Дом без зеркал

Через две недели они пришли к следователю с пакетом: распечатка камер, выписка из клиники, график дежурств, копия открытки с подписью «Л.». Макар написал заявление на бывшую жену сам, ничего не сказав Кларе, и подал его утром, в субботу, и в тот же день в квартире Лены прошёл обыск. В холодильнике на верхней полке нашли тот же розлив вина, купленный в том же магазине; в шкафу — ампулы и шприц в жестяной коробке из-под чая.

Лена не отрицала. Она сидела на кухне, в халате, с сигаретой, и говорила следователю спокойно, будто пересказывала чужую историю: что он ушёл, оставив её с кредитом и с ремонтом; что она шесть лет не могла спать; что когда увидела его в отделе, в форме, весёлого, с новой женой, всё вернулось; что она не хотела убивать, она хотела, чтобы он понял, как это; что доза была небольшая, она мерила. Потом посмотрела на Макара, стоявшего в дверях, и сказала:

— Ты же меня бросил из-за ничего. Ты бы и меня так же вылечил, если бы было кому.

Макар вышел из подъезда, дошёл до машины и сел за руль, не заводя. Клара села рядом и положила руку ему на плечо, и он накрыл её ладонь своей, крепко, до боли.

Дело против Лены ушло в суд. Макар ходил на все заседания и на каждом сидел с каменным лицом; Клара сидела на два ряда позади. Срок ей дали условно — с учётом того, что он сам написал ходатайство о снисхождении. Следователь спросил его, зачем; Макар ответил: «У неё мать в Костроме, глухая, и она за ней ездит. Если Ленка сядет, мать останется одна». Ходатайство приобщили. Он говорил это через силу и потом весь день молчал.

Через месяц после суда Лена пришла в пункт сама. Ноги у неё были обуты в туфли не по погоде, она стояла в дверях кабинета и держала сумку у груди двумя руками.

— Макар, я хотела сказать. Я уезжаю.

— Куда?

— К матери. Обратно. В Кострому, там сестра, и мне обещали работу в конторе. — Она подняла на него глаза. — Я не приеду больше. И писать не буду.

Макар смотрел на неё, на столе лежала её открытка — он так и не выбросил, Клара видела её в ящике. Потом он сказал:

— Я тебя не прощаю. Но зла не держу и гнать не буду. Езжай, Лена. И там держись подальше от таких решений.

Она кивнула, поправила сумку и ушла, и дверь за ней закрылась очень тихо. Клара в это время была на выезде, венчала ей на месте медленную примирительную бумагу по соседям, и вернулась в кабинет вечером. Она увидела открытку в корзинке для бумаг, увидела на лице Макара непривычную пустоту и не спросила ничего. Он сам сказал, вешая куртку:

— Ленка заходила. Уехала в Кострому.

В апреле Клару вызвали в управление и предложили курсы: три месяца, очная форма, с аттестацией, а после — должность оперуполномоченного в отделе. Начальник пункта сказал об этом в присутствии Макара, без предупреждения, и добавил, что за него волноваться нечего, участок не развалится. Макар стоял у окна и молчал, а когда начальник вышел, сказал:

— Тебе ехать надо. Не спорю. Но я к этому отношения не имею, ты сама это реши.

— Я и не думала, что ты мне разрешишь. — Клара положила направление в папку. — Я поеду.

Сборы заняли два вечера. Макар ездил с ней в общежитие при учебном центре смотреть условия, проверил замок на двери комнаты, заменил в душе шланг, привёз ей электрический чайник, потому что в комнате был только один на весь этаж. На перроне он держал её за руку до объявления, потом обнял, сильно, до хруста в ключицах, и сказал:

— Триста рублей у меня на телефоне. Звони хоть каждый день, но не по делу.

Он звонил. Первые три недели — каждый вечер, ровно в десять, и рассказывал про участок: у Тумановых всё по-прежнему, Соловьёва завела собаку, из нового — украли велосипеды в трёх подъездах. Клара отвечала про лекции, про практику, про то, что препод по криминалистике спрашивает строже всех. Потом звонки стали реже: он звонил через день, потом через два, потом раз в неделю, и Клара списывала это на весенние проверки — май всегда тяжёлый. В июне он не позвонил дважды подряд. Она набрала сама, он сбросил, потом написал: «На совещании, вечером».

Глава 4

Учебный центр стоял на краю города, в сосновом массиве. Клара училась жадно, брала все дополнительные занятия, и к концу второго месяца её уже ставили в пример. Она вставала в шесть, бегала по кругу вокруг корпуса, потом лекции, потом практика в учебном отделе, где разбирали старые нераскрытые дела. Тогда же она в первый раз услышала фамилию, которая потом держала её всю зиму: Соломатин. Три девушки, один типаж — тёмные волосы, средний рост, спортивная фигура, все в районе новых микрорайонов. Следствие вёл другой регион, материалы ходили в сводках как «серия, предположительно один субъект». Клара прочитала сводку и подчеркнула карандашом строку про типаж, потому что под него подходила и она сама: тёмные волосы, сто семьдесят один, тонкая.

К концу курсов она приехала в центр на автобусе, сдала аттестацию на пятёрки и получила направление на должность опера. Макар не приехал на выпуск, сослался на выезд. Домой Клара ехала поездом двое суток и всю дорогу думала о том, что скажет, и что сказать надо коротко, без претензий, потому что за эти три месяца она привыкла жить одна и ей это шло.

В отделе её встретили шумно: поздравляли, жали руку, ставили чайник. Дежурная по канцелярии, женщина, которая знала всё про всех, налила ей чаю и сказала с сочувствием:

-Ну, а ты-то, Клара, держись. У нас тут без тебя знаешь что было?

— Что?

— Макар-то твой с бывшей сошёлся.

Чай получился слишком горячим; Клара отпила и поставила стакан обратно на подставку.

— Как это «сошёлся»?

— Так. Она в феврале уезжать собралась, потом не уехала, у сестры что-то не сложилось. Ну, а потом он ей машину возил, и на праздники она с ним была, я сама видела. Он к нам в марте приходил справку брать, так она за дверью ждала, в шубе. И на майские они в область уехали, Игнатьев их в Доме культуры видел. — Она вздохнула. — Стало быть, простил.

Клара досидела до конца дня. Она заполнила бумаги, приняла дела по своему участку, подписала три протокола, сложила вещи в новый кабинет — уже на два человека, у окна, с папками на полке. А вечером спустилась вниз, вышла из отдела и увидела знакомую тёмную машину у тротуара. Макар стоял, прислонившись к капоту, в рубашке с закатанными рукавами, и смотрел в её сторону. Клара прошла мимо. Он сказал ей вслед:

— Ветрова.

Она не обернулась. Дошла до остановки, села в автобус, в первый раз за три месяца уехала к своей квартире — она всё ещё была за ней, дверь поставили новую, засов Макар прикрутил в декабре сам. Она поднялась, открыла, включила свет, обошла комнаты. Кровать, шкаф, стол, в шкафу рубашки Макара на плечиках, четыре штуки, его кружка на кухне, его бритва в ванной. Клара сняла рубашки с плечиков, сложила стопкой на стул, поставила кружку рядом. Всё остальное оставила.

На работе она держалась ровно. Утром пришла в семь сорок, поздоровалась с отделом общим «доброе утро», заняла место у окна, разложила папки. Макар зашёл в восемь двадцать, увидел её, и остановился в дверях — с секунду, не больше. Клара в этот момент читала сводку и не подняла глаз.

— Ветрова вернулась, — сказал он нейтрально, на весь кабинет.

— Доброе утро, — ответила она, так же нейтрально, и повернула страницу.

Дальше всё пошло как у людей, которые вместе работают и не более того. Они передавали друг другу через стол документы; он говорил «Клара Николаевна, тут запрос по вашему эпизоду», она отвечала «принято». На планёрках спорили по делу, резко и точно, и начальник отдела дважды отметил, что вот так и надо. Ни разу за две недели они не остались в кабинете вдвоём дольше пяти минут: если работа кончалась, Клара уходила, ссылаясь на выезд, а Макар оставался и сидел над бумагами.

Один раз он задержался у её стола, когда все вышли. Стоял, вертя в руках ручку, потом сказал:

— Клара, я хотел с тобой поговорить.

— Слушаю.

— Не так. Не на работе. Я приеду вечером. Куда скажешь.

— Макар, — Клара закрыла папку и посмотрела на него ровно, — у меня свой адрес, и ты знаешь, где он. Я тебе ничего не устраиваю и не выясняю. Ты живёшь своей жизнью, я своей. Давай дальше так.

Он постоял ещё немного, положил ручку на её подставку и ушёл. Через неделю Клара узнала от дежурной, что из отдела пришёл рапорт на перевод — Макар просился обратно в пункт, на участок, и его отпустили. С последнего дня они обменялись дежурными фразами: он сказал, что оставляет ей адреса и явки по трём нераскрытым кражам, она сказала спасибо. Дверь закрылась, и в кабинете стало тише — так тихо, что стал слышен вентилятор системного блока.

Работа опера оказалась другой: не подъезды, а дела. Она вела эпизоды с кражами из квартир, разбирала телефонные мошенничества, ездила на обыски в качестве понятой и работала с материалами так, что к осени ей отдали два дела в самостоятельное производство. Ходила одна, возвращалась поздно, дома читала, ложилась в половине двенадцатого и больше не вздрагивала от шагов на лестнице. В октябре ей сообщили, что по ночам в районе новых микрорайонов пропадают девушки.

Первая — студентка, ушла с остановки в девять вечера и не доехала. Вторая — продавщица из торгового центра, через две недели: вышла в одиннадцать после смены и не пришла домой. Третья — курьер, в ноябре. Все тёмноволосые, все среднего роста, все спортивные, все ходили одними и теми же дворами между микрорайонами, где не было ни одной работающей камеры. Клара читала сводки, приколотые в деле, и в каждой второй строчке натыкалась на приметы, которые знала про себя: сто семьдесят один, волосы до лопаток, тонкие запястья, быстрая походка. Она достала из ящика старую сводку с курсов с фамилией Соломатин и перечитала заново. Совпадало всё: тип, район, время, отсутствие камер.

Начальник отдела собрал всех в конце ноября. Пришла ориентировка из области, там шли по той же серии уже год и не продвинулись. Клару он спросил прямо, при всех, глядя в список:

— Ветрова, ты к этим приметам как относишься?

— Подхожу, — сказала она.

— Тогда ходишь по этим дворам вечерами, но не одна. И не делай из себя приманку без моего приказа.

Две недели она ходила по микрорайонам с напарником, разговаривала с консьержами, смотрела записи с тех камер, что стояли на школах и поликлиниках, составляла карту маршрутов. Она искала, где тропинки сходятся, и нашла: между третьим микрорайоном и старым кладбищем шёл проход через промзону, там был сломанный забор, и через него можно было выйти к дороге, не попав ни в один объектив. По этой дороге шли три автобусных маршрута, и один из них, сто девятый, останавливался у автовокзала.

В начале декабря пришла наводка: свидетель видел мужчину, который сажал в тёмный «Форд» женщину у промзоны, женщина не сопротивлялась, но шла не сама — её вели под локоть. Номер частично известен. Отдел поставил план: задержание на выезде из города, в ночь на четырнадцатое, двумя группами, четыре машины. Клару поставили во вторую группу как опера по связи.

Вечером тринадцатого она допоздна осталась в кабинете, дописывала сопроводиловку по трём эпизодам. Уходила последней, в двадцать три сорок, включила во дворе фонарик телефона — лампы в отдельском дворе горели через одну. На улице был лёгкий снег, мокрый, тающий на асфальте.

Она дошла до машины, служебной «Весты», стоявшей в дальнем углу двора, под тополем. Ключи были в кармане, брифинг — в телефоне. Снег шёл ровно, мокрый, и на лобовом уже лежал слой, который она смахнула рукой, когда открывала дверь. В этот момент сзади, из-за капота стоявшей рядом «Газели», шагнул человек.

Он не закричал и не бросился. Он сказал: «Клара Николаевна, не бойтесь», — и это было первое, что она услышала, и от этого голоса у неё на секунду ослабли ноги, потому что голос был вежливый, спокойный, из тех, какими просят налить ещё чаю. Ткань, пропитанная чем-то резким и сладким, легла ей на лицо и на рот. Клара успела ударить назад локтем, попала во что-то твёрдое — по кости, — и услышала короткий выдох, и в ту же секунду земля качнулась. Она рванула руку в карман за телефоном, но рука не послушалась, и ватные ноги подломились.

Последнее, что она видела перед тем, как всё стало серым, — крыша «Весты», припорошённая снегом, и её собственная рука, лежащая на асфальте ладонью вверх.

Конверт с её телефоном позже нашли в снегу у промзоны, вместе с ключами и браслетом. А тело, как решили в отделе, нашли не сразу, а на пятый день: в холодной воде канала за городом, в двадцати километрах ниже по течению, женщина в форме, тёмные волосы, сто семьдесят один. Судебные медики не смогли дать точный ответ — вода и время. Всё остальное сложилось само: свидетельство охранника промзоны, что ночью из этих мест выезжал тёмный «Форд»; следы борьбы у «Весты» во дворе; пустая машина, оставленная на путях с открытой дверью. Через две недели дело по Кларе закрыли как розыскное с выводом о гибели, а в отделе повесили в холле фотографию с чёрной лентой, и её участок распределили по участкам. Несколько человек из отдела ездили на кладбище к её матери, ставили оградку, ставили цветы на пустой, без тела, участок.

Клару держали в другом месте.

Она пришла в себя в комнате с бежевыми обоями и ковром, в кровати с чистым бельём, и первым ощущением был не страх, а запах — сушёные яблоки и стиральный порошок. На окне были лёгкие занавески, на подоконнике — стеклянная ваза с двумя ветками туи. Комната была на втором этаже большого дома, и за окном стоял парк: гравийные дорожки, липы, дальше — забор из чугунных пик, за ним поле и лес.

Первые недели она почти не вставала. Её тошнило, болела голова, во рту была сухость, а руки не держали стакан так, чтобы не расплескать. Мужчина заходил четыре раза в день: приносил еду, бульон, воду, таблетки, убирал посуду. Он был среднего роста, светловолосый, с короткой стрижкой и очень гладкими руками, всегда в рубашке с длинным рукавом. Он называл её по имени и разговаривал с ней мягко, но не отвечал ни на один вопрос про то, где она и что здесь делает.

— Мы в загородном доме, — сказал он однажды. — Здесь тихо, никто вас не тронет. У вас всё есть: еда, книги, ванная, врач, если что-то понадобится. Я прошу только одно — не пытаться выйти через забор. За территорией овраг и колючая проволока, вы поранитесь, а мне будет неприятно.

Она не могла вспомнить лица матери. Она знала, что где-то есть работа, форма, участок, кто-то, кого нужно поставить в известность, — но вместо подробностей в голове стояла белая мутная завеса, и всякий раз, когда она пыталась пробить её, начиналась такая тошнота, что она садилась на пол и держалась за стену. Из слов она помнила чужие, отдельные: «Ветрова», «рапорт», «Кирова», «Тумановы». Из людей — никого. Мужчина, который приносил еду, называл себя Виталием; через два месяца он начал разговаривать с ней о будущем, о том, что у них будет ребёнок, что он уже купил детскую кроватку в городе, и о том, что она никуда не поедет, потому что она его жена. В доме был священник, который приехал один раз, в марте, и подписал бумаги; на бумагах она увидела свою фамилию, соединённую с его, и там же — штамп.

Она жила в этом доме полгода. Училась различать шаги по коридору: его — медленные, ровные, всегда сначала к кухне, потом к её двери; кухарки — быстрые, семенящие; охранника во дворе — тяжёлые, с задержкой у ворот. Она читала всё, что было на полках: справочники по виноделию, романы, детскую энциклопедию в двух томах, и в детской энциклопедии на странице про глаз нашла гравюру, и долго не могла понять, почему от гравюры с сетчаткой у неё поднимается в горле какая-то усталая знакомая тоска. Своё лицо она видела только в столовой ложке, а зеркал в её комнате не было.

Макар узнал семнадцатого декабря, в конце смены. Он в тот день был в пункте, дописывал отказной материал по драке у магазина, и в кабинет зашёл участковый из соседнего двора, принёс ориентировку с фотографией, чёрно-белой, размытой. Он посмотрел на снимок, потом на строки под ним — фамилия, должность, дата, — и встал. Сказал: «Не она». Потом сел и стал читать документ ещё раз, целиком, до конца, и после этого взял телефон, вышел в коридор и позвонил начальнику отдела.

— Я хочу в группу по этому делу.

— Макар Егорыч, — ответили ему, — группу закрыли. Там всё понятно, там вода и время. Соболезную.

Он приехал на кладбище на четвёртый день и стоял у пустого места дольше всех. Потом пошёл в её квартиру — ключи у него были, — просидел там вечер, ничего не тронул, только подобрал с пола заколку и положил в карман куртки. В марте начальство отправило его на справку по здоровью и предложило взять отпуск. Он отказался. В апреле он запил.

Пил он дома, аккуратно, по вечерам, сначала по триста граммов, потом по бутылке, из недели в неделю. На работе держался, бумаги писал, ходил по подъездам, и если бы не замечания дежурного, никто бы не сказал, что он пьёт. Замечания были: от него пахло, и дважды он заснул в кабинете. В июне его отстранили от участка на две недели, обязали сходить к наркологу. Он сходил, взял справку, продолжил пить снова. Начальник отдела позвонил ему домой в июле и сказал прямо: «Макар, если ты сейчас сломаешься, то всё, чего мы тут стоим, зря. У тебя живой человек был, а не бумажка. Приходи работать». Он пришёл. С августа не пил. И в ту же неделю начал искать.

Искал он нелегально, потому что дело было закрыто, и любая его активность по нему означала рапорт об увольнении. Поэтому он действовал так, как действует участковый: тихо, через знакомых, по своим людям. Сначала он выписал себе всё, что было в деле, из своей памяти и из старых ориентировок, которые успел переписать в блокнот до того, как материалы увезли в архив. Дальше он пошёл по свидетелям, которых в деле не опрашивали: водитель сто девятого, охранник промзоны, ночной сторож автовокзала, уборщицы, два бомжа у гаражей. За полгода он проехал на автобусе весь маршрут сто девятого раз двадцать, в разное время, и один разговор дал ему нитку: у автовокзала в первую неделю марта, в кассе, женщина покупала два билета до Тюмени и обратно в один день, на фамилию Соломатин. Он проверил фамилию по базам, куда имел доступ как участковый, и нашёл одну: Соломатин Артём Игоревич, тридцать четыре года, прописан в областном центре, судимостей нет, занимается «инвестициями в строительство». Он пробил адрес и наткнулся на вторую строчку: отец, Соломатин Игорь Борисович, глава администрации области.

Квартира в городе у Артёма была, но он там не жил. Макар потратил ещё два месяца, чтобы выяснить, куда тот ездит: по квитанциям, по договорам, по покупкам в строительном магазине в районе Заречья; в сентябре он нашёл заказ на септик и газовый котёл с адресом участка в селе Дубровка, в сорока километрах от города, и поехал туда на выходном, в штатском, на своей машине.

Дом стоял на краю села, за высоким забором из чугунных пик, с двумя камерами на стойках и шлагбаумом. Макар проехал мимо, до развилки, и остановился, развернувшись так, чтобы видеть ворота. Через двадцать минут по гравийной дорожке вдоль забора прошла женщина. Он узнал её не по походке и не по лицу — до неё было метров двести, и двор был в тени, — а по тому, как она подняла руку и убрала волосы за ухо, коротким движением, снизу вверх. Клара делала так каждый раз, когда читала.

Макар сидел в машине, не заводя двигатель, долго. Потом включил поворотник и поехал в город — в отдел, но не к себе. Он пошёл к начальнику и сказал всё как есть: адрес, фамилия, то, что видел. Начальник выслушал, постучал по столу, потом спросил:

— Ты точно её видел?

— Точно.

— Тогда слушай, что мы делаем.

Операция заняла девять дней. Официально её оформили не как розыск пропавшего сотрудника, а как проверку по факту незаконного удержания — этого хватило, чтобы получить постановление на осмотр дома и участка, не поднимая шума вокруг фамилии отца. Начальник отдела сходил в область и вернулся с подписью. В группу вошли четверо, кроме Макара, и ему было сказано одно: в дом заходишь последним, потому что если она тебя увидит первой и не узнает, всё может пойти не так.

Поехали в ночь на четвёртое октября, двумя машинами, без сирен. Осенний дождь к полуночи перешёл в мелкую крупу, дорога в Дубровку размокла, и обе машины дважды выталкивали из колеи. У поворота к дому выключили фары и дальше шли пешком по обочине, через поле, вдоль кустов. Камеры на стойках стояли двумя секторами: одна смотрела на ворота и дорогу, вторая — на террасу со стороны парка. Макар сидел в кустах у первой машины, в бронежилете поверх куртки, и впервые за десять месяцев чувствовал, что у него не дрожат руки.

Вошли в 02:40. Дом был не заперт на внутренний замок, только на автоматический шлагбаум, и охранник спал в бытовке у ворот. Группа прошла через калитку сбоку, вдоль гравийной дорожки, до чёрного хода. В доме пахло сушёными яблоками. В коридоре на втором этаже горел один бра у лестницы, и в его свете Макар увидел на стене три фотографии, напечатанные на листах А4: женщина на фоне этого же дома, женщина у окна, женщина с двумя ветками туи. На всех трёх она смотрела в сторону, в камеру — впервые за много лет, с той самой миной, которую он знал по кабинету, когда она читала бумаги.

Дверь её комнаты была не заперта снаружи; замок сняли, по-видимому, ещё осенью, оставив в дереве тёмное отверстие. Макар вошёл последним. Клара сидела на кровати, в свитере и спортивных штанах, босая, с книгой на коленях, и смотрела на людей в форме, вошедших в комнату, — без крика, без паники, очень собранно, как смотрят, когда уже давно решили, что однажды это случится, и продумали, как себя вести. Она встала.