Полная версия
Я поправила подложенную под плечи ткань.
— Так лучше. Не класть ровно.
— Мы не слепые, — буркнула Тора.
— Я заметила.
На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.
Хальвдан открыл глаза.
Мутные, сонные. Но узнающие.
— Вара?
В доме снова стало слишком тихо.
Не Лив.
Вара.
Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл — не слышала.
Хальвдан попытался подняться.
Я удержала его ладонью.
— Лежать.
— Я лежу.
— Ты пытаешься встать глазами.
Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.
— Воду, — сказала я.
Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.
— Маленькими глотками.
Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.
— Молодец, — сказала я.
Он насупился.
— Я не маленький.
— Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.
Гудрун резко посмотрела на меня.
Я осеклась.
Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.
Эйрик подошёл ближе.
— Как он?
— Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.
— Дым в доме всегда, — сказал он.
— Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.
Тора фыркнула:
— Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?
Я посмотрела на Эйрика, не на неё.
— Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.
Он молчал.
Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.
Но Эйрик сказал:
— Гудрун, устроишь.
Гудрун кивнула.
Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.
По дому снова прошёл шёпот.
Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.
Не доверие.
Нет.
Но начало опасного вопроса: а если она права?
После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.
Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста — другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.
Я посмотрела на кашу.
Горячая.
Густая.
Настоящая еда.
— Спасибо, — сказала я.
Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.
— Мне велели.
— Всё равно спасибо.
Она не ответила и ушла почти бегом.
Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.
Почти.
Потому что сидела я отдельно.
Как заразная.
Как нечистая.
Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.
Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.
И в этой жизни мне не было места.
Пока.
Слово появилось само.
Пока.
Я доела кашу и поставила миску рядом.
В этот момент у очага вскрикнули.
Я подняла голову.
Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом — рыба, которую она чистила.
Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.
Я вскочила.
— Прижмите тканью!
Женщина отшатнулась.
— Не подходи!
— У тебя глубокий порез.
— Не трогай меня!
Я остановилась в двух шагах.
Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.
— Дай посмотреть, — сказала я спокойнее. — Нужно промыть и перевязать.
Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.
— Лучше гной, чем ведьмин след.
Слова ударили резко.
Не потому что я не ждала.
А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится — будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.
И все равно она боялась меня больше, чем этого.
Я медленно опустила руки.
В доме снова стало тихо.
А кровь капала на пол между нами.
Тёмная. Горячая. Живая.
И я поняла: Хальвдан был только началом.
Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.
А вот здесь — у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.
Глава 7. Невидимая грязь
Девушку звали Сольвейг.
Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:
— Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.
И имя прилипло.
Сольвейг была молодой, круглолицей, с мягкими светлыми волосами, выбившимися из-под платка. Вчера она принесла мне кашу и старалась не коснуться моих пальцев. Сегодня стояла у очага с зажатой ладонью, бледная, злая от страха и окружённая женщинами, которые наперебой советовали всё сразу.
— Паутины приложить.
— Жиром замазать.
— Пусть Тора траву даст.
— Не пускайте ведьму.
Последнее сказали тихо, но я услышала.
Я стояла в своём углу и смотрела на кровь.
Профессиональная часть меня уже оценила: порез глубокий, но не артерия. Если нормально промыть, прижать, перевязать чистым — жить будет, рука тоже, скорее всего. Если замазать грязью, жиром и страхом — через пару дней начнётся всё самое интересное. Покраснение, отёк, гной, жар. А потом они скажут, что это я сглазила.
Сольвейг заметила мой взгляд и прижала руку ещё сильнее.
— Не смотри!
— От того, что я не смотрю, кровь не остановится.
— Я сказала — не трогай!
— Пока и не трогаю.
Гудрун повернулась ко мне. Лицо у неё было недовольное, но не растерянное. Хорошее качество. Растерянность в таких местах хуже глупости.
— Что бы ты сделала?
Женщины зашумели.
Тора, сидевшая у Хальвдана, подняла голову.
— Не надо спрашивать девку о каждом порезе.
Я медленно вдохнула.
Не сорваться. Не унизить Тору. Не наорать на всех сразу.
Очень сложный день.
— Я бы промыла рану чистой водой, — сказала я. — Прижала тканью. Потом перевязала. И смотрела, чтобы не краснело вокруг.
— Она кровит, — сказала Гудрун.
— Поэтому сначала прижать.
— А трава?
— Потом. Если чистая.
Тора резко поднялась.
— Трава не бывает грязной, если её знают руки.
Я посмотрела на её пальцы. Сухие, узловатые, с тёмными пятнами от трав и дыма. Руки человека, который действительно много работал. Много спасал. И, возможно, много ошибался.
— Грязь бывает невидимой, — сказала я.
Вот это было зря.
Сразу.
Потому что дом замолчал так, будто я только что призналась в связи с подземными духами.
Сольвейг побледнела ещё сильнее.
— Невидимой?
— Очень маленькой.
— Силой? — спросила кто-то из женщин.
— Нет.
— Духом?
— Нет.
— Порчей?
— Да нет же!
Я провела рукой по лицу.
Терпение. Господи, дай терпение. Или топор, но лучше терпение.
— Смотрите. Если ножом резали рыбу, на нём остаётся… — я поискала слово, — гниль. Слизь. То, что глаз не всегда видит. Если это попадёт в рану, мясо может начать гнить.
Кто-то сдавленно охнул.
Тора прищурилась.
— Мясо гниёт, когда в нём сидит дурная кровь.
— Иногда дурная кровь появляется после грязного ножа.
— Ты называешь старое знание ложью?
— Я называю грязный нож грязным ножом.
Гудрун резко стукнула ключами по поясу.
— Хватит. Сольвейг, покажи руку Торе.
Сольвейг с облегчением повернулась к старой знахарке.
Вот и всё.
Я могла бы отступить. Сказать себе: не моя проблема. Она отказалась. Я предупредила. Свободный выбор, историческая эпоха, культурный контекст, всё такое.
Только я уже знала, как это бывает.
Сначала человек отказывается.
Потом становится хуже.
Потом родственники плачут и спрашивают, почему никто не настоял.
В моём мире тоже так было. Просто вместо Торы — соседка с советами из интернета. Вместо паутины — компресс с водкой. Вместо богов — “а моей бабушке помогало”.
Сольвейг тем временем села у очага. Тора развязала её ладонь, осмотрела порез и полезла в свой мешочек.
Я увидела, как она достала тёмную жирную мазь.
— Нет, — сказала я.
Очень тихо.
Но Гудрун услышала.
— Что?
— Если она сейчас замажет рану жиром, не промыв, будет хуже.
Тора даже не повернулась.
— Замолчи, девка.
Сольвейг всхлипнула.
Я шагнула вперёд. Стражник тут же сдвинулся, но не схватил. Уже прогресс.
— Гудрун, вы сами видели Хальвдана. Вы видели, что вода и чистая ткань помогли.
— Это был жар.
— Это тоже рана. Только меньше.
— Рана не дышит.
— Рана гниёт.
Гудрун смотрела на Сольвейг. На кровь. На Тору. На меня.
Дом ждал её решения.
И я вдруг поняла, насколько здесь всё держится не только на Эйрике. Мужчины могли решать на тинге, кого казнить. Но сейчас, у очага, решала Гудрун. Чья рука, чьё знание, чей порядок войдёт в быт.
Наконец она сказала:
— Воду.
Тора медленно повернулась.
— Ты отдаёшь её руку ведьме?
— Я отдаю её руку той, кто ночью удержала дыхание Хальвдана.
— А если рука сгниёт после её касания?
— Тогда я сама отведу её к воде.
Спасибо, конечно.
Сольвейг заплакала.
— Гудрун…
— Молчи и сиди. Ты мне ещё нужна с двумя руками.
Эта женщина умела утешать примерно как камень. Но странным образом работало.
Мне принесли воду. На этот раз я заставила поставить её на огонь. Ждать, пока закипит, было пыткой. Кровь уже почти остановилась сама, но края раны расходились неприятно. Сольвейг смотрела на меня так, будто я собираюсь отрезать ей кисть.
Я села перед ней на корточки.
— Будет больно.
Она вздрогнула.
— Зачем говоришь?
— Чтобы ты знала.
— Тора поёт, когда лечит.
— Я не умею петь.
— Ведьмы умеют.
— Значит, я плохая ведьма.
Сольвейг всхлипнула и вдруг коротко, нервно фыркнула. Сама испугалась этого звука.
Я взяла чистую ткань, насколько она могла быть чистой в этом доме, и вымыла руки в горячей воде. Люди зашептались сильнее.
Да, смотрите. Великая магия будущего: помыть руки перед раной.
— Держи её, — сказала я Гудрун.
— Я сама, — огрызнулась Сольвейг.
— Нет. Ты дёрнешься.
Гудрун встала за её спиной и положила тяжёлую ладонь ей на плечо.
Тора стояла рядом, мрачная, как зимний курган.
— Если испортишь руку, — сказала она мне, — я скажу первой.
— Не сомневаюсь.
Я промыла рану.
Сольвейг закричала.
Дом вздрогнул. Кто-то выругался. Кто-то зашептал молитву. Гудрун удержала девушку на месте, а я продолжала, хотя внутри всё сжималось от её боли.
— Дыши, — сказала я. — Смотри на меня. Не на руку. На меня.
— Больно!
— Знаю.
— Ты режешь!
— Нет. Вымываю.
— Зачем?!
— Чтобы рука осталась рукой.
Она пыталась вырваться. Гудрун держала. Я видела, как Тора напряглась, словно готова оттолкнуть меня в любой момент.
— Сольвейг, — сказала я резче. — Слушай. Если я хотела бы навредить, я бы отошла и дала твоей руке гнить. Поняла?
Она всхлипнула, но перестала дёргаться.
— Вот так. Ещё немного.
Рана была хуже, чем показалось сначала. Не смертельно, но глубоко. Шить нечем — точнее, можно было бы, но не здесь, не сейчас, не при толпе, которая сочтёт иглу заклятием. Я прижала края, положила чистую ткань, туго перевязала.
— Пальцами пошевели.
— Что?
— Пальцами.
Она пошевелила. С трудом, но все пальцы слушались.
— Хорошо.
— Всё?
— Пока да.
— Пока?
Я подняла на неё взгляд.
— Если покраснеет вокруг, если станет горячо, если пойдёт гной или поднимется жар — сразу ко мне. Не ждать, не мазать чем попало, не петь над рукой три дня.
Тора щёлкнула языком.
— Ты не удержалась.
— Почти удержалась.
Сольвейг осторожно посмотрела на перевязанную ладонь. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в лице уже появилось нечто кроме ужаса.
— Она… не отвалится?
Кто-то из детей за лавкой прыснул.
Гудрун повернула голову, и ребёнок тут же спрятался.
— Если будешь слушать — нет, — сказала я.
— А если нет?
— Тогда Тора скажет, что я предупреждала плохо.
Сольвейг снова издала тот странный нервный смешок и тут же зажала рот здоровой рукой.
Тора смотрела на меня долго. Не с благодарностью. Конечно, нет. Но и не с прежним презрением.
— Рану надо вытягивать, — сказала она наконец.
— Потом. Если будет нужно. И только чистым.
— Ты любишь это слово.
— Оно спасает людей.
— Людей спасают боги.
— Тогда пусть боги не обижаются, если мы им немного поможем.
Тишина.
Гудрун закрыла глаза на одно мгновение.
— Ты не умеешь молчать, да?
— Учусь.
— Плохо.
Я опустила взгляд.
И тут заметила у входа Эйрика.
Он стоял в тени, как обычно появляясь так тихо, будто его приносил сам дым. Не знаю, сколько он видел. Может, только конец. Может, всё с самого крика.
Его взгляд скользнул по Сольвейг, по перевязке, по миске с водой, по моим мокрым рукам.
— Она будет жить? — спросил он.
Сольвейг испуганно выпрямилась.
Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне.
— От пореза обычно живут.
— Обычно?
— Я не люблю обещать.
На лице Эйрика ничего не изменилось, но мне показалось, что он запомнил. Как запоминал всё.
— Гудрун.
— Да, ярл?
— Дать ей чистую ткань, если попросит для раненых.
По дому прошёл шёпот.
У меня внутри что-то осторожно дрогнуло.
Чистая ткань — это не свобода. Не доверие. Не признание.
Но это ресурс.
А ресурс в этом доме значил больше, чем доброе слово.
Гудрун кивнула.
— Дам, если не станет тратить на глупости.
— На глупости — это на людей? — не удержалась я.
Гудрун посмотрела так, что я сразу поняла: учусь молчать действительно плохо.
Эйрик тоже посмотрел.
— Ты быстро тратишь чужое терпение, Вара.
Имя.
Он сказал Вара.
Не Лив.
Слишком тихо. Без тепла. Но сказал.
Я застыла на вдохе.
Он уже отвернулся к Хальвдану. Мальчик проснулся от шума и смотрел на нас с ложа. Бледный, но живой. При виде меня он чуть поднял руку, совсем маленькое движение.
Я не помахала в ответ. Не при всех.
Просто кивнула.
Он понял.
К вечеру рана Сольвейг не распухла. Это ещё ничего не доказывало, но она уже перестала смотреть на перевязку как на проклятие. Когда я подошла проверить ткань, она не отдёрнула руку сразу.
Только спросила:
— Ты снова будешь мыть?
— Да.
— Больно будет?
— Меньше.
— Ты всегда говоришь правду?
Я задумалась.
— Когда это полезно.
— А когда не полезно?
— Тогда стараюсь молчать. Получается плохо.
Сольвейг хмыкнула. Тихо. Почти по-дружески, но нет. До дружбы было далеко. Просто страх на миг стал тоньше.
Я сменила повязку. Рана выглядела терпимо. Края чистые. Крови немного. Я специально работала медленно, чтобы женщины видели: никакой магии. Вода. Ткань. Руки. Терпение.
В этом и была проблема.
Магию боятся, но она хотя бы понятна: ведьма, духи, проклятие.
А чистые руки пугали иначе.
Они заставляли спросить: если так просто, почему раньше умирали?
Ночью мне впервые дали место чуть ближе к очагу. Не у самого огня. Не среди женщин. Но уже не в самом холодном углу.
Сольвейг сидела рядом с другими, перевязанную руку держала на коленях. Иногда поглядывала на меня. Тора сушила травы и делала вид, что меня не существует. Гудрун считала мешки с зерном. Хальвдан спал.
Я почти позволила себе выдохнуть.
Почти.
Потому что дверь открылась, и вошёл Хравн.
Дом сразу изменился. Разговоры стали тише. Кто-то опустил глаза. Даже огонь будто начал гореть ровнее, осторожнее.
Хравн прошёл к очагу. Его тёмный плащ был мокрым от тумана, костяные подвески тихо постукивали. Он посмотрел на Хальвдана, потом на Сольвейгину руку, потом на меня.
Улыбнулся едва заметно.
— Слышу, сегодня в доме снова случилось исцеление.
Никто не ответил.
— Боги щедры, когда хотят испытать людей.
Я молчала.
Гудрун тоже.
Хравн повернулся к Эйрику, который сидел в дальнем конце дома рядом с Бьёрном и двумя воинами.
— Ярл, женщина, которую вода ещё не проверила, уже касается твоего сына, твоих женщин и крови твоего дома.
Эйрик поднял взгляд.
— Говори прямо.
Хравн сложил руки перед собой.
— Если она останется здесь, люди должны знать, кого ты привёл под крышу. Лекарку, через которую боги дают жизнь. Или ведьму, которой они позволяют собирать долги.
В доме никто не двигался.
— На тинге, — продолжил Хравн мягко, — следует спросить волю богов. Пока страх не стал сильнее твоей власти.
Вот она.
Цена маленькой победы.
Я спасла одну руку — и получила тинг.
Эйрик молчал.
Гудрун сжала ключи на поясе.
Тора не смотрела на меня.
А я сидела у почти тёплого очага и вдруг очень ясно поняла: чем больше людей я буду спасать, тем быстрее меня снова поведут к воде.
Глава 8. Брат с улыбкой
Наутро Сольвейг сама протянула мне руку.
Неохотно. С таким лицом, будто протягивает не ладонь, а собственную душу на проверку. Но сама.
Для Волчьего дома это, кажется, было почти чудом.
Я сидела на низкой лавке у стены, передо мной стояла миска с тёплой водой, рядом лежала чистая ткань, которую Гудрун выдала так, будто отрывала кусок от собственного сердца. Сольвейг села напротив и положила перевязанную руку на колени.
Женщины у очага делали вид, что не смотрят.
Смотрели все.
Даже дети.
Тора стояла у связок трав и резала какие-то сухие стебли коротким ножом. Резала слишком медленно. Тоже слушала.
— Болит? — спросила я.
Сольвейг поджала губы.
— Меньше.
— Пальцами пошевели.
Она пошевелила. Уже увереннее.
— Хорошо.
— Это значит, не сгниёт?
— Это значит, пока выглядит хорошо.
— Ты никогда не говоришь просто.
— Потому что просто обычно врут.
Сольвейг посмотрела на меня странно. Будто хотела обидеться, но не нашла за что. Потом всё-таки буркнула:
— Тора говорит, твоя вода вымывает не только грязь, но и силу.
— А ты как думаешь?
— Думаю, рука у меня пока на месте.
От очага кто-то тихо фыркнул. Не насмешливо. Скорее удивлённо.
Я осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, чем могла бы. Края не расползлись, краснота умеренная, гноя нет. Для нормальной клиники — ничего особенного. Для этого дома — маленькая победа над привычкой замазывать всё жиром и надеждой.
— Ещё промою. Терпеть сможешь?
Сольвейг подняла подбородок.
— Я не Хальвдан, чтобы меня держали.
— Хальвдан держался лучше половины взрослых мужчин, которых я видела.
Она моргнула.
— Ты видела много мужчин?
— Больше, чем хотела. Обычно в крови, грязи и с уверением, что “само пройдёт”.
Сольвейг явно не всё поняла, но общий смысл уловила и осторожно хмыкнула.
Я промыла рану. Она поморщилась, но не вскрикнула. Женщины у очага зашептались тише. Для них это тоже было доказательством: боль есть, но терпимая; рана не темнеет; девушка не падает замертво от моего прикосновения.
Неплохое утро для ведьмы.
Если забыть, что Хравн вчера фактически потребовал вывести меня на тинг.
Если забыть, что кто-то в этом доме хотел ослабить Хальвдана.
Если забыть, что за моим собственным запястьем всё ещё следил стражник.
Я закончила перевязку.
— Менять вечером. И не мочить в грязной воде.
Сольвейг кивнула. Потом вдруг быстро сказала:
— Я не хотела… вчера.
— Что?
— Про ведьмин след.
Я посмотрела на неё.
Ей явно было стыдно. От этого она злилась ещё больше.
— Хотела, — сказала я. — Просто теперь, возможно, хочешь меньше.
Она насупилась.
— Ты неприятная.
— Зато рука целая.
Сольвейг снова фыркнула, поднялась и ушла к очагу, прижимая перевязанную ладонь к груди уже не как проклятие, а как важную вещь.
Гудрун прошла мимо меня с корзиной.
— Не зазнавайся.
— Я даже не успела.
— Успела глазами.
— У меня выразительные глаза.
Гудрун остановилась, посмотрела на меня так, что я снова вспомнила: эта женщина могла командовать домом лучше, чем многие армией.
— Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.
— Какие люди?
— Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.
— Лечила.
— Им всё равно, как ты это зовёшь.
Она ушла, звякнув ключами.
Я посмотрела на Хальвдана.
Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.
Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.
И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.
Но сказать без доказательств — значит подставить себя.
А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.
Как оказалось, ждать долго не пришлось.
Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.
Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика — короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.
Впереди шёл тот, кто смеялся.
Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.
Так улыбаются людям, которых ждут.
Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.
Когда увидел меня, улыбка не исчезла.
Просто стала внимательнее.
— Так вот она какая, — сказал он.
Голоса стихли.
Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.
Не встала.
— Зависит от того, кого вы искали, — ответила я.
Улыбка стала шире.
— Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.
По дому прошёл шёпот.
Племянника.
Значит, брат Эйрика.
Асгейр.
Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.
И вместе с ночным голосом:
“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.
Я не знала, был ли это он.
Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.
— Я не вытаскивала его из рук Хель, — сказала я. — Я заставила его пить воду и убрала меха.
Один из мужчин за его спиной рассмеялся.
Асгейр тоже.
— Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.
Тора резко подняла глаза.
Гудрун застыла у полки с чашами.
В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.
Асгейр будто не заметил.
Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.
— Асгейр Ульвссон, — представился он, чуть склонив голову. — Младший брат сурового камня, который правит этим домом.
— Он знает, что вы так его называете?
— Конечно. Поэтому я пока жив.
Несколько воинов улыбнулись.
Я — нет.
Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.
— Тебя всё ещё держат связанной?
— Нет, что вы. Это местное украшение.
Он коротко усмехнулся.
— Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.
— Говорят, перед смертью характер портится.
— А после?
— Пока проверяю.
Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.
Гудрун подошла ближе.
— Асгейр.
— Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.
