Сплетницы

Она поставила там маленькое плетёное кресло. Это было только её место, где можно сидеть и слушать, как город дышит внизу.

Аня пришла в пятницу в полночь. Поднялась, огляделась, прошла к окну, открыла створку. Холодный воздух влетел в комнату, принёс с собой запах морозной свежести.

— Тесно, — сказала она.

— Зато ближе к людям, — ответила Вика, не глядя, зная, что Аня сейчас смотрит вниз, на двор.

— К каким?

— Ко всем. — Вика кивнула вниз. — Слышно, как соседи ругаются, как лифт ездит, как кто-то на первом этаже с собакой занимается. Это не шум. Это доказательство, что мы не одни.

Аня села на подоконник, подтянув колени, будто хотела стать меньше. Вика опустилась в плетёное кресло, и оно по-домашнему скрипнуло.

— Микрофон куда?

— На подоконник.

— А если ветер?

— Пусть. Живой звук.

Они записали выпуск. Про переезд. Про то, что балкон — не место, а привычка сидеть, смотреть, быть рядом с чем-то бОльшим, чем ты сама. Про то, что можно сидеть у окна и говорить то же самое, но уже вслух, и тогда слова перестают быть просто мыслями, которые рассыпаются в тишине.

В паузах между фразами слышно было, как внизу проезжает одинокая машина, как хлопает чья-то форточка, как где-то далеко смеётся человек, которому сейчас легче, чем им. И эти звуки не мешали, они были частью записи и её правдой.

После записи Аня спросила:

— Ты счастлива?

— Нет. — Вика закурила. Пепельницы не было, она стряхивала в чашку, и пепел ложился на остатки остывшего чая, смешиваясь с ним в серую муть. — Но мне спокойнее.

— Это лучше?

— Не знаю. Знаешь, я перестала ждать, что всё станет как раньше, и начала привыкать к тому, что есть.

Аня кивнула. Посмотрела вниз, там во дворе кто-то выгуливал собаку. Собака тянула поводок, рвалась вперёд, будто знала дорогу лучше хозяина. Хозяин ругался, дёргал, и этот короткий, резкий звук долетел до третьего этажа, чистый и злой, как щелчок.

— Слушай, — сказала Аня, и голос у неё стал тише, она боялась спугнуть ответ. — Я хочу кое-что попробовать.

— Что?

— Пригласить кого-то.

Вика замерла с чашкой в руке. Внутри что-то дрогнуло от того, как близко к правде подобралась Аня.

— Кого?

— Марину.

Вика медленно поставила чашку. Чашка звякнула о подоконник, звук вышел слишком громким.

— Марину? — переспросила она. — Зачем?

— Чтобы она сказала. Не для подписчиков. Не для лайков. Пусть хоть раз скажет не в сторис, где всё красиво и ровно, а в микрофон, где слышно, как голос дрожит.

— А если откажется?

— А я думаю, не откажется.

— Откуда ты знаешь?

— Она уже пишет. — Аня вытащила телефон, показала экран. Сообщение было коротким, без смайликов, каждое слово давалось с усилием: «Я не умею. Но если ты скажешь, что это не про меня, а про всех… я попробую».

Вика помолчала. Кресло скрипнуло, когда она повернулась к окну. Внизу собака натянула поводок, хозяин дёрнул, словно мир повторял: «Держи. Держи крепче».

— Про всех, — повторила Вика. Она произнесла это, убеждая саму себя, что так будет легче. — Ладно. Пусть будет про всех.

И в этот момент в комнате стало чуть тише, будто даже город внизу на секунду замер, прислушиваясь.

Глава 13. Марина

Она пришла в следующую пятницу. Без макияжа. Волосы собраны в хвост — не идеальный, обычный.

Вика открыла. Она не сразу узнала подругу. В привычной картинке Марина всегда была «собранной», а тут, будто стёрли слой лака.

Она стояла в прихожей, переминаясь, и не снимала пальто, как будто готовилась уйти в любую секунду.

— Я не помешала? — спросила Марина.

— Проходи.

Аня сняла с неё пальто. Марина прошла в комнату, посмотрела на французский балкон, на кресло, которое занимало его целиком.

— Тесно.

— Зато видно всё, — сказала Аня. — Садись. Тебе на подоконник. Кресло моё.

Она вошла, не глядя по сторонам, будто боялась зацепиться взглядом за что-то лишнее. Села на подоконник, подтянула колени. Аня напротив, в плетёное кресло, которое скрипело от любого движения. Вика опустилась на пол, спиной к батарее, та грела ровно, но не горячо, как будто всё здесь было настроено на «терпимо».

Аня включила диктофон. Поставила его рядом сбоку, как третий гость.

— Записываем? — спросила Марина. Голос дрогнул на слове «записываем», будто это был не вопрос, а приговор.

— Записываем, — сказала Аня. — Но без имён. Ты сегодня просто женщина.

— Какая?

— Настоящая.

Марина смотрела в окно. На реку. Река была чёрная, только огни на том берегу лежали на воде и не двигались.

— Я не знаю с чего начать.

— С самого страшного, — сказала Вика.

— А если я не знаю, что самое страшное?

— Тогда с того, что боишься сказать.

Марина долго не могла начать.

— Я думала, — сказала она наконец, — что если я всё делаю правильно, то ничего плохого не случится. Уберу посуду — не поссоримся. Куплю сыну телефон — он не уйдёт в себя. Улыбнусь на фото — все подумают, что нам хорошо. И может, тогда нам и правда будет хорошо. — Она усмехнулась. — Я думала улыбка — это не следствие, а причина.

— И работало? — спросила Аня.

— Работало. Года три. Потом я улыбалась, а внутри было как в том доме, который мы продали. Пустые комнаты и я ходила по ним с этой улыбкой и стучала в стены. И слушала. И тишина.

Вика затянулась. Стряхнула пепел в чашку.

— Матвей тебе что-нибудь говорил? Про траву, про то, что было?

— Не сразу. Через неделю. Сказал: «Мам, ты бы хоть раз спросила меня не про оценки». — Марина сжала руки на коленях. — Я не знала, что он это имел в виду. Спросила: «А что тебе рассказать?» Он сказал: «Ничего. Уже поздно».

— И что ты сделала?

— Села рядом. Молчала. Всю ночь молчала. — Она подняла голову. — Знаете, что самое страшное? Молчать вместе оказалось громче, чем говорить.

Вика подалась вперёд.

— А Алиса?

— Алиса писала твоей Ане, — Марина посмотрела на Аню. — Да, я знаю. Она мне сказала что писала и что ты ответила.

— Я ответила только одно, — сказала Аня тихо. — «Можешь прийти».

— Она не пришла.

— Пока.

— Пока, — повторила Марина. — Знаете, что я поняла этой ночью, когда Матвей сидел и смотрел в стену, а я сидела рядом? Я всю жизнь делала вид, что управляю домом, детьми, фото. А управляла только фасадом. Внутри никто не руководил. Все сами по себе. Каждый в своей комнате. И я это знала. Я всегда это знала. Просто говорила себе: «Пройдёт».

— Прошло? — спросила Вика.

— Нет. — Марина покачала головой. — Но стало по-другому. Мы теперь кричим. Вадим кричит, я кричу, дети хлопают дверями. И знаете что?

— Что?

— Это честнее, чем триста лайков.

Внизу прошла женщина с большой сумкой. Сумка была тяжёлой, она несла её двумя руками. Вышла во двор. Встала передохнуть. Ушла.

— Можно вопрос? — сказала Вика.

— Да.

— Тебе страшно было сюда идти?

— До сих пор страшно. — Марина посмотрела на микрофон. — Он пишет?

— Пишет, — сказала Аня.

— И это будут слушать?

— Двадцать тысяч человек.

Марина закрыла глаза. Открыла.

— Тогда скажите им одну вещь. От меня. Без имени.

— Говори.

— Что идеальность — это не добродетель. Это способ молчать громко. Я улыбалась и все думали, что мне хорошо. А я звала на помощь. Просто у меня был неправильный сигнал. Никто не читает SOS, написанный с улыбкой.

Вика потушила сигарету о край чашки. Пепел упал внутрь, тишина стала плотнее.

— Мы выпустим, — сказала она.

— Как есть?

— Как есть.

Марина кивнула. Встала. Пошла в прихожую за пальто и в прихожей остановилась. Обернулась.

— А если Вадим услышит?

— Пусть, — сказала Аня. — Услышит себя со стороны.

— Он не узнает.

— Узнает. Все узнают себя. В этом весь смысл.

Марина ушла. Стук её каблуков вниз по ступенькам, на этот раз быстро, звучал на весь подъезд.

Вика и Аня остались, как всегда. Микрофон всё ещё писал, красная точка горела.

— Выключишь? — спросила Вика.

— Уже.

— Ты слышала, что она сказала?

— Про что?

— Про SOS.

— Слышала.

Вика подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу во дворе никого не было. Наверху, на шестом, где раньше был её балкон, было тёмное окно.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Мы пять лет сидели наверху и говорили о других. А надо было спуститься и позвонить в дверь. Всем. По очереди. И сказать: «Открывай. Мы знаем, что тебе плохо. Нам тоже».

Аня встала. Подошла и встала рядом. Стекло было холодное, и они обе видели в нём себя — двух женщин, отражённых в темноте.

— Мы не звонили в дверь, — сказала Аня.

— Нет. Мы ждали, что сами придут.

— Марина пришла.

— Марина сильнее, чем мы думали.

— Мы все сильнее, чем думали. Просто не знаем, где у нас эта сила лежит.

Вика усмехнулась.

— Ещё по одной? — спросила она.

— Давай.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то вернулся домой. Поздно. Или рано, смотря как считать.

Час волка прошёл незаметно, как всегда, когда его не ждёшь.

Глава 14. Дима

Дима позвонил сам. В четверг. Голос, как будто пробивался сквозь плотный воздух, тяжёлый от невысказанного.

— Можно прийти?

— В пятницу? У нас запись.

— Нет. Сейчас. Прямо сейчас.

Вика сказала: «Приходи». И сразу подумала, что если он просит «сейчас», значит, внутри всё уже сорвалось с петель, и пятница не поможет.

Он пришёл через час. Пьяный, но не сильно. Так, на грани, глаза чуть расфокусированы, движения чуть тяжелее обычного, но голос ровный, как будто он специально держал его ровно, чтобы не рассыпаться.

— Я был у Леры.

Вика не сказала ничего, молча налила чашку чая. Он не взял. Стоял у окна, смотрел на фонарь, который качался от ветра и бросал по стене дрожащую тень.

— Я сказал ей.

Аня, которая как раз зашла за книгой, замерла на полпути между дверью и креслом.

— Что сказал? — тихо спросила Вика.

— Всё. Что люблю. Что семь лет. Что не могу больше врать.

— И?

— Она слушала молча. Не перебивала. Ни разу не отвернулась. Просто смотрела и слушала, а потом сказала: «Я знаю».

Дима усмехнулся.

— Все знают. Я один думал, что это тайна. Думал, если не говорить, никто не заметит. А они замечали. Просто молчали.

— Что дальше?

— Она сказала: «Я не могу. У меня дети. У меня Антон». Сказала: «Прости». И не добавила ничего лишнего, ни «ты хороший», ни «дело не в тебе». Просто «прости».

Он наконец взял чашку, сделал глоток. Поморщился, чай был уже холодный.

— И что ты?

— Ничего. — Он поставил чашку. — Я не ждал, что она скажет «да». Я ждал, что она скажет хоть что-то. И она сказала. Раньше я надеялся. Надежда тяжелее всего, ты не можешь её бросить. А теперь знаю. И это лучше.

— Ты жалеешь?

— Нет. — Он поднял глаза. — Жалею, что не сделал этого раньше. Но тогда бы я не был готов. Тогда я бы сказал это как оправдание, как способ всё исправить. А сегодня я сказал это просто, как факт. Как «я здесь».

Вика посмотрела на него. Он был уставший до того состояния, когда даже плечи опускаются не от тяжести, а от того, что наконец это можно сделать. Но он не был сломан.

— Ты напился.

— Немного, чтобы дойти. Чтобы дверь открыть. Чтобы сказать.

— Почему?

— Потому что это было впервые. — Он помолчал. — Я так боялся этого разговора. А он длился десять минут. И ничего не случилось. Мир не рухнул, он просто стал другим.

Он встал. Движения стали чуть собраннее, будто вместе с признанием он вернул себе немного контроля.

— Я пойду.

— Останься.

— Нет. — Он улыбнулся, и улыбка вышла почти нормальной. — Мне надо побыть одному.

Он ушёл. Дверь закрылась мягко, без хлопка, будто комната сама не хотела его отпускать. Аня смотрела на закрытую дверь.

— Что это было? — прошептала она.

— Это был конец, — сказала Вика. — Не счастливый, но конец. И знаешь, что самое важное? Он не просил нас сказать, что всё будет хорошо. Он просто хотел, чтобы мы услышали.

Аня медленно поставила чашку.

— А ты что думаешь?

— Думаю, что иногда самое сильное — это не когда человек кричит: «Спасите!», а когда он тихо говорит: «Я сказал». И уходит, чтобы побыть с этим.

За окном фонарь качнулся ещё раз. Вика подошла к окну, приоткрыла створку. Холодный воздух ворвался внутрь и смёл остатки тишины.

— Пусть будет слышно, — сказала она, будто отвечая ему сквозь город. — Пусть будет ветер, шаги, скрип ступеней. Пусть будет жизнь.

Она закрыла окно и повернулась к Ане.

— Завтра пятница. Мы запишем выпуск про то, как люди говорят самое страшное и после этого всё-таки остаются живыми.

Аня кивнула.

— Про Диму?

— Не про Диму. Про тех, кто однажды решает: «Я больше не буду врать». И про тех, кто просто сидит и слушает.

Глава 15. Аня

Гости на записи стали привычными. Мы выслушали столько историй. Каждое признание оставляло свой след. А слушатели писали комментарии: сотни слов, восклицаний, вопросов. И странно было думать, что одна и та же история для нас стала шрамом, а для них — поводом написать: «Это про меня».Здесь значимость в разнице масштабов. Для одних — след навсегда, для других — мгновенный отклик, но оба настоящие.

В эту пятницу Аня пришла одна. Вика тоже была одна. Марина не смогла, у неё Алиса заболела.

Они сидели у окна. Слышно было, как в подъезде кто-то тянет за собой сумку на колёсиках.За окном город уже приглушал цвета, небо стало серо‑стальным.

Вика молча поставила на подоконник две чашки. Пар поднялся тонкими струйками, на мгновение заслонив стекло.

Аня провела пальцем по стеклу.

— Сергей, — тихо сказала она.

— Что?

— Мы решили.

Вика ждала и ничего не спрашивала. Она знала, если человек начинает с имени, значит, внутри уже всё перемолото, и осталось только высыпать.

— Разводимся.

Вика не произнесла ни слова, она просто смотрела. В её взгляде не было ни осуждения, ни утешения, только готовность держать пространство, чтобы оно не рухнуло.

— Не потому, что плохо, — Аня старалась говорить ровно, боялась, что если дрогнет голос, слова рассыплются. — А потому, что не вместе. Двенадцать лет мы не вместе. Он хороший. Я хорошая. Но мы — не пара. Мы сожители.

— Он согласился?

— Сам предложил.

— Как?

Аня на секунду закрыла глаза.

— Он сказал: «Я вижу, как ты дышишь, когда пишешь. И как ты дышишь, когда рядом со мной. Это разное». Сказал: «Ты не обязана».

Вика закурила. Пламя зажигалки на миг выхватило из полумрака её лицо: скулу, тень под глазом, тонкую морщинку у рта. Она долго молчала. Дым поднимался ровной нитью и растворялся в воздухе.

— Ты как?

— Странно. — Аня смотрела в окно, туда, где стекло собирало в себе сразу три времени: отражение комнаты, темноту улицы и редкие огни. — Я думала, будет страшно. А мне спокойно. Это даже пугает. Как будто я должна плакать, а вместо этого хочется просто дышать.

— Где будешь жить?

— Он остаётся в квартире. Я сниму.

— А книга?

— Буду писать. Вторую.

Вика подняла бровь, такой уверенной она видела подругу впервые. Как по-новому она сказала, не «попробую», не «может быть», а «буду».

— Про что?

— Про нас.

Вика чуть улыбнулась, улыбка почти не тронула глаз, только чуть смягчила линию губ.

— Мы уже есть.

— Не про это. Про то, что было после. Про то, как жить, когда уже всё сказано. Когда не нужно подбирать слова, чтобы не обидеть. Когда можно просто молчать и это не будет виной.

Вика затушила сигарету. Пепел упал в блюдце, как крошечный обвал.

— Это будет трудно.

— Знаю.

— Не сдавайся.

— Не буду.

Они просидели до двух. Говорили о всяком, потом заговорили о подкасте и тут голос Ани стал другим, как будто она примеряла слова, чтобы завтра произнести их в микрофон.

Выпуск вышел в среду. Аня читала комментарии, отвечала, раскладывала сообщения по папкам. И всё это время где-то на краю сознания висела мысль: «А что, если Серёжа тоже слушает? Не из обиды, не чтобы спорить, а просто чтобы понять, как это звучит её голосом».

В четверг он прислал короткое: «Послушал твой выпуск. На кухне днём.».

Аня замерла над телефоном. Пальцы чуть дрогнули. Она не хотела ни благодарности, ни оправданий. Хотела просто честного слова.

«И что?» — напечатала она.

Ответ пришёл не сразу. Через сорок семь минут, она засекла, сама не зная зачем. «Стало слышно то, что раньше было фоном. Твой голос. И тишина между фразами. Я понял, что мы давно говорили мимо друг друга. Не злились. Просто каждый говорил в свою тишину».

Она перечитала трижды. Потом закрыла чат, встала, подошла к окну. Они оба жили в одной комнате, но слышали разные частоты.

На выходных они встретились снова, в кофейне на углу, где пахло жареными зёрнами кофе. Сели за столик у окна.

— Ты стала чаще отвечать людям, — сказал Сергей, помешивая ложечкой остывший капучино. — Я видел в соцсетях. Не лез, просто заметил.

— Да, — кивнула Аня. — Это как держать чью-то руку в темноте. Не чтобы вести, а чтобы человек понял, что он не один.

Сергей чуть наклонил голову, будто примерял эти слова на себя.

— Знаешь, — тихо сказал он, — когда ты сказала, что мы не пара, я сначала думал, что это про меня. Что я что-то делал не так. А потом понял, это про нас. Про то, что мы перестали быть общим словом. Стали двумя отдельными предложениями.

Аня не стала спорить. Просто кивнула, чтобы не расплескать момент.

— И знаешь, что самое странное? — продолжил он. — Мне не хочется тебя переубеждать. Не хочется сказать «давай попробуем ещё». Хочется, чтобы у тебя было место, где ты можешь быть настоящей. Даже если это место не со мной.

Она улыбнулась, внутри словно что-то тихо встало на своё место.

— Спасибо, — сказала она. — Это самое трудное — не чувствовать вину за то, что ты просто стала собой.

Он достал из кармана маленький плоский футляр, положил на стол.

— Тут флешка. На ней все голосовые, что ты присылала в первый год. Просто сохранил. Если тебе нужно — пусть будет. Если нет — выкину.

Аня провела пальцем по матовой поверхности. Металл был холодным, но не чужим.

— Оставь, — сказала она. — Может, когда-нибудь я смогу их послушать. Не чтобы плакать, чтобы услышать, какой я была тогда. И понять, как я стала этой.

Сергей кивнул, поднял чашку, сделал глоток.

— У тебя теперь новая работа, да? — спросил он. — С этими письмами, с подкастом.

— Да, — ответила Аня. — Только это не про деньги. Это про то, что мои слова кому-то помогают дышать.

— Тогда я рад, — просто сказал он. — Правда.

Они посидели ещё немного. Говорили о пустяках. О том, что в доме наконец починили лифт, о том, что на углу поставили новый фонарь, и теперь двор выглядит иначе. И в этих пустяках было самое главное, они учились быть не бывшими, а людьми, которые когда-то шли рядом и теперь учатся идти параллельными дорогами, не сталкиваясь, но и не теряя из виду.

Когда Сергей ушёл, Аня осталась сидеть, глядя, как на столе остывает её чай. В голове уже складывалась фраза для новой главы: «Иногда самое честное, что можно сказать бывшему, — это спасибо, что не стал меня спасать. Потому что спасение — это тоже форма власти. А мне нужна была свобода... даже в боли».

Вечером она написала Вике: «Мы сегодня пили кофе. И это было нормально. Не хорошо. Не плохо. Просто нормально. И это самое редкое слово на свете».

Вика ответила: «Значит, ты на верном пути. Там, где слова не падают и не разбиваются, а ложатся ровно, как камни на тропинке».

Глава 16. Письмо

В декабре на электронный ящик канала пришло письмо. Без темы. Без подписи. Просто обычный, неприметный адрес, будто человек специально выбирал такой, чтобы не выделяться. Имя отправителя — Лера.

Вика открыла его утром, когда город только начинал гудеть, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, по лестнице прогрохотал самокат, а в соседней квартире кто-то уже орал на ребёнка: «Сколько раз говорить, ботинки ставь на коврик!» Вика поморщилась от этого крика.

Она позвала Аню и Марину. Они собрались у окна, но на этот раз тишина не ложилась плотно, её всё время рвали чужие звуки. То визг тормозов под окном, то чей-то смех на лестнице, то резкий звонок телефона в прихожей.

Вика стала читать письмо вслух.

... Я знаю, что вы знаете. Он сказал мне. И ещё он сказал: « Я люблю тебя уже с емь лет и я больше не могу так» . Я сказала: « Я не могу ответить взаимностью» . Он не мог поднять глаза, сказал: « Я знаю » . И ушёл.

Он больше не приходит. Антон спрашивает: « Что случилось? » Я говорю: « Не знаю » . Он смотрит на меня и не переспрашивает.

Мы живём. Дети. Школа. Ужин. Всё хорошо. Только я знаю, что он знает. И он знает, что я знаю. И мы молчим.

Я думала, будет легче. Не легче. Я думала, будет хуже. Не хуже. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что сказать. Я ничего не знаю.

Но я слушаю вас каждую пятницу. И это — единственное, что помогает. Спасибо, что вы есть».

— Надеюсь, мы не будем молчать? — вдруг резко сказала Марина, и это прозвучало почти как обвинение. — Или опять будем делать из этого тихое, аккуратное молчание? Пусть оно будет криком! Пусть люди знают, что это больно! Это бесит! Это хочется швырнуть об стену, а не складывать в коробочку с бархатной обивкой!

Аня вздрогнула от этих слов, как резко они ворвались в комнату, перебив даже уличный шум.

— Ты о чём? — тихо спросила Вика.

— О том, что мы опять делаем из боли красивую тишину! — Марина встала, шагнула к подоконнику, схватила чашку, но тут же поставила обратно, потому что чашка была горячей, и она резко одёрнула руку. На коже остался лёгкий красный след. — Прости, — пробормотала она, но не села. — Просто… я вчера кричала. На Вадима. На детей. На весь дом, наверное. Потому что это «все хорошо» — это ложь. Это не хорошо! Это рушится. И если мы будем шептать про это в микрофон, люди подумают, что так и надо — сидеть и тихо терпеть.

Вика смотрела на неё, не перебивая. Внизу снова хлопнула дверь, кто-то заорал: «Да подожди ты!» и этот чужой, резкий голос будто подтолкнул её.

— Ладно, — сказала Вика. — Не будем прятать. Пусть будет громко.

Марина кивнула, будто только и ждала разрешения не быть аккуратной.

— Тогда пусть в выпуске будет не только письмо, — сказала она. — Пусть будет и то, как я вчера орала. Пусть будет про то, как сын хлопнул дверью, и я крикнула ему вслед: «Ну и уходи! Только куртку надень!» А потом стояла и тряслась, потому что сама не знала, хочу я, чтобы он ушёл, или чтобы вернулся.

Аня медленно выдохнула.

— Мы можем сделать это иначе, — сказала Аня. — Не как исповедь, а как… столкновение. Пусть письмо Леры звучит, а поверх него наши голоса. Не сглаженные. Не «мы понимаем». А настоящие. С паузами, с перебивками, с тем, как голос срывается.

— С криком? — уточнила Марина.

— С правдой, — поправила Аня. — А правда иногда кричит.

Они записали выпуск тем же вечером. Окно оставили открытым, потому что им хотелось, чтобы звук не был стерильным, запертым в четырёх стенах.

Письмо Леры зазвучало первым, всё так же ровно, изо всех сил пытавшееся не дать строчкам рассыпаться. А потом пошла нарезка: голос Марины — сначала ровный, потом всё громче:

— Я не хочу быть хорошей! Я не хочу улыбаться и говорить: «Всё нормально». Нормально — это когда ты можешь сказать: «Мне плохо!» И чтобы тебе не ответили: «Ну, держись», а просто сказали: «Я слышу, как ты кричишь».

Потом голос Вики, жёсткий, без прикрас:

— Иногда самое честное, что можно сказать, — это не «я справляюсь». А «я не справляюсь. И мне нужна рука, чтобы не упасть».

А потом снова письмо, но теперь поверх него звук: скрип стула, резкий вдох, чей-то далёкий крик с улицы, который вдруг совпал по ритму с паузой в тексте.