Молитва любви

Прошло три недели с того дня, как он впервые увидел Марию у ворот собора. Три недели тишины, наполненной лишь гулом молота по раскаленному железу и звоном монет за уже выполненную работу — те самые ворота теперь охраняли вход в храм, холодные, величественные и безмолвные, как стражи его собственного сердца.

Дверь со скрипом отворилась, впуская внутрь не только прохладный осенний воздух, но и тонкий аромат ладана. На пороге стояла она. Мария выглядела иначе, чем во время их случайных встреч у стройки. Сегодня на ней было простое шерстяное платье темно-серого цвета, поверх которого лежала строгая белая стола священника низшего ранга. Волосы были скрыты под плотной льняной повязкой, открывавшей лишь высокий лоб и линию подбородка. Она казалась выше и строже, словно невидимая стена между ними выросла до размеров крепостной башни.

— Кузнец Алексей? — голос её звучал ровно и профессионально, лишенный тех теплых ноток, что иногда проскальзывали раньше.

Алексей кивнул, стараясь скрыть удивление. Он ожидал увидеть кого угодно из церковной прислуги: старого эконома, дьякона или мальчишку-послушника. Но чтобы настоятельница храма лично пришла в мастерскую к ремесленнику?

— Настоятельница София просила передать, — Мария сделала шаг вперед, протягивая ему свернутый пергамент, скрепленный тяжелой восковой печатью с гербом епархии, — что у неё есть дело чрезвычайной важности. Дело, которое требует твоего мастерства.

Алексей взял свиток. Печать была горячей — видимо, письмо принесли совсем недавно. Пальцы Марии скользнули по его ладони, когда она передавала документ. Это прикосновение длилось долю секунды, но Алексею показалось, что время остановилось. Он почувствовал жар её кожи даже сквозь грубую кожу своих рабочих перчаток.

Он сломал печать и развернул пергамент. Внутри был набросок, сделанный уверенной рукой человека, знакомого с геометрией и пропорциями. Не чертеж архитектора, а скорее эскиз идеи. В центре листа был изображен сосуд сложной формы, напоминающий бутон цветка, устремленный вверх.

— Что это? — спросил Алексей, переводя взгляд с рисунка на девушку.

— Ритуальный светильник, — ответила Мария. — Для главного алтаря. Старый пришел в негодность, металл окислился, а стекло помутнело. Настоятельница хочет, чтобы новый свет стал символом обновления веры в нашем городе.

Алексей снова посмотрел на эскиз. Работа предстояла ювелирная. Тонкие стенки, сложная система подвесов, филигранная резьба... И всё это должно быть легким, почти невесомым, чтобы парить над алтарем, создавая иллюзию божественного присутствия.

— Бронза слишком тяжела, — задумчиво произнес он, проводя пальцем по линиям рисунка. — Медь даст зеленый налет от времени. Золото... золото будет слепить глаза отражением свечей.

— Серебро, — тихо подсказала Мария. — Червленое серебро. Оно благородно стареет, темнеет красиво, приобретая глубокий серый оттенок, который подчеркнет святость металла, не отвлекая блеском от молитвы.

Алексей поднял брови. Он не ожидал услышать от молодой священницы столь точные технические термины. Обычно заказчики ограничивались фразами «сделай богато» или «чтобы блестело».

— Ты разбираешься в металлах? — прямо спросил он.

Мария слегка смутилась, щеки её тронул едва заметный румянец. — Мой отец был серебряных дел мастером, — призналась она, глядя куда-то в сторону, на аккуратно сложенные заготовки. — Я часто помогала ему в мастерской, пока меня не забрали в монастырскую школу. Металл имеет свою душу, кузнец. Как и человек. Если слушать внимательно, можно понять, чего он хочет.

В этот момент лед официальной дистанции дал первую трещину. Алексей смотрел на неё новыми глазами. Перед ним стояла не просто служительница церкви, обремененная саном, а дочь мастера. Человек, чьи руки тоже знали цену ожогам и мозолям.

— Чтобы червленое серебро держало такую форму, нужен внутренний каркас, — начал рассуждать вслух Алексей, подходя к своему рабочему столу и беря уголек. — Иначе тонкие листы провиснут от жара лампад. Каркас должен быть из стали, но сталь нельзя лить вместе с серебром...

— Сталь сожжет драгоценный металл при плавке, — тут же подхватила Мария, делая шаг ближе. Теперь они стояли плечом к плечу, склонившись над столом. — А если использовать медную основу и покрыть её слоем серебра методом амальгамирования? Тогда конструкция будет монолитной.

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга, рисуя новые линии поверх старого эскиза. Уголь крошился в пальцах Алексея, оставляя черные следы, но он этого не замечал. Впервые за долгое время кто-то говорил с ним на одном языке — языке созидания. Они обсуждали углы преломления света, плотность теней, которую отбросит узорчатая решетка, и то, как пламя внутри чаши будет танцевать, оживляя холодный металл.

— Здесь нужно сделать прорезь в форме креста, — указывала Мария тонким пальцем на основание светильника. — Когда лампада зажжется, свет будет падать на пол алтаря именно этим знаком.

— Слишком тонкая работа для резьбы, — возразил Алексей, зачарованно глядя на её руку. — При нагреве серебро может повести. Лучше выковать эту деталь отдельно и вставить в паз. Плотно, чтобы тень была четкой.

Их лица оказались близко. Так близко, что Алексей мог разглядеть золотистые крапинки в её карих глазах. Воздух в кузнице вдруг показался густым и тяжелым, пропитанным запахом угля, озона и чего-то неуловимо цветочного — запаха самой Марии. Тишина повисла между ними, тяжелая и звенящая, нарушаемая лишь треском остывающего железа где-то в углу.

Мария первой отвела взгляд, отступив на шаг назад. Профессиональная маска вернулась на её лицо, скрывая эмоции. — Нам нужны точные размеры, — сказала она уже прежним, сухим голосом. — Диаметр основания — локоть и два пальца. Высота — полтора локтя. Завтра я принесу тебе образцы стекла, которое мы подобрали.

— Я начну готовить тигли сегодня же, — ответил Алексей, все еще сжимая в руке уголь, ставший мягким и теплым.

Мария направилась к выходу, её шаги были тихими и размеренными. У самой двери она обернулась. — Спасибо, Алексей. За то, что согласился. Настоятельница считает тебя лучшим, но мне важно было убедиться в этом самой.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Сквозняк качнул подвешенный под потолком старый металлический цветок, и тот тихо зазвенел, вторя эху её шагов.

Следующие дни превратились в странный, мучительный ритуал. Каждый полдень колокольный звон возвещал о перерыве в дневных молитвах, и спустя несколько минут в кузницу входила Мария.

Это стало их временем. Временем, когда формальности спадали, уступая место работе. Она приходила с папками, в которых лежали расчеты веса, пробы сплавов и богословские трактаты о символизме света. Он встречал её у верстака, перепачканный сажей, с закатанными рукавами рубахи, обнажающими жилистые предплечья.

Заказ требовал невероятной точности. Алексей работал так, как никогда прежде. Днем он ковал стальной стержень-основание, чувствуя, как пот заливает глаза, а ночью, при свете тусклой масляной лампы, он сидел над чертежами, которые они составляли вместе.

Однажды вечером, когда сумерки сгустились над городом, Мария задержалась дольше обычного. Она принесла кусок редкого алебастра, чтобы показать, какой должна быть фактура рассеивателя света.

— Посмотри, — прошептала она, проводя пальцем по гладкому камню. — Он пропускает свет, но прячет детали. Мы видим сияние, но не источник. Разве это не лучшая метафора веры?

Алексей отложил напильник. Он смотрел на неё, сидящую на высоком табурете. Усталость последних дней стерла с её лица официальную строгость. Под глазами залегли тени, плечи чуть опущены. Сейчас она выглядела не святой наставницей, а просто очень молодой уставшей девушкой, которая взвалила на себя непосильную ношу ответственности.

— Ты слишком много работаешь, — сказал он неожиданно для самого себя. — Настоятельница заставляет тебя считать пропорции до глубокой ночи?

Мария грустно улыбнулась. — Настоятельница здесь ни при чем. Помимо заказа, у меня послушание в лазарете. Там сейчас много больных лихорадкой. Люди боятся наступающей зимы. Им нужна надежда, а надежда стоит дорого.

Её слова ударили Алексея под дых. Он привык видеть в ней отстраненное божество, икону в человеческом обличье. Но она ходила среди умирающих, держала их за руки, слушала исповеди пахнущих потом и страхом людей. Её вера была не в красивых словах с кафедры, а в грязной, тяжелой повседневности.

— Почему ты выбрала этот путь? — спросил он тише. — После отца... почему не осталась помогать ему? Из тебя вышел бы отличный мастер.

Мария долго молчала, вертя в руках кусочек алебастра. Свет от горна играл на её лице, окрашивая кожу в бронзовые тона. — Мастер создает вещи, которые служат людям, — наконец ответила она. — Но священник пытается спасти души этих людей. Мне казалось, что второе важнее. Иногда... иногда я сомневаюсь. Глядя на то, как ты превращаешь бесформенный кусок руды в нечто прекрасное, я завидую твоей ясности. Ты знаешь, что делаешь. Я же каждый день блуждаю в темноте.

Искренность её признания оглушила Алексея. Никто никогда не говорил с ним так открыто. Ни друзья-собутыльники, ни бывшие возлюбленные, ни учителя. Эта девушка, стоящая на вершине духовной иерархии, признавала свое несовершенство человеку, чья голова едва доставала до уровня образования большинства клириков.

— Ты не в темноте, Мария, — хрипло сказал он. — Ты сама стала светом. Тем самым, который пытаешься поймать в чашу из серебра.

Он сделал шаг к ней. Его рука, большая и грубая от работы с металлом, осторожно накрыла её ладонь, державшую камень. Их кожа соприкоснулась — горячая, мозолистая и прохладная, мягкая.

Алебастр выпал из её пальцев и мягко стукнулся о деревянный пол.

— Не надо, Алексей, — выдохнула она, но не отдернула руки. Напротив, её пальцы слабо дрогнули, отвечая на его прикосновение. — Это погубит нас обоих.

— Что погубит? — спросил он, наклоняясь ниже. От неё пахло сушеными травами, которыми окуривали палаты больного дома, и свечным воском. — То, что мы дышим одним воздухом? Или то, что мы оба хотим создать что-то настоящее?

Его губы нашли её. Это не был поцелуй страсти, сорванный украдкой в саду. Это было столкновение двух миров, отчаянная попытка одного человека достучаться до другого через преграду правил, догм и страха. Поцелуй получился коротким, почти целомудренным, но в нем было столько сдерживаемой нежности, что у Марии подкосились ноги. Она вцепилась в его плечо, ища опоры, и ответила с такой силой отчаяния, что Алексей понял — она потеряна так же, как и он.

Когда они отстранились, тяжело дыша, мир вокруг изменился. Звуки вечерней улицы за стеной кузницы исчезли. Остались только двое, красный отсвет углей и упавший на пол кусок алебастра.

— Господи, прости меня, — прошептала Мария, прижимая дрожащую ладонь ко рту. В глазах её плескался ужас содеянного. — Я согрешила. Я нарушила...

— Ты ничего не нарушила, — твердо прервал её Алексей, удерживая её за плечи. — Ты просто почувствовала. Разве твой Бог против чувств?

— Он против падения, — её голос сорвался. — Я завтра принесу расчеты по основанию. Нам нужно закончить пазы до праздника Всех Святых.

Она вырвалась из его рук так резко, словно обожглась. Подобрав с пола злополучный камень, она метнулась к двери, словно за ней гнались демоны. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась мелкая труха.

Алексей остался стоять посреди кузницы. Сердце колотилось где-то в горле. Он подошел к бадье с водой, зачерпнул пригоршню и плеснул себе в лицо. Холод привел его в чувство, но не смог смыть вкус её губ и осознание того, что точка невозврата пройдена.

Работа над светильником приобрела новый, болезненный оттенок. Теперь каждая встреча была минным полем. Они говорили о градусах наклона лепестков чаши, избегая смотреть друг другу в глаза. О толщине стенок, боясь затронуть тему толщины льда, по которому они шли.

Но напряжение росло. Чем совершеннее становилась форма будущего светильника, тем более хрупким становился барьер между ними.

Однажды днем, когда Алексей занимался пайкой мелких декоративных элементов, произошел несчастный случай. Кусочек раскаленного припоя отлетел от шва и попал ему прямо на тыльную сторону левой кисти. Запахло паленым мясом. Алексей глухо зарычал от боли, роняя инструмент.

Мария, проверявшая в углу чистоту шлифовки подставки, вскрикнула и бросилась к нему.

— Дай сюда! Скорее!

Она схватила его руку своими маленькими ладонями. Боль была адской, но прикосновение её прохладных пальцев принесло мгновенное облегчение. Она ловко, точными движениями опытного лекаря, начала обрабатывать рану мазью из своей поясной сумки, бормоча молитву исцеления.

— Глубоко? — выдавил Алексей сквозь стиснутые зубы.

— Поверхностно, но останется шрам, — ответила она, туго бинтуя его кисть чистой холстиной. Её лицо было сосредоточенным и бледным. — Тебе больно?

— Уже нет, — честно ответил он, глядя, как бережно она затягивает узел повязки. — Благодаря тебе.

Закончив, она подняла на него глаза. В них больше не было вчерашнего ужаса. Была усталость и бесконечная, глубокая жалость. — Ты рискуешь собой ради куска металла, — тихо сказала она.

— Этот кусок металла станет светом для сотен людей, — возразил Алексей. — Включая тебя.

Мария замерла. Затем она медленно, очень медленно подняла здоровую правую руку Алексея и прижала её к своей груди, туда, где под тканью платья билось сердце. — Вот настоящий свет, Алексей. Чувствуешь? Он живой. И он принадлежит не мне. Я обещана другому Жениху.

Её слова должны были оттолкнуть его. Должны были прозвучать как приговор. Но Алексей чувствовал только бешеный ритм её пульса, отдающийся в его пальцах. Он видел, как сильно она борется с собой, как её тело тянется к нему вопреки всем данным зарокам.

— Даже самый верный жених отпустит невесту, если поймет, что она создана для другого, — прошептал он, не убирая руки.

Мария закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Замолчи, пожалуйста. Иначе я совершу ошибку, после которой нам обоим не будет прощения ни на земле, ни на небе.

Она убрала его руку и отошла к окну, пытаясь успокоить дыхание. Алексей смотрел на свою перевязанную руку. Шрам действительно останется. Маленький черный след на коже — вечное напоминание об этом дне, о боли и о той заботе, с которой она лечила его раны.

Светильник обретал форму с пугающей скоростью. Через неделю центральный ствол был выкован и покрыт первым слоем чернения. Алексей трудился над филигранным узором виноградной лозы, который должен был обвивать чашу. Каждая гроздь винограда символизировала таинство причастия, каждый лист — слово Писания.

Мария сидела рядом, наблюдая за тем, как игла гравера танцует в его пальцах. Несмотря на боль в руке, Алексей работал с ювелирной точностью. — Знаешь, — внезапно сказала она, прерывая затянувшееся молчание, — мой отец всегда говорил, что серебро плачет, когда его заставляют принимать форму против воли. Нужно просить его, а не приказывать.

— Я прошу, — отозвался Алексей, не отрываясь от работы. — Каждое утро, когда раздуваю мехи. Прошу огонь быть милосердным к металлу.

— Огонь никого не щадит, — заметила Мария. — Он либо дает жизнь, либо уничтожает. Прямо как любовь.

Слово повисло в воздухе. Любовь. Они впервые назвали это так прямо, хоть и говоря вроде бы об абстрактном.

— Пусть лучше уничтожит быстро, чем заставит медленно гнить заживо, — бросил Алексей.

Мария посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось понимание чужой боли. — Ты говоришь так, потому что боишься, — констатировала она. — Боишься, что привязанность сделает тебя слабым. Поэтому ты прячешься за работой, за огнем, за суровыми словами. Но твоя сила, Алексей, не в мышцах. Она в том, что ты способен чувствовать эту слабость и всё равно продолжать творить.

Она встала и подошла к нему вплотную. Наклонилась так, что её волосы коснулись его щеки, и указала на сложный переплетающийся узор на металле. — Видишь вот этот изгиб? Сделай его чуть мягче. Словно он уступает давлению ветра. Символизм Церкви бывает жестоким, полным огня и серы. Но этот светильник... пусть он несет утешение. Сделай так, чтобы свет, проходя сквозь эти листья, ложился на алтарь мягкими пятнами, похожими на солнечные блики в лесу.

Алексей отложил резец. Он посмотрел на изгиб металла, затем на Марию. Внезапно вся геометрия чертежа сложилась в единую картину. Он понял, каким должен быть этот предмет. Не просто источником света, а воплощением покоя.

— Я знаю, что делать, — сказал он.

Мария положила свою ладонь поверх его перевязанной руки. — Я верю в тебя, — шепнула она. — Береги себя.

Она ушла, оставив его наедине с гудящим горном и новой идеей. Алексей опустил взгляд на их соединенные руки — большую мужскую, скрытую под белой холщовой повязкой, и маленькую женскую, пахнущую миром и тревогой.

Заказ для Света перестал быть просто работой. Он стал их общей тайной, их детищем, выкованным из серебра, стали и недосказанных слов. И Алексей знал, что когда светильник будет готов и займет свое место над алтарем, им придется принять решение. Свет не может существовать вечно запертым в тесной кузнице. Рано или поздно его вынесут на площадь, и тогда тьма, окружающая их двоих, станет либо прозрачной, либо окончательно поглотит их.

Глава 3. Железо и Ладан

Осень вступала в свои права с пугающей стремительностью. За одну ночь дожди смыли остатки золотой листвы, обнажив черные, мокрые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы мертвецов. Город затянуло плотной серой пеленой тумана, который лип к стенам домов, просачивался сквозь щели в окнах и заставлял людей кутаться плотнее в плащи, пряча лица от пронизывающего ветра.

В кузнице Алексея было по-прежнему жарко и шумно, но этот островок тепла казался теперь единственным спасением во всем городе. Огонь в горне ревел сыто и мощно, пожирая древесный уголь. Ритм ударов молота о металл стал для Алексея единственной молитвой, которую он знал наверняка — она всегда доходила до адресата.

Центральный ствол светильника уже обрел свою форму. Это был не просто гладкий стержень, а стилизованный стебель диковинного цветка, покрытый тончайшей гравировкой. Алексей работал над чашей. Раскаленная пластина серебра лежала на массивной дубовой колоде. Дерево шипело и дымилось под воздействием температуры, наполняя мастерскую густым запахом гари.

Алексей держал заготовку длинными щипцами. Его левая рука всё еще была замотана холщовым бинтом — шрам от ожога припоя багровел сквозь ткань, напоминая о дне, когда Мария касалась его кожи своими исцеляющими пальцами. Каждый раз, глядя на повязку, он чувствовал, как внутри натягивается невидимая струна.

Удары молота внезапно оборвались. В наступившей звенящей тишине Алексей почувствовал изменение воздуха. Он обернулся, вытирая со лба пот тыльной стороной ладони.

Мария стояла у порога. Она пришла без предупреждения, чего раньше никогда не делала. На ней не было тяжелой зимней рясы — только простое суконное платье темно-синего цвета, подпоясанное кожаным шнуром, и короткий шерстяной плащ, с которого на утоптанный пол стекали капли дождя. Но даже сквозь запах сырости, шерсти и остывающего угля пробивался другой аромат — тонкий, сладковато-терпкий фимиам. Запах ладана, мирры и старого дерева, запах закрытого пространства храма, где время течет иначе.

Она смотрела на него, стоя посреди хаоса из инструментов, обрезков металла и угольной пыли, и выглядела так неуместно, словно ангел, случайно спустившийся в преисподнюю.

— Я не помешала? — спросила она тихо. Голос её звучал чуть хрипло, то ли от холода улицы, то ли от волнения.

— Ты никогда не мешаешь, — ответил Алексей, опуская молот. Инструмент лег на верстак с тяжелым деревянным стуком. — Я закончил проковку чаши. Теперь нужно выровнять края и приступать к пайке узора.

Он подошел ближе, снимая толстые кожаные рукавицы. Кожа рук была белой там, где её защищала перчатка, и смуглой, покрытой въевшейся сажей — везде, где кожа встречалась с металлом. Он взял протянутую Марией руку — она сняла перчатку, чтобы поздороваться — и задержал её дольше положенного. Её пальцы были ледяными.

— Ты замерзла, — констатировал он. — Садись к огню.

Он усадил её на свой личный табурет, обитый толстой воловьей кожей, сам же остался стоять рядом, грея её руки в своих ладонях. От этого простого прикосновения у обоих перехватило дыхание. Алексей смотрел, как тепло медленно возвращается к её пальцам, возвращая им живой цвет.

— Настоятельница София послала меня узнать, успеем ли мы к празднику Всех Святых, — сказала Мария, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло делового русла. — До процессии осталось меньше двух недель.

— Успеем, — кивнул Алексей, нехотя выпуская её руки. — Основной каркас готов. Самое сложное впереди: филигрань должна быть идеальной. Свет будет проходить сквозь прорези, создавая рисунок теней на стенах алтаря. Если я ошибусь хотя бы на волос...

— Ты не ошибешься, — перебила она его, внимательно глядя ему в лицо. — Я смотрю на твои руки, Алексей. Они знают истину металла лучше, чем многие богословы знают Писание. Твоя вера выражается через созидание.

Алексей горько усмехнулся, отходя к бочке с водой, чтобы плеснуть себе в лицо. — Вера... Моя вера проста, Мария. Молот или наковальня. Сделал — значит, существуешь. А твоя вера... она состоит из слов, которые нельзя потрогать. Догмы, запреты, грехи. Как ты живешь с этим?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и опасный. Мария долго молчала, глядя на пляшущие языки пламени за решеткой горна. Тепло огня окрасило её бледные щеки румянцем.

— Иногда мне кажется, что я живу вопреки ей, — наконец призналась она. — Люди думают, что священники — это мраморные статуи, которым чужды сомнения. Но каждую ночь, оставаясь одна в своей келье, я задаю Богу те же вопросы, что и ты сейчас. Почему боль очищает? Почему любовь считается слабостью? И если мой Жених — Христос, почему мое сердце замирает при виде тебя, живого человека из плоти и крови?

Её слова ударили Алексея сильнее любого удара молота. Он повернулся и посмотрел на неё в упор. Впервые за всё время их знакомства он увидел перед собой не функцию, не сан, не икону, облаченную в белый лен. Перед ним сидела молодая женщина, запертая в клетке из собственных убеждений, которая отчаянно хотела дышать полной грудью.

— Тебе не обязательно отвечать на эти вопросы сегодня, — мягко сказал он. — Металл тоже требует времени, чтобы остыть после ковки. Иначе он станет хрупким и лопнет.

Мария подняла на него глаза, и в них блеснула влага. — Я боюсь стать хрупкой, Алексей. Боюсь, что однажды один твой взгляд разобьет меня вдребезги.

Он опустился перед ней на одно колено, сокращая расстояние между ними до невозможного минимума. Теперь их лица находились на одном уровне. Запах раскаленного железа от его одежды смешивался с ароматом ладана от её платья, создавая странную, пьянящую смесь земного и небесного.

— Посмотри вокруг, — он сделал широкий жест рукой, указывая на свою мастерскую. — Здесь нет ничего идеального. Наковальня вся в выбоинах. Стены закопчены. Инструменты грубы. Но именно здесь рождается красота. Бог создал Адама из праха земного, из грязи и глины. Не из облаков. Значит, грязь может быть священной, если в неё вдохнули жизнь.

— Прах земной, — эхом повторила Мария. — Священники учат презирать плоть ради духа. Но разве дух может существовать без плоти? О чем будут петь псалмы, если исчезнут голоса? Что увидит слепой, даже если перед ним явится чудо?

Она протянула руку и коснулась его забинтованной кисти. Под тканью скрывался ожог — метка их общей тайны. — Мы пытаемся создать свет, — прошептала она. — Символ истины. Но самая сильная истина та, что оставляет шрамы.

Алексей накрыл её ладонь своей. Жар его кожи контрастировал с её прохладой. — Этот шрам напоминает мне, что я чуть не испортил работу, потому что отвлекся, — сказал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Отвлекся на тебя.

— А мне он напоминает, что я нарушила покой своего сердца, — ответила она, поглаживая кончиками пальцев грубую ткань бинта. — Чтобы спасти твою руку, я забыла о том, кто я есть.