Полная версия
— Сигурд, — ответил Бьёрн за него.
— Сигурд, у тебя рана гноится.
— Она заживает.
— Она гниёт.
Он побледнел сильнее.
Зря я так прямо. Хотя иногда прямота полезнее ласки.
— Если её не вычистить, станет хуже. Может пойти жар. Может распухнуть вся рука. Можешь потерять её.
— Руку? — спросил он уже тише.
— Или жизнь, если совсем повезёт плохо.
Дом молчал.
Мужчины, сидевшие ближе к выходу, смотрели теперь без насмешки. Женщины — с тревогой и тем нехорошим интересом, который появляется у людей, когда чужая беда может стать общей.
Бьёрн сложил руки на груди.
— Что нужно?
— Вода. Кипячёная. Чистая ткань. Нож — самый чистый, какой найдёте. Лучше прокалить на огне. Мёд, если есть. И кто-нибудь сильный, чтобы держать его.
Сигурд резко вскочил.
— Не дам себя резать ведьме!
Бьёрн поймал его за плечо и посадил обратно.
— Дашь.
— Я воин!
— Пока ты мешок с гноем.
В доме кто-то не выдержал и хрюкнул от смеха.
Сигурд покраснел до ушей.
Я посмотрела на Бьёрна.
— Вы всегда так утешаете?
— Утешать будет мать. Я привёл живым — моя часть сделана.
— Ещё не сделана. Держать будете вы.
Он прищурился.
— Командуешь?
— Прошу очень вежливо.
— Нет.
— Тогда он дёрнется, я сделаю хуже, а вы будете объяснять ярлу, почему его воин остался без руки из-за вашей гордости.
Бьёрн смотрел на меня пару секунд.
Потом хмыкнул.
— Злая.
— Уставшая.
— Похоже.
Он встал за спиной Сигурда и положил огромную ладонь ему на плечо.
— Сиди.
Гудрун уже распоряжалась у очага. Вода грелась. Ткань принесли. Тора подошла ближе, хмурая, с мешочком трав на поясе.
— Рану надо вытягивать, — сказала она.
— После того как откроем и промоем.
— Ты хочешь снова пустить кровь.
— Я хочу выпустить гной.
Сигурд застонал.
— Она сказала “выпустить”?
— Мёртвый мужчина терпит лучше всех, — сказала я. — Выбирай, кем хочешь быть.
Бьёрн вдруг рассмеялся.
Громко. Низко. Так, что даже Сколль поднял голову.
— Хорошая ведьма.
— Лекарка, — поправила я.
— Пока хорошая ведьма.
Я закатала рукава. Посмотрела на свои чужие руки. На пальцы с царапинами, ожогами, следами трав и воды. Эти руки всё ещё не были моими, но работали так, будто знали: сейчас важнее не философия, а рана.
Нож прокалили. Ткань приготовили. Воду остудили до терпимой. Я вымыла руки, как могла. Дом снова наблюдал за этим почти с суеверным ужасом.
Сигурд смотрел на нож так, будто я держала не инструмент, а его будущую смерть.
— Смотри на Бьёрна, — сказала я.
— Зачем?
— Его лицо страшнее ножа. Отвлечёшься.
Бьёрн фыркнул.
Сигурд не хотел смеяться, но угол рта дрогнул. И в этот момент я быстро сняла корку и открыла рану.
Он закричал.
Бьёрн удержал.
— Держи крепче! — сказала я.
— Держу!
— Не его гордость, его руку!
— Я тебя слышу!
Гной вышел сразу. Густой, жёлтый, с неприятным запахом. Женщина у очага тихо охнула. Кто-то отвернулся. Сигурд задышал часто, почти с паникой.
— Дыши, — сказала я. — Не задерживай.
— Больно!
— Знаю.
— Ты сказала, будет…
— Я не говорила, что будет легко. Я вообще не люблю обещать.
— Я тебя ненавижу!
— Отлично. Значит, живой.
Я промывала рану, снова и снова. Вода мутнела. Ткань пачкалась. Тора стояла рядом, сжав губы. Но не мешала. Только один раз подала мне сухой чистый кусок льна раньше, чем я попросила.
Я коротко взглянула на неё.
— Спасибо.
— Не болтай. Работай.
Даже это уже было сотрудничество.
Когда основная грязь вышла, я осторожно осмотрела края. Глубоко, но не до кости. Сухожилия, кажется, целы, раз пальцы шевелятся. Нужно оставить дренаж? В таких условиях — хотя бы не закрывать намертво. Мёд тонким слоем, чистая повязка, менять часто, смотреть жар. Антибиотиков нет. Нормальной антисептики нет. А значит — молиться всем, кто не занят, как я сказала Торе ночью.
— Мёд, — попросила я.
Гудрун принесла маленькую чашку.
— Мало.
— Тогда не тратьте на плохое пиво.
Она посмотрела на меня.
— Твой язык однажды отрежут.
— Надеюсь, после того, как мне выдадут нормальные инструменты.
— Какие ещё инструменты?
Я кивнула на нож.
— Тоньше. Чище. Щипцы. Иглы. То, чем можно работать, а не пытать.
Коль, кузнец, сидевший у дальней стены, поднял голову.
Он до этого молчал, но теперь его глаза стали внимательнее.
— Щипцы для ведьмы? — спросил кто-то из молодых мужчин.
— Для ваших гнойных рук, — сказала я. — Но если хотите, можете продолжать приносить мне мясницкие ножи и героизм.
Бьёрн снова усмехнулся.
Сигурд к тому времени уже не сопротивлялся. Лежал бледный, мокрый от пота, но сознание не потерял. Я перевязала руку не слишком туго, проверила пальцы.
— Шевели.
Он пошевелил.
— Ещё раз.
— Я не ребёнок.
— Все вы не дети, пока не надо пить воду, лежать и не трогать повязку.
Сигурд бросил на меня злой взгляд.
— Я могу держать меч.
— Сегодня ты можешь держать чашу с водой. Это твой подвиг.
Бьёрн хлопнул его по здоровому плечу.
— Слышал? Новый подвиг. Расскажем скальду.
Кетиль, сидевший у стены, не открывая глаз, сказал:
— Я уже слушаю.
Сигурд застонал:
— Только не песню.
— Поздно, — ответил Кетиль. — “О воине, что бился с тряпкой и проиграл”.
В доме засмеялись.
На этот раз смех был другим.
Не над ведьмой.
Над своим.
Сигурд покраснел, но не от страха. От злости и смущения. Значит, будет жить. Или хотя бы очень постарается, чтобы доказать, что не боится тряпки.
Я села назад на пятки. Только теперь поняла, что у меня дрожат руки.
Бьёрн заметил.
— Устала?
— Нет. Просто радуюсь.
— Чему?
— Что никто пока не умер от чистой воды.
Он коротко кивнул. Не улыбнулся уже.
— Ты сказала, может быть жар.
— Да. Нужно смотреть. Если станет горячим, если рука распухнет, если появятся красные полосы вверх по руке — сразу ко мне.
— Красные полосы?
— Плохой знак.
Бьёрн запомнил. Я увидела, как он запомнил.
Вот с такими людьми можно работать: не обязательно верить, главное — слушать.
Сигурд вдруг сказал тише:
— Орм говорил, нельзя к тебе идти.
Я подняла голову.
В доме как будто стало холоднее.
Бьёрн медленно повернулся к нему.
— Что?
Сигурд сглотнул. Видимо, понял, что сказал лишнее.
— Ничего.
— Говори, — сказал Бьёрн.
Сигурд посмотрел на меня, потом на Бьёрна.
— Орм сказал, если рука сгниёт, все увидят, что ведьма приносит беду. Сказал, пусть гниёт. Так будет лучше.
Молчание стало тяжёлым.
Я почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод.
Орм.
Имя я уже слышала. Аста боялась его. В голосах за стеной я не узнала говоривших, но теперь вокруг Хальвдана, Лив, Асгейра, Хравна и Орма начинала складываться грязная, липкая сеть.
Бьёрн больше не смеялся.
— Когда он это сказал?
— Вчера. После песни.
— При ком?
Сигурд отвёл глаза.
— Были люди.
— Кто?
— Не помню.
Бьёрн наклонился ближе. Его голос стал ниже.
— Вспомнишь.
Сигурд побледнел.
Я неожиданно почувствовала к нему жалость. Он был глупым, упрямым, перепуганным мальчишкой в теле воина. И кто-то уже пытался использовать его гниющую руку как доказательство против меня.
— Сейчас не трясите его, — сказала я. — Он и так еле сидит.
Бьёрн посмотрел на меня.
— Ты защищаешь его?
— Я защищаю свою повязку. Если он упадёт, придётся начинать заново.
— Врёшь.
— Плохо?
— Средне.
Он выпрямился.
У входа стоял Эйрик.
Я не знала, когда он вошёл. Снова. У него был талант появляться в те моменты, когда правда только начинала выглядывать из-под шкуры.
Он смотрел не на меня.
На Сигурда.
— Орм сказал это?
Сигурд попытался подняться. Бьёрн удержал.
— Ярл…
— Да или нет?
— Да.
Эйрик ничего не сказал.
И это было страшнее крика.
Он перевёл взгляд на Бьёрна.
— Найди Орма.
Бьёрн кивнул.
Потом Эйрик посмотрел на меня. На мои мокрые руки, на испачканную ткань, на рану Сигурда, на миску с мутной водой.
— Он будет жить?
Я устало выдохнула.
— Если будет слушать.
— Он будет.
Сигурд хотел возразить, но Бьёрн положил ему руку на плечо.
— Будет.
Эйрик кивнул.
— Гудрун даст тебе место для работы.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Не здесь, у очага. Отдельно. Чтобы раненые не лежали среди еды и детей.
Гудрун резко подняла голову.
— Ярл…
— Малое помещение рядом с кладовой.
— Там ткани.
— Перенесёшь.
Она смотрела на него так, будто он предложил сжечь половину дома.
Потом посмотрела на меня.
— Если ты испортишь мои ткани, я пожалею, что вода тебя не взяла.
— Запишу в правила.
Эйрик уже собирался уходить, но я сказала:
— Мне нужны инструменты.
Он остановился.
— Какие?
— Тонкий нож. Щипцы. Иглы. Чистая металлическая чаша, если возможно. И человек, который умеет делать железо тоньше, чем ваша гордость.
Коль у стены хмыкнул.
Гудрун закрыла глаза.
Бьёрн впервые улыбнулся по-настоящему.
Эйрик посмотрел на кузнеца.
— Коль.
Тот поднялся.
— Я слышал.
— Сделаешь.
— Если ведьма объяснит, что ей надо.
— Лекарка, — поправил Хальвдан.
Все повернулись.
Мальчик проснулся и смотрел на нас с ложа. Бледный, сонный, но упрямый.
— Она лекарка, — повторил он тише.
В доме никто не засмеялся.
Даже Кетиль молчал.
Эйрик посмотрел на сына. Потом на меня.
— Значит, объяснишь кузнецу, лекарка.
Слово прозвучало без тепла.
Но при всех.
И я вдруг поняла, что этот день изменил больше, чем казалось. Я всё ещё была пленницей. Всё ещё чужой. Всё ещё под угрозой тинга и воды.
Но теперь ко мне привели воина.
Теперь Бьёрн услышал Орма.
Теперь Хальвдан назвал меня лекаркой.
А Эйрик не поправил.
Я опустила взгляд на свои руки — в крови, воде и гное.
Чужие руки.
Мои руки.
И впервые с момента ледяной бухты подумала: возможно, этим рукам здесь всё-таки найдётся место.
Даже если за это место придётся драться с целым домом.
Глава 11. Условия ярла
Место для работы оказалось кладовой.
Разумеется.
В этом доме всё важное начиналось с кладовой, ключей и недовольного лица Гудрун.
Она привела меня туда после полудня, когда Сигурд наконец перестал делать вид, что у него не болит рука, и уснул на лавке под присмотром Бьёрна. Хальвдан пил воду, кашлял и смотрел на меня с видом заговорщика. Сольвейг демонстративно шевелила пальцами перевязанной руки всякий раз, когда рядом проходила Тора.
А я думала только об одном: если ко мне теперь будут приводить раненых, я не могу каждый раз устраивать операционную посреди каши, детей и рыбных костей.
Да и “операционная” — громкое слово.
Скорее угол, где есть вода, свет и шанс, что никто не сунет локоть в открытую рану.
Кладовая располагалась у боковой стены большого дома, ближе к хозяйственным помещениям. Низкая дверь, тяжёлый запах трав, льна, сухой рыбы и старого дерева. Внутри было тесно. На полках лежали свёртки ткани, мешочки, связки трав, деревянные чаши, старые кожаные ремни, костяные иглы и всякое добро, которое Гудрун, судя по взгляду, считала ценнее моей жизни.
— Здесь? — спросила я.
— А что, тебе ещё башню поставить? — отрезала она.
— Башню не надо. Окно бы.
— Окно ей.
— Свет нужен.
— Огонь есть.
— Огонь дымит.
Гудрун медленно повернулась ко мне.
— Ты когда-нибудь бываешь довольна?
— Была. Один раз. Кажется, в прошлом году. Недолго.
Она фыркнула.
Это уже почти дружеская реакция. Если не знать Гудрун, можно было и не понять.
Я прошла внутрь. Пол земляной, но сухой. Стены из бревна. В углу можно поставить миски с водой. Полки — разобрать. У двери — место для низкой лавки. Если попросить Коля сделать металлическую чашу, а не эту деревянную беду… если выделить чистую ткань отдельно… если запретить таскать сюда всё подряд…
Стоп.
Я поймала себя на слове “если”.
Вот в этом и была проблема.
Я уже начала обустраивать себе место в доме, где меня вчера ещё называли ведьмой, а позавчера — вели к воде.
— Не улыбайся, — сказала Гудрун.
— Я не улыбаюсь.
— У тебя лицо стало опасно живым.
— Я думаю.
— Вот это и опасно.
Я провела пальцами по полке. Пыль. Травяная крошка. Чья-то старая кровь на краю деревянной чаши. Великолепно.
— Здесь надо всё вымыть.
— Всё?
— Да.
— Ты хочешь вымыть кладовую?
— Я хочу не заносить грязь в раны.
Гудрун прищурилась.
— Если я позволю тебе вымыть кладовую, Тора три дня будет говорить, что ты смыла с трав силу.
— Передайте Торе, что сила, которая боится воды, подозрительная.
— Сама передашь. Я не дура подставляться вместо тебя.
Снаружи раздались шаги.
Гудрун сразу выпрямилась.
Я повернулась.
В дверях стоял Эйрик.
Не знаю, сколько он слышал. С ним всегда так: появлялся молча, как плохая новость. За его плечом маячил стражник, но внутрь не вошёл.
Эйрик оглядел кладовую. Полки, ткань, мои руки, Гудрун, узкую лавку у стены.
— Подойдёт? — спросил он.
Я хотела сказать: нет.
Потому что не хватало света, места, инструментов, чистоты, нормальной воды, спокойствия и хотя бы одного человека, который не называл бы меня ведьмой через слово.
Но это всё равно было лучше, чем лечить Сигурда у очага под песню Кетиля и недовольное дыхание Торы.
— Подойдёт, если вы действительно хотите, чтобы я лечила.
Эйрик посмотрел внимательнее.
— Говори.
Гудрун тихо выдохнула.
Кажется, она уже поняла, что будет плохо.
Я тоже поняла.
Но остановиться не могла.
— Мне нужны условия.
Эйрик не изменился в лице.
Гудрун закрыла глаза.
— Пленницы не ставят условий, — сказал он.
— Пленницы не лечат наследников.
Тишина стала такой плотной, что даже пыль в воздухе будто зависла.
Стражник у двери напрягся.
Гудрун не открывала глаз. Наверное, мысленно выбирала, какой ложкой потом будет выскребать меня с пола.
Эйрик сделал шаг внутрь.
Кладовая сразу стала меньше.
— Ты забываешь, где стоишь.
— Нет. Я как раз очень хорошо помню, где стою. В кладовой, которую мне выделили потому, что ваши люди гниют, кашляют, режутся и упрямо отказываются мыть руки.
— Мои люди жили до тебя.
— И умирали тоже.
Его взгляд стал холоднее.
Но я уже видела: он слушает.
Это было главное.
— Мне нужна чистая вода, — сказала я. — Отдельная. Для ран, для больных, для Хальвдана. Не из общей чаши. Не из ведра, где полощут руки после рыбы.
— Воду дадут.
— Кипячёную.
— Это уже приказано для мальчика.
— Не только для мальчика. Для всех ран.
— Дальше.
— Ткань. Отдельно. Чистую. Не ту, которой вытирали стол или заворачивали рыбу.
Гудрун наконец открыла глаза.
— Ткань не растёт на камнях.
— Руки тоже.
Она посмотрела на меня так, будто снова решила пересчитать, сколько хлопот я стою.
— Дальше, — повторил Эйрик.
— Инструменты. Коль должен сделать тонкий нож, щипцы, иглы. Металлическую чашу. Если возможно — несколько. И место, где это можно хранить отдельно, чтобы никто не чистил ими рыбу.
— Рыбу? — переспросил Эйрик.
— Вы удивитесь, как часто люди используют полезные вещи самым отвратительным образом.
Гудрун буркнула:
— Не удивится. Он знает своих людей.
Эйрик не улыбнулся, но угол его рта едва заметно дрогнул. Или мне показалось.
— Ещё?
— Право осматривать больных, когда меня зовут. Без того, чтобы каждый раз ждать, пока три человека решат, опасно ли ведьме подходить к руке, ноге или чьему-то кашлю.
— Нет.
Быстро.
Жёстко.
Вот тут мы и пришли к настоящему спору.
— Нет? — переспросила я.
— Ты не будешь ходить по дому и поселению без надзора.
— Я не прошу ходить гулять.
— Ты просишь свободу передвижения.
— Я прошу не убивать людей задержками.
— Ты просишь то, что тебе не принадлежит.
— А жизнь ваших людей принадлежит вам?
Он молчал.
Гудрун тихо сказала:
— Девочка…
Но я не остановилась.
— Если меня зовут к больному, а стражник решает сначала найти Гудрун, потом Гудрун ищет вас, потом вы спорите с Торой и Хравном, а потом все вместе думаете, можно ли мне зайти, — кто-то умрёт. Не потому что я не умею лечить. Не потому что боги решили. А потому что вы не дали мне вовремя подойти.
Эйрик подошёл ближе.
Теперь между нами было меньше шага. Он стоял так, что свет от двери падал ему на плечо, а лицо оставалось в тени.
— Ты говоришь так, будто я мешаю тебе спасать.
— Иногда да.
— Осторожнее.
— Я устала быть осторожной с теми, кто уже держал меня у воды.
На этот раз он действительно изменился.
Совсем немного. Но я увидела.
Словно под камнем что-то треснуло.
— Ты жива, — сказал он.
— Потому что Хальвдан заболел вовремя?
Гудрун резко втянула воздух.
Эйрик не ударил. Не схватил. Даже не повысил голос.
От этого было страшнее.
— Ты хочешь, чтобы я забыл, кто ты для этого дома?
— Я хочу, чтобы вы хотя бы на час перестали видеть во мне только Лив с чужой виной.
— А кто ты?
Вопрос ударил неожиданно.
Не как в допросе. Тише.
Но тяжелее.
Я могла бы снова сказать: Варвара Соколова. Фельдшер. Женщина из будущего. Не ваша Лив. Не ваша ведьма. Не ваша пленница.
Но в этой кладовой, среди льняных свёртков, сухих трав и дымного света, мои слова звучали бы как бред.
Поэтому я сказала то, что он мог понять.
— Та, кто умеет делать то, чего не умеете вы.
Эйрик смотрел на меня долго.
Потом спросил:
— И что ты хочешь за это умение?
Свободу.
Слово вспыхнуло сразу.
Вернуть своё тело. Дом. Маму. Телефон, который я не взяла. Горячую воду. Чистые простыни. Аптечку, где не надо выбирать между мёдом и молитвой.
Но я была не настолько глупа.
— Пока — работать без бессмысленных препятствий.
— Пока?
— Я всё ещё хочу жить, ярл. И желательно не на верёвке.
Его взгляд скользнул к моему запястью.
Верёвку сняли утром, но след остался. Красный, тёмный по краям, с засохшей корочкой. Я заметила, что он смотрит на него дольше, чем нужно.
— Ты останешься под надзором, — сказал он.
— Я поняла.
— За каждый выход из дома отвечает стражник.
— Если стражник будет мешать, я буду ругаться.
— Он выдержит.
— Не обещайте за него.
Гудрун тихо фыркнула.
Эйрик продолжил:
— Без моего слова ты не выйдешь за пределы двора.
— Я и не собиралась любоваться окрестностями.
— К Хальвдану подходишь, когда рядом Тора, Гудрун или я.
— Если ему станет хуже ночью?
— Позовут меня.
— А если вы будете спать?
— Меня разбудят.
— А если пока вас будят, он перестанет дышать?
Тишина.
Я видела, как ему не нравится этот вопрос. Потому что он был не дерзким. Он был точным.
— Тогда зовут тебя сразу, — сказал он наконец. — Но стражник идёт рядом.
Я кивнула.
— С раненым?
— Гудрун решает, можно ли вести его сюда.
— Гудрун не лекарка.
— Но она знает мой дом.
Гудрун подняла подбородок. Ей это понравилось, хотя она не показала.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда если Гудрун говорит, что человек нуждается во мне, никто не спорит у двери.
— Кроме меня.
— Вы каждый раз будете лично проверять порезы, кашель, роды и гной?
Эйрик посмотрел на меня.
— Роды?
— Иногда женщины рожают. Случается.
Гудрун хмыкнула громче.
— Эта права, ярл. Даже твой приказ тут мало что меняет.
Вот теперь угол его рта дрогнул точно.
На миг.
Очень коротко.
Но я увидела.
— Что ещё? — спросил он.
— Мне нужна помощница.
— Нет.
— Вы даже не спросили зачем.
— Нет.
— Вода сама не носится. Ткань сама не стирается. Раненые сами не держат повязки. И если я буду делать всё одна, то либо упаду, либо начну убивать людей усталостью.
— У тебя будет стражник.
Я посмотрела на стражника у двери. Тот сделал вид, что не слышит.
— Он будет стирать ткань?
Гудрун кашлянула.
— Я бы посмотрела.
Стражник покраснел.
Эйрик задумался.
— Кого?
Я сразу хотела сказать: Асту.
Потому что Аста уже помогала. Потому что была тихой, внимательной и, главное, не смотрела на меня как на ходячее проклятие каждую секунду.
Но я вспомнила её слова: “Не говори, что спрашивала меня”.
Если я назову её сейчас, привяжу к себе. А я всё ещё была опасностью.
— Ту, кого даст Гудрун, — сказала я.
Ключница посмотрела на меня резко. Поняла.
Умная женщина.
— Дам девку, когда смогу, — сказала она. — Но если начнёшь учить трэлей дерзости…
— Я учу мыть руки.
— Это иногда одно и то же.
Эйрик оглядел кладовую ещё раз.
— Будет так. Это место — для лечения. Ткань получишь по счёту Гудрун. Воду — кипятить. Инструменты — Коль сделает, если поймёт твои слова. За пределы дома не выходишь без приказа. К больным идёшь под надзором. С Хальвданом — не остаёшься одна.
Каждое условие ложилось на меня как камень.
Но между камнями оставались щели.
В этих щелях можно было дышать.
— И ещё, — сказала я.
Гудрун почти простонала:
— Боги, девочка…
Эйрик медленно повернул голову.
— Ещё?
— Если вы хотите, чтобы я спасала ваших людей, перестаньте угрожать мне смертью каждый раз, когда я говорю неприятную правду.
Он посмотрел на меня так, будто я попросила отдать мне его меч.
— Ты хочешь, чтобы я позволил тебе говорить всё?
— Нет. Я хочу, чтобы вы отличали дерзость от диагноза.
— Диагноза?
— От правды о болезни.
— Правда бывает опасна.
— Болезнь опаснее, когда о ней молчат.
Мы стояли друг напротив друга, и на этот раз это был не спор пленницы с хозяином.
Это было что-то другое.
Он давил властью.
Я давила необходимостью.
Ни у кого из нас не было мягкого места для уступки. И всё же мы оба уже понимали: если он сломает меня полностью — потеряет лекарку. Если я сломаю его власть при людях — потеряю защиту и, скорее всего, голову.
Эйрик первым отвёл взгляд.
Не вниз. Просто в сторону, к полкам.
— Ты будешь говорить мне правду о болезни, — сказал он. — Но не будешь позорить моих людей ради своего языка.
— Договорились.
— И не будешь говорить при каждом, что мой дом грязен.
Я помедлила.
— А если он грязен?
Гудрун за моей спиной тихо прошептала:
— Сейчас убьёт.
Но Эйрик только посмотрел на меня.
Долго.
Потом сказал:
— Тогда скажешь Гудрун.
— Мудро, — буркнула Гудрун. — Пусть сначала меня доводит.
На этом, кажется, совет закончился.
Эйрик вышел из кладовой, но у двери остановился.
— Вара.
Я подняла голову.
— Да?
— Ты просила место.
Он посмотрел на полки, на пустой угол, на чаши, на ткань.
— Вот оно.
Не подарок.
Не милость.
Не свобода.
Но место.
Моё первое место в этом доме.
Он ушёл.
Стражник остался у двери.
Гудрун молча сняла с пояса один из ключей. Небольшой, железный, тёмный от времени. Повертела в пальцах. Посмотрела на меня.
— Не думай лишнего.
— Я ещё ничего не подумала.
— У тебя лицо уже подумало.
Она вложила ключ мне в ладонь.
Тяжёлый. Холодный.
От лечебной кладовой.
Я сжала его пальцами и почему-то не смогла сразу вдохнуть.
В моём мире ключи открывали квартиру, шкафчик в ординаторской, машину, подъезд. Здесь ключ был не просто железом. Здесь ключ означал, что тебе доверили кусок дома. Пусть под надзором. Пусть с оговорками. Пусть потому, что без тебя неудобно.
Но доверили.
— Если потеряешь, — сказала Гудрун, — я сниму кожу с твоих рук и сделаю из неё мешочек для трав.
— Приятно, что вы верите в мою полезность.
— Я верю в свои ключи.
Она вышла.
Я осталась одна в кладовой.
Почти одна: за дверью стоял стражник, за стеной шумел дом, у очага кашлял Хальвдан, где-то Хравн наверняка уже объяснял людям, почему ведьме нельзя давать ключи.
Но в ладони у меня лежал холодный железный ключ.
