнял, прикрываясь Возмездием?

Я вижу:

сталь,

глаза, полные мольбы,

руку, опускающую меч.

И прежде чем мысль успевает оформить оправдание, внутри уже звучит тихий смех.

— Ты помнишь. И тебе это нравится.

— Нет.

— Не отрицай. Я не враг. Я — это ты, Дантаэль. Просто без цепей.

— Тогда почему я боюсь тебя?

— Потому что впервые видишь себя без маски.

Мир снова дергается. Белый свет рвется, как ткань, и я валюсь из него обратно — в дрожащую тушу корабля.

Я лежу на полу. Холодный, скользкий металл дышит под щекой. Над головой снова светятся опухолевидные наросты. На вкус во рту — соль, кровь и горечь.

Корабль стонет. Где-то гремит, как будто по нему бьют цепями. Впереди — коридор, залитый красноватым сиянием.

Я поднимаюсь и иду туда.

Комната встречает меня запахом смерти.

Тут воздух можно почти пить: густой, тяжелый, с примесью гнили и старого пота. Стены — те же живые, с пульсирующими жилами, но здесь они двигаются медленнее, будто задыхаются. В глубине слышен слабый, рваный стук — то ли сердце корабля, то ли то, что от него осталось.

По стенам подвешены тела. Одни — человеческие, другие… не очень. Они закреплены на жилах, как на крюках. У некоторых глаза еще шевелятся, улавливая свет. Рты открыты — но вместо крика срывается только хрип.

На полу лежит мужчина. Человек.

Грудная клетка у него развернута, как створки распахнутой двери. Ребра обнажены, мясо обожжено, частично растворено кислотой. Сердце еще бьется — вяло, но упрямо, раздуваясь и сжимаясь на открытом воздухе. Каждое его сокращение сопровождается мокрым, свистящим звуком.

Он дышит, как сломанный кузнечный мех — рывками, с бульканьем. Изо рта стекает розовая пена.

Он смотрит на меня.

Его губы беззвучно складываются в слово:

«Помоги».

Я подхожу ближе. Кожа на груди у него не просто обожжена — под ней что-то шевелится. Маленькие тени скользят под тонким слоем плоти, как личинки под корой дерева. Тянутся вверх, к шее, к голове.

— Интересно, — лениво произносит голос внутри, — ты ведь можешь его спасти, верно?

— Я должен… — голос мой хрипнет.

— Или можешь подарить ему покой. Быстрый. Чистый. И очень красивый.

Я смотрю в его глаза.

Там почти нет страха. Есть только невероятно упрямая, детская просьба: «Сделай что-нибудь». Неважно уже — что.

Я поднимаю меч. Лезвие ловит тусклый свет биолюминесцентных наростов.

— Прости, — шепчу я.

Клинок входит в грудь легко. Как в воду.

Человек вздрагивает. Вдох застревает у него в горле. Пальцы слегка дергаются — и замирают.

Кровь хлещет теплой волной, обдавая руки. Она пахнет железом и чем-то горьким. На секунду весь мир сужается до линии стали, входящей в плоть, и улыбки облегчения, которая не успевает появиться на его лице.

И в эту секунду я чувствую.

Не облегчение.

Не сострадание.

А сладкую, густую тишину внутри. Как после глотка крепкого вина натощак.

— Вот видишь! — тихо говорит голос. — Ты не спасал. Ты смаковал. Просто честно, без лишних слов.

Я опускаю меч. Воздух с трудом входит в грудь, но дыхание… выравнивается. Как после хорошего боя.

Мне становится страшно.

Не от того, что я сделал.

От того, как легко это было.

— Для тебя вкус крови — как возвращение домой.

— Замолчи.

— Ты не паладин. Ты — суд. А приговор у тебя один и тот же.

Сердце ударяет слишком сильно, больно. В висках пульсирует, мир чуть плывет. Корабль вокруг дрожит, потолок ходит волнами, но я уже не слышу — только шорох крови в ушах.

— Признай, — шепчет он. — Я — не враг. Я — правда.

Боль возвращается резко, как удар по шлему. В глазах темнеет. Вдалеке раздается новый треск — судно рвет, оно падает, его кости ломаются о что-то огромное.

Я едва удерживаюсь на ногах.

Корабль кричит. Живые стены заходятся судорогой. Где-то рядом лопаются сосуды, из щелей хлещет горячая, почти кипящая слизь.

Жажда поднимается, как волна. Сначала легкий зуд под кожей, потом сухость во рту, потом — хищный холод в животе. Я чувствую, как пальцы сами сжимаются на рукояти меча, как взгляд ищет цель.

— Дан…та…эль…

Голос внутри тянет мое имя, словно песню.

— Дантаэль…

— Дантаэль, мы проходили это много, много раз… и исход не всегда, не всегда зависит от нас.

Уверенность в его голосе пугает сильнее, чем вопли умирающего корабля. А то, как он насмешливо напевает и насвистывает, лишь подтверждает: он не просто знает, что будет дальше, — он уже видел это.

— Прости. Но сейчас на раскачку времени нет. На кону наш жизненный пируэт.

Гул в ушах меняется — крики снаружи становятся тише, а свист нарастает. Где-то далеко, за слоями плоти и металла, воздух рвется, и судно проваливается вниз.

Мир дрожит. Пол уходит из-под ног.

— Держись, Дантаэль… — шепчет он. — Я еще помогу. Может быть.

Свист режет слух.

Крики ломаются.

Свет рвется на куски.

Мир погас.

ГЛАВА

I

. Падение света

Белый свет расползся в темноту.

Но тьма не принесла покоя. Она жила. Дышала.

Внутри нее кто-то тихо смеялся.

— Опять ты, — сказал голос. — Сколько раз мы это переживали, Дантаэль?

Мир передо мной выглядел ненастоящим. Не видение, не сон — скорее, стекло, выдутый пузырь памяти. Линии были слишком четкими, цвета — слишком яркими, звуки — будто слышались не ушами, а кожей.

Передо мной стоял мальчик.

Маленький. Лет десяти.

Вода по щекам — то ли дождь, то ли слезы. В руках — деревянный меч, ободранный, но любимый. Он смотрел на старшего мальчишку, который резал ножом себе ладонь.

Капля крови упала на камень.

Все вокруг — другие дети — отпрянули. Кто-то пискнул, кто-то отвернулся. Для них это было страшно, мерзко, слишком реально.

А тот маленький мальчишка со смешным мечом сделал шаг вперед.

Я.

Кровь блестела на свету — ярко, живо. Я помнил этот блеск. Слишком хорошо. Она тянулась по камню тонкой дорожкой, и это было так… красиво, что внутри что-то дрогнуло.

Мальчик протянул руку и коснулся капли пальцем. Провел, размазал. На коже остался алый след.

И он улыбнулся.

— Все испугались, — шепнул голос, довольный. — А ты — влюбился.

Мир дрогнул — как вода, в которую бросили камень.

Камень, двор, детские лица растворились.

Трава.

Солнце.

Крики.

Теперь — поле. Пахнет мокрой землей и потом. На горизонте — деревня. Люди бегут, спотыкаясь, не оглядываясь, срывая в панике голоса. На них несется что-то огромное, рогатое, с пастью, полной гнили. Чудище, которое не должно существовать, но почему-то существует именно здесь и сейчас.

Я вижу себя — уже не мальчика. Юношу.

Живая сталь в руках, не деревянная палка.

Я бросаюсь вперед.

Меч режет воздух с привычным звуком. Внутри — не страх, а сосредоточенность. Я вдаряю в бок твари, чувствую, как лезвие входит в плоть, а под ним — хрящ, кость, горячие внутренности. Кровь бьет фонтаном, обдавая лицо. Запах — тяжелый, звериный, с примесью гнили.

Чудище ревет, заваливается на бок. Люди кричат — кто-то от ужаса, кто-то от восторга.

А я стою, держа меч, и не могу отвести взгляд от багровых брызг на своей броне.

— Ты спас их! — напоминает голос. — Герой. Защитник. Все по уставу.

Руки дрожат. Но не от страха.

Сердце бьется ровнее. Внутри — тишина.

Слишком приятная.

— Но почему пальцы так крепко сжимают рукоять? — тихо усмехается он. — От страха? От ужаса?

Капли крови стекают по перчатке. Я провожу большим пальцем по грани лезвия, смазывая их, и так же, как тогда, в детстве, ловлю себя на том, что смотрю — с интересом.

— Ты любишь это чувство, Дантаэль, — говорит он мягко, без обвинения. — Жизнь уходит. А ты в этот миг живее всех.

Мир дергается — и снова меняется.

Теперь — война.

Гул рогов, запах дыма, тяжелый звон доспехов. Не деревня, не случайная вылазка. Поле, затянутое дымом, ряды воинов, знамя Ордена Света трепещет над головами — белый щит на фоне золотого солнца. Молящиеся, каратели, инквизиторы — все в одном строю.

Я вижу себя — уже взрослого. В латах с символом Торма на наплечнике. Рука привыкла к весу меча, движения стали экономными, молитвы — короткими и точными.

Торм. Бог долга.

Бог суда.

Бог тех, кто идет первым, когда остальные прячутся.

Он не обещал наград. Он обещал одно: если ты встанешь между миром и тьмой, он встанет рядом.

Я верил.

Перед нами — демоны. Твари Пустоты, вылезшие из трещин в реальности. Черные, костяные, огнедышащие. Их рев смешивается с ревом людей.

Меч в моей руке пылает. Божественный свет Торма, сосредоточенный в клинке, рвет тело демона, как бумагу. Каждый удар — молитва. Каждый шаг — жертва.

Я иду, и за мной идут люди.

Я — лезвие. Они — волна.

— Ты был прекрасен! — почти мечтательно шепчет голос. — В ярости. В вере. В крови.

Демоны падают. Земля под ногами становится скользкой от черной и алой жижи. Пепел смешивается с криками, и в этой какофонии есть только один устойчивый звук — удар моего сердца.

Но вот… по другую сторону поля — люди.

Не чудовища. Не демоны.

Люди, чьи лица я мог бы встретить в любом городе.

На их одежде — знаки ереси, чужие символы, черные, перевернутые, полуприкрытые. Когда-то они отвернулись от Торма. Это были те, кого Орден называл «отступниками света».

— Они предали свет, — звучит в памяти голос командира. — Их не щадить.

Они бросают оружие. Поднимают руки. Падают на колени.

Я стою перед ними. Меч горит, рука не дрожит.

— Воин света не сдается, — слышу я свой голос. — Кто падает на колени перед тьмой — уже мертв.

И поднимаю клинок.

Крики. Мольбы. Слезы.

Я не слушаю.

Сталь опускается.

Раз за разом.

Кровь на этот раз — человеческая. Теплая, знакомая. Она пахнет не гнилью и серой, а железом и страхом. И с каждым ударом внутри становится… ровнее.

Не радостно.

Не весело.

Просто — правильно.

— Ты не мог остановиться! — тихо напоминает голос. — Помнишь? Они уже не сопротивлялись. Ты мог оставить их живыми. Но ты не хотел.

— Я остановил зло, — отвечаю я. — Я исполнил долг.

— Ты стал его частью.

Мир снова смещается.

Ночь. Лагерь.

В центре — импровизированный загон из кольев и веревок. Внутри — связанные воины. Те, кто сдался. Те, кому обещали суд.

Я подхожу. Стражник делает шаг назад, узнавая меня.

— Лорд Дантаэль… вам не велели…

— Я знаю, что мне велели, — отвечаю я, и голос звучит спокойно. — И знаю, что правильно.

Пленники поднимают головы. В глазах — усталость, боль, надежда. Они ждут, что я скажу: «Вы получите шанс очиститься», «Свет милостив», «Вам судить себя самим» — это любимые формулы святых.

Я смотрю на них. Вспоминаю поле, демонов, кровь.

— Воин света не живет на коленях, — говорю я. — Вы уже умерли. Я просто догоняю ваши тела.

Меч поднимается.

Кто-то кричит.

Кто-то молится.

Очередная кровь впитывается в землю.

Когда все заканчивается, я смотрю вниз — в темную лужу у своих ног. В ней — мое отражение.