Родоман. Книга третья. Лобное место. 15 мая 1682г.

— После Фёдора — что?

Григорий помолчал. Отпил вино. Опять поморщился, но — допил.

— Пётр. Мальчик. Или — Иван. Старший. Слабый умом.

— Иван — не царь. Пётр — ребёнок. А регент— кто?

— Софья.

— Софья, — повторил Матвеев. — Царевна. Дочь Алексея Михайловича от Милославской. Умная. Жёсткая. И — Милославские — за ней. А Милославские — против нас. Против Нарышкиных. Против — тебя.

— Почему — против меня?

Матвеев усмехнулся. Тихо, без веселья.

— Потому что ты — наш. Потому что ты — с Нарышкиными. Потому что я — Нарышкин. А ты — со мной. А Милославские — помнят. Помнят Чигирин. Помнят, что ты отступил. Помнят, что стрельцы тебя не любят — за Михаила, за его жёсткость. Помнят, что ты — сильный. Сильный — опасен. Когда царь слаб — сильный боярин — угроза. Не враг. Просто — угроза. А угрозу — убирают.

Григорий слушал. Молчал. Лицо — камень. Руки — на столе, неподвижные. Глаза — серые, ровные. Ни страха, ни гнева. Только — усталость. Глубокая, старая, как колодец.

— Артамон. Я служил трём царям. Я воевал тридцать лет. Я потерял сына — в плену. Я потерял Чигирин — не по своей воле. Я отступил — потому что царь велел. А теперь — меня чернят. И — за что? За то, что я — стоял?

— За то, что ты — стоишь, — ответил Матвеев. — Пока ты стоишь — ты — угроза. Падёшь — перестанешь. Но — не падай. Я — прошу. Не падай.

— Я не падаю, — сказал Григорий. — Я — стою. Это — фамильное.

Матвеев кивнул. Налил ещё. Григорий — отпил. Уже не морщился. Привык. Или — перехотел морщиться. Бывает так — когда жизнь кислая, вино уже не кажется кислым.

— Артамон. А если — Фёдор умрёт?

— Умрёт. Скоро. Весной или — летом. Лекари — молчат. Молчат — значит, скоро.

— А потом?

— А потом — бой. За трон. Тихий бой — без сабель. Сначала — без сабель. Потом — с саблями. Стрельцы. Москва. Кровь.

Григорий поставил кубок. Тяжело. Звякнул олово о стол.

— Я — стар, Артамон. Для боя.

— Ты — не стар. Ты — устал. Это — разное. Старость — кончается. Усталость — проходит. Если — отдохнуть.

— Некогда отдыхать.

— Некогда, — согласился Матвеев. — Но — знай. Знай — что будет. Чтобы — быть готовым.

— Я — всегда готов. Это — тоже фамильное.

Матвеев не улыбнулся. Григорий — тоже. Оба знали — что разговор не весёлый. Оба знали — что впереди — тьма. Но — сидели. Пили. Молчали. Тихо. Как два старых волка, что знают: зима близко, а логово — одно на двоих.

Сцена 4. Марфа

В Курск Григорий вернулся под Новый год — морозный, снежный, с ветром в лицо. Дорога из Москвы — тяжёлая, пять дней в санях, на ухабах трясло, спина ныла. Олфер — рядом, кутался в тулуп, кашлял, кряхтел, ворчал на ямщиков. Ямщики не слушали — гнали лошадей, хлестали кнутами, матерились. Зима — не время для вежливости.

Палаты встретили теплом. Печь — топлена, жарко, пахнет берёзовым дымом. Анастасия — встретила на крыльце, обняла — коротко, крепко. Осмотрела — лицо, руки, спину. Не спрашивая. Глазами.

— Похудел, — сказала.

— Москва — худая, — ответил Григорий.

— Москва — всегда худая. Ты — не Москва. Ты — ел?

— Ел.

— Мало ел. Пироги стынут.

— Пироги — потом.

Анастасия не спорила. Знала — бесполезно. Пошла на кухню. Григорий сел у печки — на лавку, прямо, спиной к теплу. Закрыл глаза. Тепло — сзади, по спине, по плечам. Хорошо. Впервые за неделю — хорошо.

Марфа вошла — бесшумно. Высокая, в тёмном сарафане, коса — тяжелая, перекинута через плечо. Лицо — отцовское: скулы, подбородок, прямой нос. Но — мягче. Григорий был — камень. Марфа — глина. Крепкая, но — податливая. Пока — податливая. Пока — не обожжена. А там — затвердеет. Как обожжённый горшок: снаружи — звенит, а внутри — пустота. Или — нет. Неизвестно. Григорий думал: выдать. И — не решался. Не потому что жаль — а потому что некому. Женихи — или дураки, или хитрецы. Марфа — умная. Умная — умному надо. А умных — мало.

— Батюшка.

— Марфа.

— Конюх опять запил.

— Опять?

— Опять. Третий раз за месяц. Лошадь не чистит, овёс ворует. Я его — в погреб. Сидит.

— В погребе — не замёрз?

— Не замёрз. Я ему — сена бросила. И — кувшин квасу. Трезвеет.

Григорий не улыбнулся. Но — в глазах — блеснуло. Марфа заметила. Она всегда замечала — как отец. Всё видит, мало говорит, делает — молча.

— Батюшка.

— Что?

— Надо мне... — Марфа замолчала. Покраснела. Потом — побелела. Потом — сказала: — Замуж мне надо.

Григорий открыл глаза. Посмотрел на дочь — прямо, серьёзно. Не удивился — удивляться было нечему. Тридцать лет — пора. Но — спросил:

— Кого?

— Не знаю. Но — надо. Я — не молода. Пока — рожу. Потом — не рожу. А вам — внуки нужны. И — мне... — она запнулась. — Мне — человек нужен. Не дом. Не хозяйство. Человек.

Григорий молчал. Долго. Марфа стояла — прямо, не опуская глаз. Ждала.

— Человек, — повторил Григорий. — Это — правильно. Дом — не греет. Хозяйство — не любит. Человек — греет. Человек — любит. Но — найти... Найти — трудно.

— Я найду, — сказала Марфа. — Я — ваша. Я — найду.

Григорий кивнул. Коротко. Марфа ушла — тихо. В сенях — шум, грохот. Анастасия, на кухне, ругала повара. Голос — звонкий, быстрый, как горох о доску.