Молитва любви

Они замерли в этой точке абсолютной близости. Шум города за стенами, вой ветра, треск дров в огне — всё это превратилось в глухой фон. Существовал только круг света от горна, запах горячего металла и два человека, чьи души обнажились друг перед другом настолько, насколько это вообще возможно.

Мария медленно наклонилась вперед. Алексей видел, как трепещут её ресницы, как часто вздымается грудь под простой тканью платья. Он понимал, что должен отстраниться, встать, принести воды, сказать какую-нибудь глупость, чтобы разрушить это наваждение. Но тело отказывалось подчиняться разуму.

Её губы коснулись его губ. Это не был поцелуй страсти, сорванный украдкой в саду три недели назад. Это было прощание. Тихое, нежное и бесконечно трагичное признание в поражении. Она вкладывала в это касание всю свою невысказанную нежность, всё отчаяние монахини, понимающей, что стены её монастыря сделаны из песка.

Когда они отстранились, никто не произнес ни слова. Мария закрыла глаза, и единственная слезинка скатилась по её щеке, теряясь в тени от скулы.

— Нам нужно работать, — хрипло сказал Алексей, первым разрывая магию момента. Он встал, ноги плохо слушались его. — Если настоятельница придет сама проверять сроки, нас обоих отправят на покаяние в дальний монастырь.

Мария судорожно вздохнула, открывая глаза. Она попыталась улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. — Да. Работа.

Она встала, одергивая помявшийся плащ, словно пыталась восстановить броню приличий. Достала из поясной сумки свернутый в трубку пергамент. — Я принесла эскизы витражных вставок. Мастер-стекольщик говорит, что сможет сделать стекло нужного оттенка — глубокого рубинового, как запекшаяся кровь, и прозрачного, как утренняя роса. Вот здесь, — она развернула чертеж на верстаке, прямо поверх пятен сажи, — должны быть крепления. Камень основания слишком тверд, тебе придется высверливать гнезда вручную.

Алексей подошел к столу. Он смотрел на чертеж, но видел лишь тонкие линии её карандаша, чувствуя исходящий от бумаги едва уловимый аромат сушеных трав, которыми она пользовалась в лазарете.

— Алтарь сложен из базальта, — заметил он, проводя пальцем по схеме креплений. — Обычное сверло сломается. Мне понадобятся алмазные головки.

— Епископ выделит средства, — кивнула Мария. — Я скажу, что это необходимо для прочности конструкции. Никто не посмеет спорить с инженером Господа.

Она позволила себе короткую шутку, и Алексей впервые услышал, как она смеется — тихо, почти беззвучно, но искренне. Звук был похож на звон маленького серебряного колокольчика.

Следующий час прошел в напряженной работе, но напряжение это было иного рода. Оно больше не пахло страхом разоблачения. Оно пахло сотворчеством. Мария оказалась дотошным контролером. Она измеряла циркулем зазоры, требовала показать образцы сварочных швов под увеличительным стеклом и критиковала угол наклона декоративных листьев виноградной лозы.

— Здесь должно быть больше жизни, — говорила она, склоняясь над его плечом так близко, что волосы её щекотали его ухо. — Виноградная лоза — символ Евхаристии. Но это не просто еда. Это радость. Видишь? Сделай этот лист так, будто его тронул порыв ветра. Пусть он изгибается.

Алексей послушно брал чекан и наносил новый удар. Он перестал воспринимать её как заказчицу. Она стала его музой, самым строгим и самым чутким критиком. Он ловил себя на мысли, что хочет заслужить её одобрение больше, чем деньги епископа.

— Расскажи мне о своем отце, — попросил он вдруг, когда они прервались, чтобы выпить воды. — Ты упоминала его мельком. Серебряных дел мастера.

Мария удивленно моргнула. Вопрос застал её врасплох. Она отошла к окну, глядя на серый дождь, превративший улицу в реку жидкого свинца. — Его звали Игнатий, — начала она, обхватив себя руками за плечи, хотя в кузнице было жарко. — Он делал кубки для дворянства и оправы для зеркал. Но главной его страстью были церковные потиры. Он говорил, что сосуд, принимающий Кровь Христову, должен быть совершенным. Малейшая неровность внутри чаши искажает отражение неба.

— Он научил тебя этому? Искать небо в глубине вещей?

— Он научил меня видеть изъяны, — грустно улыбнулась Мария. — Когда мне было десять, я разбила любимую чашку матери. Я склеила её смолой и спрятала обратно в буфет. Отец нашел её. Он не ругал меня. Он сел напротив и показал, как свет проходит сквозь трещину. «Смотри, — сказал он, — теперь эта чашка умеет плакать. В ней появилась история». Через неделю он подарил мне мой первый набор ювелирных резцов. Он хотел, чтобы я создавала трещины, которые делают вещь уникальной, а не прятала их.

Алексей смотрел на неё, и картина её детства складывалась в его голове: маленькая девочка с серьезным лицом, склонившаяся над крошечными инструментами, вдыхающая запах канифоли и кислоты, вместо того чтобы играть в куклы с другими детьми.

— Поэтому ты ушла в церковь? — спросил он. — Потому что там все трещины принято скрывать под слоем позолоты?

Мария резко обернулась. В её глазах вспыхнула искра — гнев, смешанный с болью. — Не говори так о вере, которой не понимаешь! — отрезала она, но тут же смягчилась, увидев выражение его лица. — Прости. Ты прав отчасти. Я ушла туда, потому что верила, что можно построить идеальный сосуд. Без трещин. Я думала, что если буду достаточно усердно молиться и соблюдать посты, моя душа станет чистым золотом. Но годы шли, и я поняла... я поняла, что я всего лишь червленое серебро. Сплав силы и примесей. И мои трещины никуда не делись. Они просто ушли глубже.

Она подошла к нему вплотную. Сейчас, говоря о своей боли, она казалась более настоящей, чем когда-либо в роли наставницы. — Ты спрашивал, почему я выбрала этот путь. Я выбрала его, потому что боялась мира. Боялась таких мест, как эта кузница. Мест, где всё реально, горячо и больно. Где люди любят друг друга открыто и умирают, не успев исповедоваться. Церковь давала иллюзию безопасности. Иллюзию контроля.

— Безопасность — это могила для ремесла, — тихо сказал Алексей. — Если металл не нагревать докрасна, если бояться удара молота, получится бесполезный кусок руды. Чтобы стать клинком, железо должно пройти через огонь.

Мария посмотрела на его руки, потом перевела взгляд на его лицо. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. — Ты видишь во мне клинок? — шепотом спросила она.

— Я вижу женщину, которая боится собственной стали, — ответил он так же тихо.

Его рука поднялась сама собой. Он осторожно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо, коснувшись мягкой мочки. Мария закрыла глаза, принимая эту ласку, как путник принимает воду в пустыне.

— Я нарушаю устав каждый день, думая о тебе, — выдохнула она. — Во время мессы, когда я поднимаю потир, я представляю твои пальцы, сжимающие рукоять молота. Когда я благословляю прихожан, я ищу глазами твое лицо в толпе, хоть и знаю, что тебя там нет.

— Я хожу к вечерней службе, — признался Алексей. — Стою в самом темном углу, у колонны. Просто чтобы увидеть, как ты выходишь к алтарю. В свете свечей ты кажешься сотканной из звездной пыли.

— Не надо, — простонала она, прижимая ладонь к его губам, прерывая поток опасных слов. — Каждое твое слово — это камень, привязанный к моим ногам. Чем прекраснее оно, тем быстрее я пойду ко дну.

Но она не убрала руку. Её ладонь всё ещё закрывала его рот, и он поцеловал теплую кожу, прижавшись к ней губами. Мария вздрогнула всем телом, колени её подогнулись. Если бы Алексей не поддержал её, схватив за талию, она бы осела на грязный пол.

— Мария, — прошептал он в её ладонь. — Бежим. Сегодня ночью. Мой брат держит постоялый двор в трех днях пути отсюда. Там нас никто не найдет. Я открою кузницу, ты... ты будешь лечить людей. Мы будем жить.

Это был ультиматум. Выбор, который она откладывала столько недель. Воздух в мастерской загустел, став почти осязаемым. Всё зависело от следующего её вдоха.

Мария смотрела в его глаза, темные и глубокие, как закаленная сталь. В них не было обещаний вечного счастья, только честное предложение разделить обычную человеческую жизнь. Со стиркой белья, простудами зимой, усталостью и простыми радостями.

— Я не могу, — прошептала она, и каждое слово стоило ей сил. — Не потому, что не хочу. А потому, что если я уйду, тьма поглотит этот город. Настоятельница стара. После неё придут реформаторы, которые сожгут старые иконы и продадут дароносицу, чтобы купить себе шелковые подушки. Эти люди приходят сюда слушать проповеди, потому что верят, что за этими стенами живет святость. Если я сбегу со своим возлюбленным-кузнецом, их вера рухнет. Я эгоистка, Алексей, но я не могу позволить умереть надежде сотен людей ради собственного счастья.

Она говорила правду. Горькую, страшную, жертвенную правду. Алексей чувствовал, как надежда, расправившая крылья в его груди, сгорает, превращаясь в пепел. Он отпустил её талию, отступая на шаг.

— Значит, этот светильник — наша общая эпитафия? — спросил он севшим голосом.

— Нет, — она покачала головой, собирая остатки воли. — Это наш памятник. Доказательство того, что даже в самой строгой тюрьме можно вырастить цветок. Заканчивай его, Алексей. Делай так, чтобы свет от него выжигал ложь в сердцах тех, кто на него смотрит. А я... я буду смотреть на него с амвона и помнить, что где-то существует человек, способный превратить адское пламя горна в божественный свет.

Раздался громкий стук в дверь. Резкий, требовательный. Звук, не терпящий промедления.

Мария отпрянула от Алексея, как от прокаженного. Лицо её мгновенно стало непроницаемой маской. Она поправила плащ, стерла следы влаги с глаз и сделала глубокий вдох, возвращая себе статус представителя Церкви.

Дверь распахнулась, впуская облако холодного пара. На пороге стоял старший дьякон — грузный мужчина с красным лицом и подозрительными глазами. — Кузнец Алексей? — прогремел он. — Настоятельница София требует отчет о готовности заказа немедленно. Процессия переназначена. Она состоится через пять дней.

Пять дней. Срок сократился вдвое.

Алексей встретился взглядом с Марией. В её глазах читался ужас. Пять дней означали круглосуточную работу. Это означало, что они будут проводить вместе всё возможное время, балансируя на лезвии ножа, рискуя быть раскрытыми каждым звуком. Но это также означало, что финал их истории приближается с пугающей скоростью.

— Скажи настоятельнице, что я приложу все усилия, — ровным голосом ответил Алексей, поворачиваясь к горну. — И что работа будет достойна Бога.

Дьякон хмыкнул, смерив подозрительным взглядом фигуру Марии, и удалился, оставив дверь открытой. Холодный сквозняк снова ворвался в помещение.

Мария направилась к выходу. У порога она остановилась, не оборачиваясь. — Работай, Алексей, — сказала она в пустоту. — Ради света.

Она вышла, плотно притворив за собой тяжелую створку двери. Щелчок замка прозвучал как удар гильотины.

Алексей остался один. Запах ладана быстро рассеивался, вытесняемый привычной вонью сгоревшего угля и кислым духом металла. Но мастеру казалось, что этот аромат навсегда впитался в дерево его верстака, в шерсть его куртки, в саму его память.

Он подошел к горну и взялся за мехи. Ему предстояло прожечь огнем сотни фунтов угля в ближайшие девяносто шесть часов.

Железо ждало. Ладан улетучился, но оставил после себя след — тонкое напоминание о том, что даже в самом черном деле, в самом тяжком труде может присутствовать частица чего-то неземного. Чего-то, что стоит всех принесенных жертв.

Глава 4. Шепот в Тени

Пять дней, отведенные дьяконом, растянулись в вечность и схлопнулись в один бесконечный миг. Время в кузнице Алексея потеряло привычное течение. Оно измерялось теперь не ударами колокола на ратуше, а остыванием тиглей и сменой масляных ламп.

Светильник рос. Он перестал быть набором деталей — сталью, серебром и чертежами — он превратился в живое существо, требовательное и капризное. Алексей работал сутками. Он спал по три часа прямо здесь, на жесткой лавке у стены, укрываясь пропахшим дымом плащом. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, похожие на синяки, но руки двигались с пугающей точностью механизма.

Мария стала его тенью. Она приходила на рассвете, когда город еще спал под тяжелым одеялом тумана, приносила горячий хлеб и козий сыр, оставляла их на пороге и исчезала до полудня. Дневные часы она посвящала своим обязанностям: утешала умирающих в лазарете, вела уроки для девочек-сирот и терпела тяжелые, испытующие взгляды настоятельницы Софии. Старуха видела её усталость, замечала дрожь пальцев, но списывала всё на чрезмерное рвение в посте и молитвах.

Настоящая жизнь начиналась ночью.

Когда последний удар молота затихал, когда последняя заклепка была проверена, Мария возвращалась. Теперь она входила без стука. Это стало негласным договором: дверь будет незаперта, горн будет едва теплиться, давая тусклый красный свет, а мир за стенами мастерской перестанет существовать.

В этот вечер туман был настолько густым, что фонари на улице казались просто мутными желтыми пятнами. Сырость пробирала до костей. Мария куталась в тяжелый шерстяной плащ с капюшоном, низко надвинутым на лоб. Подол её платья промок от соприкосновения с мокрыми камнями мостовой, пока она шла от боковой калитки собора к кузнице.

Она толкнула тяжелую створку. Внутри пахло остывающим металлом, кислым квасом, который Алексей пил, чтобы утолить жажду, и чем-то неуловимо мужским — смесью пота, кожи и силы.

Алексей сидел на перевернутой бочке, опустив руки между колен. Он даже не повернул головы на звук шагов. Лампа коптила, бросая на его лицо резкие тени. Он выглядел изможденным призраком самого себя.

— Ты снова спишь сидя, — тихо сказала Мария, закрывая дверь. Щелкнувший засов отрезал их от враждебного мира.

Он поднял голову. В красных отблесках углей его глаза казались черными провалами. — Если я лягу, то просплю до Судного дня, — хрипло ответил он. Голос садился от долгого молчания и дыма. — Осталось только крепление для стекла. К завтрашнему утру чаша должна быть герметична.

Мария подошла ближе. Она сняла перчатки и взяла его правую руку. Ладонь была горячей, как печь, покрытой свежими мозолями и старыми шрамами. Она начала осторожно разминать его пальцы, пытаясь разогнать застывшую кровь.

— Прекрати, — попытался возразить Алексей, но голос прозвучал слабо. — У тебя завтра утреня...

— Утреня переживет без моего надзора час или два, — перебила она. Её прикосновения были целительными сами по себе. — Открой рот.

Она достала из складок одежды маленькую глиняную фляжку. Откупорила её. По кузнице поплыл густой аромат меда, мяты и крепкого травяного настоя. — Пей. Это вернет тебе голос и согреет нутро. Иначе завтра твои руки будут трястись так, что ты сломаешь серебряный лист.

Алексей послушно сделал глоток. Огненная жидкость обожгла горло и ухнула в желудок теплой волной. Силы начали медленно возвращаться в онемевшее тело.

— Почему ты это делаешь? — спросил он, глядя, как она аккуратно завинчивает крышку. — Ты рискуешь саном каждую ночь. Ради чего? Ради красивой игрушки для алтаря?

Мария села рядом с ним на бочку. Дерево скрипнуло под их весом. Она откинула капюшон, позволяя влажному воздуху коснуться волос. — Я делаю это ради тебя, — просто ответила она. — И ради той части меня, которая почти умерла под рясой. Когда я смотрю, как ты работаешь... я вижу свободу. Настоящую. Ту, которой нет ни у епископа в его золоченой клетке, ни у меня среди свечей.

— Свобода куском железа в ребрах не ощущается легче, — усмехнулся Алексей, принимая протянутую ею кружку с водой. — Но продолжай. Мне нравится слушать твой голос. Он единственный напоминает мне, что я всё ещё человек, а не придаток к наковальне.

Они замолчали. За стеной выл ветер, швыряя пригоршни дождя в оконце под потолком. Это было их убежище. Их ковчег посреди всемирного потопа обязанностей и страха.

— Расскажи мне о море, — внезапно попросила Мария, прислоняясь плечом к его плечу. Тепло их тел сквозь слои одежды создавало крошечный островок жизни в промерзшей вселенной. — Ты ведь родился в портовом городе. Все говорят об этом.

Алексей удивленно моргнул. Обычно они говорили либо о работе, либо о том, как сильно хотят друг друга и как сильно боятся этого желания. Вопрос о прошлом выбил его из колеи. — Море... — он задумался, глядя на тлеющие угли. — Море пахнет свободой и гнилью одновременно. Там невозможно спрятаться. Небо там такое огромное, что чувствуешь себя пылинкой. Мой отец хотел, чтобы я стал моряком. Говорил, что соленая вода вымоет из меня дурную крестьянскую кровь.

— А ты выбрал огонь, — прошептала Мария.

— Огонь чище, — серьезно сказал Алексей. — Море обманывает. Оно манит синевой, а потом затягивает в воронку. Огонь же всегда честен. Он либо греет, либо сжигает. Никакого лицемерия. Иногда я скучаю по запаху дегтя и крикам чаек. Но если бы остался там, я бы никогда не встретил тебя.

Последние слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Повисла пауза. Мария замерла, боясь пошевелиться, словно любое движение могло разрушить хрупкое равновесие момента.

— Я часто думаю, — продолжил он тише, уже намеренно, — кем бы мы стали, если бы наши пути не пересеклись в пыли перед собором. Ты бы вышла замуж за какого-нибудь благочестивого купца? Нарожала бы детей? Стала бы уважаемой матроной?

Мария горько рассмеялась. Звук получился надтреснутым. — Меня продали Церкви в двенадцать лет, Алексей. Моего мнения никто не спрашивал. Отец проиграл остатки состояния в кости, и Церковь выкупила мой «свободный выбор» за мешок серебра. Благочестивый купец смотрел бы на меня только как на инкубатор или выгодную сделку. Нет. Кем бы я стала? Скорее всего, мертвой. От голода или побоев мужа. Здесь, в соборе, хотя бы кормят и не бьют палками по пяткам за плохо выглаженную скатерть.

Её цинизм шокировал и одновременно обезоруживал. Романтика святости испарялась, стоило ей заговорить о реальности своего положения. — Значит, я спас тебе жизнь? — попробовал пошутить Алексей, приобнимая её за плечи чуть крепче.

— Ты дал мне повод жить эту жизнь, — поправила она, поворачиваясь к нему лицом. Капюшон упал совсем, открывая высокий лоб и линию шеи, белеющую во мраке. — До встречи с тобой молитва была для меня работой. Обязанностью. Как штопать носки. Я повторяла слова, которые написали другие люди сотни лет назад. Но когда ты смотришь на меня... когда твои руки в саже касаются моей руки... я чувствую Бога. Живого. Не того, кто сидит на облаке со счетной книгой грехов, а того, кто создал вот это всё, — она махнула рукой в сторону его инструментов. — Боль, радость, желание творить. Разве мог Создатель хотеть, чтобы я отрицала саму себя?

Это была самая опасная ересь, которую Алексей слышал в своей жизни. И она звучала прекраснее любой литургии.

— Тогда почему ты остаешься? — спросил он в сотый раз, но сейчас вопрос имел вес отчаяния. — Если Бог любит тебя живой, зачем ты хоронишь себя заживо?

Мария посмотрела ему в глаза. Темнота больше не скрывала её черт, лампа высвечивала каждую ресницу. — Из-за них, — кивнула она в сторону окна, за которым спал город. — Из-за старухи Марты, которая приносит мне последние яйца, чтобы я помолилась за её покойного сына. Из-за мальчишки-подмастерья, который вчера сжег себе брови, вытаскивая котенка из огня, и плакал у меня на плече, потому что думал, что попал в ад. Они верят, Мария. В меня. В этот образ. Если я сбегу, разобью не только правила устава. Я разобью зеркало, в которое они смотрятся, чтобы найти надежду. Я стану для них доказательством того, что всё ложь.

— А как же ты? — глухо спросил Алексей. Его рука на её плече напряглась. — Кто станет зеркалом для тебя?

— Ты, — выдохнула она, и это слово упало между ними, тяжелое и окончательное. — Поэтому я прихожу сюда. Чтобы увидеть свое отражение в твоих глазах. Пока оно не исказилось окончательно.

Она потянулась вперед. На этот раз инициатором была она. Её губы нашли его с решимостью утопающей, хватающейся за соломинку. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. В нем не было трепета первого знакомства или скрытой паники после ожога. В нем была глубокая, зияющая пустота, которую они оба пытались заполнить друг другом.

Руки Алексея сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе так крепко, будто кто-то пытался вырвать её из его объятий. Он чувствовал каждый изгиб её тела, тонкий стан, который привык держать лишь тяжесть требника, а не мужские ладони. Мария отвечала с исступлением человека, которому осталось дышать несколько минут. Её пальцы зарылись в его волосы, путаясь в жестких прядях, выбившихся из-под повязки.

Они целовались долго, теряя счет времени, качаясь на маленькой деревянной бочке в такт порывам ветра. Это был танец двух одиночеств, нашедших общий ритм.

Наконец, задохнувшись, она отстранилась. Прижалась лбом к его лбу. Глаза её были закрыты, грудь тяжело вздымалась. — Мы должны остановиться, — прошептала она, но не сделала попытки встать. — Если мы сделаем следующий шаг, дороги назад не будет. Моя келья покажется мне склепом. Алтарь — эшафотом.

— А разве он уже не эшафот? — Алексей провел носом по её щеке, вдыхая запах ладана, смешавшийся с запахом её кожи. — Каждое утро ты идешь туда, зная, что отрезаешь кусок от собственной души.

— Лучше мертвая душа в живом теле, чем сожженное тело ради мертвых принципов, — прошептала она парадоксальную фразу, свойственную только ей. — Настоятельница начинает догадываться. Сегодня она спросила, почему серебро для светильника заказано именно такого оттенка. Сказала, что цвет слишком... телесный.

Алексей напрягся. Слово «телесный», произнесенное в стенах монастыря, имело привкус костра инквизиции. — Что ты ответила?

— Что серебро отражает свет человеческой души, — улыбнулась Мария уголком губ. — Кажется, она сочла это поэтическим бредом от недосыпа. Но скоро ее слепота кончится. Нам нужно торопиться.

— Завтра вечером я закончу пайку узора, — сказал Алексей, заставляя свой мозг переключиться обратно на работу. Механика ремесла была единственным щитом против безумия их ситуации. — Послезавтра утром можно будет шлифовать. К ночи третьего дня поставим стекло.

— Значит, послезавтра ночью всё решится, — констатировала Мария. Она наконец открыла глаза. В них стояла такая бездна тоски, что Алексею захотелось немедленно схватить её, перекинуть через плечо и бежать прочь из города, забыв про собор, веру и долги. — После установки светильника нас больше не свяжет общее дело. Встречи станут невозможны. Даже случайные.

— Нас связывает нечто большее, чем кусок металла, — возразил Алексей.

— Нас связывает преступление, — жестко оборвала она. — Помни об этом, Алексей. То, что происходит между нами — это кража. Я краду время у Церкви. Ты крадешь иллюзию непогрешимости у священника. Рано или поздно ворованное приходится возвращать, и цена всегда оказывается выше ожидаемой.

Она попыталась слезть с бочки, но ноги её подкосились. Долгий путь пешком в тумане и эмоциональное напряжение взяли своё. Алексей подхватил её, удержав от падения.

— Ты едва стоишь, — пробормотал он. — Оставайся здесь. Ляг на мою лежанку. Я покараулю снаружи, пока ты не отдохнешь.

— Если я останусь, ты не выйдешь отсюда до утра, — тихо сказала она, но позволила уложить себя на жесткий топчан, покрытый старым тулупом. — Иди ко мне. Просто полежи рядом. Обними меня. Мне холодно везде, кроме этого места.

Это была просьба, лишенная всякого эротизма. Просьба ребенка, просящего защиты от грозы. Алексей снял грязную рабочую куртку, лег позади неё и накрыл обоих своим плащом. Он обнял её, сцепив руки в замок на её талии, положив подбородок ей на макушку. Мария пахла дождем, усталостью и несбывшимися мечтами.

Они лежали неподвижно. Сердце Алексея стучало где-то в ушах. Он чувствовал биение её сердца спиной — частое, птичье.

— О чем ты мечтаешь? — вдруг спросила она, нарушив тишину. Голос её звучал сонно, приглушенно тканью его рубашки. — Если убрать все преграды. Если представить, что завтра солнце не взойдет, и правил больше нет.

Алексей закрыл глаза, погружаясь в фантазию, которую лелеял бессонными ночами у горна. — Маленькая мастерская, — начал он медленно, рисуя картину словами. — Где-нибудь на берегу реки, далеко отсюда. Не в порту, а в лесу. Запах сосновой смолы вместо угля. Большой стол. И женщина напротив. Которая понимает, почему молот должен быть сбалансирован именно так. Которая может отличить медь от бронзы с закрытыми глазами. Мы бы делали украшения для местных девушек. Простые кольца. Может быть, научили бы наших детей чеканить монетки...