Дом без зеркал

Нина Кислицына

Дом без зеркал

Глава 1

Клара пришла в пункт полиции в шесть минут девятого, хотя смена начиналась с девяти. Дверь открылась тяжело, с нажатием плечом: старая краска в пазах разбухла от сырости, и ключ поворачивался с двух попыток. В коридоре пахло мокрой шваброй и табаком, который въелся в стены ещё до ремонта. На доске объявлений висели графики дежурств, приколотые кнопками в четыре слоя — новые поверх старых.

Кабинет был один на двоих. Окно выходило во двор с тополем, на подоконнике стоял облупленный эмалированный чайник и три гранёных стакана, два из них — с засохшими чайными кругами на дне. Стол у окна был занят: бумаги подшиты в папку, ручка лежит поперёк блокнота, кружка с отбитой ручкой стоит строго на подставке. Второй стол, у стены, был пуст — только пыль и след от чьей-то кружки, которую унесли.

Клара повесила куртку на гвоздь за дверью, достала из сумки ноутбук, папку с личными делами района, поставила на столешницу свой термос. Потом обошла кабинет, открыла шкаф с документами, прикинула, где что лежит. За окном дворник сгребал мокрые листья, скребок шёл по асфальту с длинным скрипом.

В половине девятого в коридоре загремели шаги. Дверь открылась без стука.

Макар был выше её на голову, в форменной куртке нараспашку, поверх рубашки — мятая футболка. Волосы влажные, будто он только что умылся в дежурке. Он остановился на пороге, посмотрел на её стол, на термос, на ноутбук, потом на неё.

— Ты кто?

— Участковый уполномоченный Клара Ветрова. Приказом направлена к вам в пункт с сегодняшнего дня.

Он подошёл, взял со стола её папку, перелистал, не спрашивая. Вернул на место, но не там, где лежала, — сдвинул к краю.

— Ветрова, — сказал он. — Значит, мне ещё одну звезду на погоны. Мне освободили стол, я смотрю. Думал, бумаги некуда положить.

— Стол освободили по рапорту. Я его не просила.

— Ага. — Он снял куртку, бросил на спинку стула, сел, откинулся, заложил руки за голову. — Слушай, Ветрова, давай сразу. Участок — это не академия. Тут район, четыре тысячи человек, из них половина меня знает по имени, а вторая половина — по отчеству. Пока ты будешь учиться ходить по подъездам, я буду разгребать за тебя жалобы. Мне это не нужно. Держись тихо, бумажки пиши аккуратно, и, может, переведёшься куда-нибудь к весне.

Клара выдвинула стул, села, открыла ноутбук. Экран загружался долго, с полосой на середине.

— Я пришла работать, — сказала она. — Не мешать.

— Все так говорят.

Он встал, взял свою кружку, налил из чайника в стакан и сунул стакан ей на стол, пролив на папку. Тёмная капля расползлась по обложке.

— Пей, пока горячий.

Клара взяла стакан, вылила остатки в раковину у шкафа, ополоснула и поставила на подоконник дном вверх. Макар смотрел на это, не отводя глаз.

— Обиделась?

— Нет, — сказала она. — Стакан был грязный.

В десять, когда она разбирала жалобу на соседа с колонками, Макар снял трубку, послушал и, не попрощавшись, отключился.

— Поехали. Второй подъезд на Кирова, девятый дом. Опять Тумановы. Соседи говорят, там кого-то бьют.

Клара закрыла ноутбук, надела куртку. На улице моросил дождь, мелкий, ровный. Макар шёл к машине, не оглядываясь, дверь пикнула, он сел за руль, и Кларе пришлось садиться с его стороны во двор, обходя машину по луже.

В квартире было тесно, в тёмной прихожей пахло газом и стиркой. Женщина лет сорока сидела на табурете у стены, держала у щеки полотенце, на полотенце проступало бурым. У кухонного стола стоял мужчина в майке, руки в карманах трико, и смотрел в стену.

Макар вошёл первым, остановился на середине комнаты, развернул плечи.

— Опять, Валера? — сказал он. — Я тебе в прошлый раз что говорил? Ещё раз — поедешь в отдел, оформим как надо.

— Да я её не трогал. Она сама на полку полезла, я её держал.

— Держал он, — сказала женщина в стену.

Клара подошла к ней, присела на корточки, попросила убрать полотенце. Рассечение над бровью, длиной с ноготь, кровь уже остановилась, но край раны был ровный, такой о полку не получишь. Она подняла глаза на Макара.

— Ей нужно в травмпункт. И заявление.

Макар обернулся.

— В травмпункт — да. Заявление — ей решать.

— Побои — это уже не её решение. Дело по факту.

— Ветрова, — сказал он ровно, с расстановкой, как говорят с недалёкими, — это семья. Семья у нас в районе — отдельная история. Люди живут двадцать лет, потом мирятся, потом ты ходишь по кабинетам и объясняешь, почему развалила им жизнь.

— Я никому жизнь не разваливаю. Я фиксирую побои.

— Ты фиксируешь побои в первый день работы в пункте, где тебя никто не знает. Они потом откажутся, оба. И муж, и жена. И будут на тебя же жаловаться. Поняла?

Клара выпрямилась. Полотенце она держала в руке, мокрое, тёплое ещё. Ей хотелось сказать ему, что за одиннадцать минут в этом кабинете он успел переложить её папку, назвать её звездой на погонах и вылить чай на личные дела, а теперь ещё объясняет ей, как работает район, будто она приехала из другого города с чемоданом без ручки. Хотелось сказать коротко и точно. Она сложила полотенце и положила женщине на колени.

— В травмпункт я вас отвезу сама, — сказала она. — Врач зафиксирует. Дальше — как хотите.

Макар усмехнулся, достал телефон, начал набирать кому-то. За окном дождь усилился, по жестяному отливу застучало часто и дробно.

Обратно ехали молча. Он вёл, положив локоть на край окна, и на повороте сказал в лобовое, будто ей, будто никому:

— Как знаешь. Только потом не проси, чтобы я тебя вытаскивал.

Клара смотрела на дворники, ходившие туда и обратно по стеклу. Перед глазами стояло полотенце в бурых пятнах и то, как женщина молчала, пока её называли Валерой «она сама». В груди поднялось горячее, тяжёлое, подступило к горлу; она сжала ремень безопасности, считая до пяти, потом до десяти, потом ещё раз до десяти. Дышать стало ровнее.

— Не попрошу, — сказала она.

Макар ничего не ответил. Приехали в пункт, он первым вошёл в кабинет, включил чайник, сел за стол у окна и начал писать. Клара села за свой, к стене, и до конца дня они не сказали друг другу ни слова. Только два раза сталкивались локтями на подоконнике, когда тянулись к розетке.

Дальше пошло по кругу. Клара приходила к восьми сорока, ставила чайник, разбирала почту из ящика на двери — повестки, объяснения, жалобы, написанные от руки на тетрадных листах. Макар приходил к девяти, а то и к половине десятого, и первое, что делал, — открывал окно, потому что ему «душно». Ветки тополя касались стекла, осенняя мошка лезла в кабинет, и к обеду на подоконнике лежал чёрный слой.

Он не кричал на неё. Кричал он на людей в подъездах, громко, коротко и с толком, так, что запоминалось. С Кларой он работал иначе: как будто её тут нет.

— Ветрова, ты журнал участка не читала? Там на третьей странице про Тумановых всё написано. Читать надо, а не заявления строчить.

— Читала. В марте она отзывала заявление, в июле писала снова. В июле у неё было растяжение, сейчас рассечение. Материал я передала.

— Передала она. — Он брал её папку, перелистывал, возвращал. — И что теперь? Участковый придёт, скажет: «Валера, не надо». Он не надо. Он полгода не надо, потом опять.

— Значит, снова придём. И снова составим.

— Значит, снова придём, — передразнивал он, тонко, с прибавкой сверху.

Клара поворачивалась к экрану и печатала дальше. Пальцы на клавишах слушались, а в затылке стояло горячее давление, будто там кто-то держал ладонь.

Провокации были мелкие, как комары. Он переставлял её термос подальше от розетки. Включал радио на новостях, когда она принимала по телефону заявителя. Сдвигал её стул к стене так, чтобы за спиной не оставалось места, и на вопрос отвечал: «Удобнее тебе, чтобы сзади никто не ходил». Один раз надел её куртку — она лежала на спинке, он в ней вышел покурить и вернул, оставив на подоле бурое пятно от пальцев. Клара вывесила куртку на гвоздь внутренней стороной и утром в понедельник пришла в пальто. Он хмыкнул и сказал, что в пальто её быстрее поймают, когда побежит.

— Зачем вы это делаете? — спросила она как-то в конце смены, когда он собирал бумаги.

— Что делаю?

— Всё. Без разницы, что именно.

Макар сдвинул бумаги в папку, щёлкнул замком.

— Я тебе не враг, Ветрова. Я тебе объясняю правила. Ты не слышишь — значит, я плохо объясняю. Значит, буду объяснять дальше.

— Спасибо, я поняла правила.

— Тогда сходи в шестнадцатую квартиру по Кирова, четырнадцать. Там бабушка держит собаку на балконе и не открывает никому. Полгода жалобы. Разберись, ты же у нас по бумажкам.

Он ушёл, и Клара сидела ещё минут двадцать, положив ладони на стол. Потом поехала на Кирова, четырнадцать, простояла под дверью шестнадцатой сорок минут, поговорила через дверь с бабушкой про погоду, собаку, таблетки, оставила номер телефона, вернулась и написала в отчёте всё, как было. Через три дня бабушка позвонила сама и назвала её по имени-отчеству. Макар прочитал отчёт, ничего не сказал и на следующий день снова переставил её термос.

В ноябре заявление пришло на её имя. Не на пункт, не на Макара, а на неё: гражданка Соловьёва, тридцать семь лет, сообщала, что кто-то кладёт ей на балкон коробки с мёртвыми голубями, и что участковый Ветрова «должна лично принять меры». Адрес был через два дома от её съёмной квартиры.

Клара приехала вечером. Соловьёва открыла сразу, будто ждала, и провела её на балкон. Там действительно стояла обувная коробка, прикрытая крышкой, а под крышкой — серая тушка, вторая, и три отрезанных петушиных лапы, сложенные кольцом. Клара заглянула, не отшатнулась, попросила пакет и перчатки.

— Кто-нибудь видел, кто подходил?

— Не знаю. Собака лаяла вчера ночью, я не вышла, у нас домофон сломан, всем всё равно.

Клара сфотографировала содержимое, упаковала, переписала приметы, опросила соседей по подъезду — три квартиры, никто не слышал. Соловьёва держала её руку, когда прощались, и сказала, что «в прошлый раз участковый сказал: это мальчишки». Клара записала и это.

В пункте Макар уже стоял у своего стола. Она положила рапорт на край столешницы.

— У Соловьёвой на балконе кто-то оставляет мёртвую птицу. Трижды за две недели. Я опросила подъезд, взяла образцы, отправила на осмотр.

— Ага, — сказал он, не поднимая головы. — И что там у неё, по-твоему?

— Пока не знаю.

— Не знаешь. Вот когда узнаешь, тогда и рапорт. А то у тебя на Соловьёву бумага, а на Тумановых бумага, а на меня у тебя бумаги нету, хотя я тебе объясняю, объясняю...

Он вдруг остановился и посмотрел на неё в упор, снизу вверх, со своего стула.

— Устала?

— Нет.

— Хорошо, — сказал Макар. — Сходи домой, Ветрова. От тебя пахнет голубем.

Дома Клара сняла пальто в прихожей, поставила пакет с упакованным материалом в угол — забрать утром, — вымыла руки до локтей, долго держала их под горячей водой, пока кожа не стала красной. В зеркале над раковиной её лицо было спокойное, только скулы выступили резче обычного. Она легла, не читая, и уснула раньше, чем доехала до середины главы в книге на подушке.

Её разбудил звонок. Незнакомый номер, местный, восемь цифр. Она взяла.

В трубке дышали. Ровно, спокойно, долго, и ни слова.

— Слушаю вас, — сказала Клара.

Дыхание оборвалось. Гудки. Она посмотрела на время: два часа девятнадцать минут. Позвонила в пункт — там ночной наряд, дежурный сказал, что у них всё тихо, и спросил, нужно ли записать обращение. Клара сказала, что не нужно, и до утра лежала с открытыми глазами.

Утром она отнесла упаковку в отдел и дождалась, пока эксперт откроет коробку. Крылья у обеих птиц были подрезаны ножницами, ровно, по одной линии, — так не делают ни мальчишки, ни вороны, ни собаки. Лапы петуха отрезаны тоже чисто, одним движением, у основания. Эксперт, пожилой, в очках с одной заклеенной линзой, посмотрел на неё поверх стола.

— Аккуратный, — сказал он. — Ножницы садовые, а может, секатор. Кто-то сидит и работает. Ты на балконе-то замок проверь.

Макар вошёл в этот момент, услышал конец фразы, поставил свой стакан.

— Что там?

— У голубей крылья подрезаны, — сказала Клара. — Не мальчишки.

— Ну, — Макар пожал плечами, — значит, сосед-пенсионер. У нас на Кирова один такой разводит кроликов на балконе. Сходи, посмотри, кто в доме держит птицу.

— Я уже опросила три квартиры из шести.

— Значит, опроси четыре. — Он сел, развернул газету. — Ветрова, только не начинай.

Клара не начала. Она дописала рапорт, отдала его начальнику пункта и поехала к Соловьёвой сама, без вызова. Дом был серый, панельный, второй от её собственного; балконы выходили во двор, где стояли ржавые гаражи и помойка с синими контейнерами. Двор был проходной: три арки, детская площадка, кусты у стены. Клара постояла под балконом, глядя на третий этаж, и в стекле окна, слева, мелькнула тень — кто-то отступил от подоконника.

Она поднялась. На третьем этаже, у двери соседки Соловьёвой, висел новый замок; старый, английский, сняли, отверстия от саморезов ещё светили голым деревом. Клара позвонила. Никто не открыл. Она спустилась, села в машину и просидела во дворе до темноты, но тот, кто жил за стеклом слева, больше не появился.

Через два дня на её собственном балконе оказалась такая же обувная коробка. Клара вернулась со смены в половине десятого, включила свет на кухне и увидела прямоугольник на подоконнике за стеклом — прижат кирпичом, чтобы ветер не снёс. Внутри лежала одна мёртвая птица и записка, сложенная вчетверо, печатными буквами, без единой ошибки: «КЛАРА, Я ВСЁ ВИЖУ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ».

Она позвонила в дежурку, дождалась наряда, оформила всё как надо: изъяли коробку, сняли отпечатки с кирпича, составили протокол. Потом вернулась в квартиру и до утра сидела в прихожей на табурете, у двери, с телефоном в руке. Замок был новый, железный, с двумя засовами, но у двери осталась щель в сантиметр; под неё по полу тянуло холодом.

На следующий день она пришла в пункт с покрасневшими глазами и впервые за две недели села не за свой стол, а на подоконник, потому что за столом не сиделось. Макар разбирал бумаги, искоса глянул, потом подошёл и закрыл за ней окно.

— Ты что, Ветрова, простудиться хочешь?

— Нет.

— Между прочим, — он вернулся к столу, — мне вчера звонили из дежурки. Про коробку у тебя дома. Это ты так шутишь?

— Это не шутка.

— Тогда пиши рапорт нормально, а не в стол. Тебе кто-то на балкон лезет, а ты у нас одна в квартире, без собаки, без мужа, без ничего. Так дела не делают.

Клара подняла на него глаза. Он смотрел не насмешливо: лицо было тяжёлое, будто он решал что-то про себя, и это длилось секунды три.

— У меня нет никого, — сказала она. — Вы правы.

— Вот. Вот именно. — Он сел, выдвинул ящик, достал оттуда свой телефон. — Дай номер.

— Зачем?

— Затем, что я участковый. Ты работаешь на моём участке. Если с тобой что-то случится, бумажки будут мои. Диктуй.

Она продиктовала. Он сохранил, пролистал что-то, отправил короткое сообщение — её собственный телефон дёрнулся на столе, — и положил свой в карман.

Глава 2

В четверг её послали на проверку адреса в частном секторе: заявление от соседей, что в доме на две хозяина кто-то постоянно жжёт в печке что-то с запахом химии. Клара приехала к трём, калитка была открыта, во дворе лежал свежевыпавший снег — первый в этом году, ещё тонкий, — и на нём от калитки к дому шла одна цепочка следов, но обратной не было.

Она вошла во двор, и первое, что бросилось в глаза, — это газонный шланг, прокинутый от колонки к двери, с петлёй на ручке. Шланг был политый водой изнутри и блестел. Второе — приоткрытая дверь с тёмной щелью в палец. Третье — запах. Не химия. Газ.

Клара сделала шаг, потянулась к двери и почувствовала, как сзади её за шиворот, за капюшон, дёрнули назад, всей рукой, — так, что ноги проехались по снегу. Макар развернул её лицом к себе, толкнул к калитке и только потом отпустил.

— В машину, быстро.

— Там газ...

— Я знаю, что там газ, — сказал он, набирая номер на телефоне, и голос у него сел до хрипа. — Я мимо ехал, увидел, что ты во двор зашла, а у дома петля на ручке. Стой у калитки, не подходи.

Утром она отнесла упаковку в отдел и дождалась, пока эксперт откроет коробку. Крылья у обеих птиц были подрезаны ножницами, ровно, по одной линии, — так не делают ни мальчишки, ни вороны, ни собаки. Лапы петуха отрезаны тоже чисто, одним движением, у основания. Эксперт, пожилой, в очках с одной заклеенной линзой, посмотрел на неё поверх стола.

— Аккуратный, — сказал он. — Ножницы садовые, а может, секатор. Кто-то сидит и работает. Ты на балконе-то замок проверь.

Макар вошёл в этот момент, услышал конец фразы, поставил свой стакан.

— Что там?

— У голубей крылья подрезаны, — сказала Клара. — Не мальчишки.

— Ну, — Макар пожал плечами, — значит, сосед-пенсионер. У нас на Кирова один такой разводит кроликов на балконе. Сходи, посмотри, кто в доме держит птицу.

— Я уже опросила три квартиры из шести.

— Значит, опроси четыре. — Он сел, развернул газету. — Ветрова, только не начинай.

Клара не начала. Она дописала рапорт, отдала его начальнику пункта и поехала к Соловьёвой сама, без вызова. Дом был серый, панельный, второй от её собственного; балконы выходили во двор, где стояли ржавые гаражи и помойка с синими контейнерами. Двор был проходной: три арки, детская площадка, кусты у стены. Клара постояла под балконом, глядя на третий этаж, и в стекле окна, слева, мелькнула тень — кто-то отступил от подоконника.

Она поднялась. На третьем этаже, у двери соседки Соловьёвой, висел новый замок; старый, английский, сняли, отверстия от саморезов ещё светили голым деревом. Клара позвонила. Никто не открыл. Она спустилась, села в машину и просидела во дворе до темноты, но тот, кто жил за стеклом слева, больше не появился.

Через два дня на её собственном балконе оказалась такая же обувная коробка. Клара вернулась со смены в половине десятого, включила свет на кухне и увидела прямоугольник на подоконнике за стеклом — прижат кирпичом, чтобы ветер не снёс. Внутри лежала одна мёртвая птица и записка, сложенная вчетверо, печатными буквами, без единой ошибки: «КЛАРА, Я ВСЁ ВИЖУ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ».

Она позвонила в дежурку, дождалась наряда, оформила всё как надо: изъяли коробку, сняли отпечатки с кирпича, составили протокол. Потом вернулась в квартиру и до утра сидела в прихожей на табурете, у двери, с телефоном в руке. Замок был новый, железный, с двумя засовами, но у двери осталась щель в сантиметр; под неё по полу тянуло холодом.

На следующий день она пришла в пункт с покрасневшими глазами и впервые за две недели села не за свой стол, а на подоконник, потому что за столом не сиделось. Макар разбирал бумаги, искоса глянул, потом подошёл и закрыл за ней окно.

— Ты что, Ветрова, простудиться хочешь?

— Нет.

— Между прочим, — он вернулся к столу, — мне вчера звонили из дежурки. Про коробку у тебя дома. Это ты так шутишь?

— Это не шутка.

— Тогда пиши рапорт нормально, а не в стол. Тебе кто-то на балкон лезет, а ты у нас одна в квартире, без собаки, без мужа, без ничего. Так дела не делают.

Клара подняла на него глаза. Он смотрел не насмешливо: лицо было тяжёлое, будто он решал что-то про себя, и это длилось секунды три.

— У меня нет никого, — сказала она. — Вы правы.

— Вот. Вот именно. — Он сел, выдвинул ящик, достал оттуда свой телефон. — Дай номер.

— Зачем?

— Затем, что я участковый. Ты работаешь на моём участке. Если с тобой что-то случится, бумажки будут мои. Диктуй.

Она продиктовала. Он сохранил, пролистал что-то, отправил короткое сообщение — её собственный телефон дёрнулся на столе, — и положил свой в карман.

В четверг её послали на проверку адреса в частном секторе: заявление от соседей, что в доме на две хозяина кто-то постоянно жжёт в печке что-то с запахом химии. Клара приехала к трём, калитка была открыта, во дворе лежал свежевыпавший снег — первый в этом году, ещё тонкий, — и на нём от калитки к дому шла одна цепочка следов, но обратной не было.

Она вошла во двор, и первое, что бросилось в глаза, — это газонный шланг, прокинутый от колонки к двери, с петлёй на ручке. Шланг был политый водой изнутри и блестел. Второе — приоткрытая дверь с тёмной щелью в палец. Третье — запах. Не химия. Газ.

Клара сделала шаг, потянулась к двери и почувствовала, как сзади её за шиворот, за капюшон, дёрнули назад, всей рукой, — так, что ноги проехались по снегу. Макар развернул её лицом к себе, толкнул к калитке и только потом отпустил.

— В машину, быстро.

— Там газ...

— Я знаю, что там газ, — сказал он, набирая номер на телефоне, и голос у него сел до хрипа. — Я мимо ехал, увидел, что ты во двор зашла, а у дома петля на ручке. Стой у калитки, не подходи.

Газовики приехали через двадцать минут, с сиреной, но без спешки, будто каждый день. Внутри дома горела плита — все четыре горелки, открытые на полную, и духовка; конфорки кто-то залил водой, чтобы газ не пах так резко у входа, но запах всё равно стоял плотный, до головокружения. Макар зашёл с газовиком в маске, вернулся оттуда бледный, на улице долго тёр лицо снегом. Второй хозяин дома, который дал заявление, вернулся к вечеру и сказал, что уезжал к дочери в другой город и отдал ключи «брату соседа». Брата соседа найти не удалось: сосед такого не знал.

Протокол составили, уголовное дело возбудили по факту, но у следствия не было ни лица, ни адреса, ни мотива. Эксперт, который возился с голубями, сказал Кларе в коридоре отдела:

— Девушка, вы бы это, — поживите у кого-нибудь. У вас почерк уже просматривается: сначала письмо, потом птица, теперь газ. Он не спешит, он вас разогревает.

Клара сказала, что поняла. Домой она поехала кружным путём: через центр, потом дворами, дважды свернула наугад и один раз остановилась у магазина просто постоять. У подъезда её ждала машина Макара, тёмная, с залепленным снегом номером. Он стоял у двери, подняв воротник, и курил.

— Ты чего тут? — спросила Клара.

— Стою. — Он бросил окурок в урну, посмотрел на неё. — Слушай, Ветрова. Я тебе не нянька и не жених. Но у тебя на балконе коробки с дохлыми птицами, а в трёх кварталах от тебя кто-то крутит вентиль на газовой плите. Это уже не районная история, это тот, кто тебя знает. Так что я сегодня у тебя переночую.

— Не надо.

— Надо, — сказал он спокойно. — Или я тебя утром не отпущу на работу, оформлю как больную. Или звоню начальнику пункта и говорю, что ты отказываешься от охраны. Выбирай.

Клара постояла, глядя на его плечи, на подтаявший снег на рукаве. Потом открыла дверь подъезда и пошла наверх, не оглядываясь. Он поднялся следом, на площадке снял ботинки, вошёл, огляделся: кухня, комната, диван у стены, окно на двор.

— Спать буду здесь, — сказал он. — Дверь запирай на оба засова. Окно на балкон — на щеколду. У тебя, кстати, щеколды нет.

Он остался. Клара дала ему подушку, плед, второе одеяло. Сама легла в комнате, на кровати, не раздеваясь, и лежала с открытыми глазами, слушая, как он ворочается на диване, как звякает кружка, которую он поставил на пол. В час ночи она услышала шаги в подъезде — кто-то прошёл мимо её двери и остановился этажом выше. Потом пошёл дальше. Потом вернулся. Макар на диване сел.

— Слышала?

— Да.

Он встал, босиком, взял со стола нож с кухни и подошёл к двери, приложил ухо к дереву. Стоял так минуты три — она видела его спину, рубашку, натянувшуюся на лопатках. Шаги стихли. Макар положил нож на тумбу у двери и остался сидеть в коридоре, на табурете, так и просидел до пяти. Клара смотрела на его силуэт из-под одеяла, и в груди у неё было не горячо, как обычно после ссор, а тесно.

Утром он сварил кофе на её кухне — нашёл, где турка, где сахар. Налил ей в её же чашку, себе в кружку, сел напротив и сказал, глядя в стол:

— Ветрова, ты вот что. Ты злиться на меня можешь сколько хочешь. Я это переживу. Но ты мне позвонишь, если что. Не в дежурку, а мне. Даже ночью. Поняла?

— Поняла.

— Скажи нормально.

— Позвоню, — сказала Клара.

Тогда он поднял глаза, и она вдруг увидела, что он смотрит на неё не как на коллегу, которой положено писать рапорт красивым почерком. Смотрит долго, будто запоминает — волосы у виска, шрам от кольца на пальце, чашку в её руках. Макар отвёл взгляд первый, встал, надел куртку.

— Всё, я поехал. Обед — в два, привезу.

Он приехал в два, действительно привёз пакет: два контейнера из столовой, хлеб, яблоки. И вечером приехал, и на следующую ночь остался, и на следующую. Однажды утром, когда она выходила из ванной с мокрыми волосами, он стоял в коридоре с её полотенцем в руках и сказал хрипло: