Антримексы

Тишина, наступившая после этого, была не пустой, а густой, наполненной невыплаканными слезами и общими переживаниями. Мама заплакала, не сдерживаясь, не пытаясь спрятать лицо, потому что сил на это уже не осталось. Она понимала, каково это — начинать всё сначала. Ведь в детстве ей тоже пришлось это пережить: новый город, новая школа, чужие лица в коридорах, которые смотрели на неё с любопытством или равнодушием, и долгие вечера, когда она сидела у окна и ждала, что кто-нибудь постучит в дверь и позовёт гулять. Она помнила это чувство, когда кажется, что весь мир вдруг стал огромным и холодным, а ты в нём — совсем один.

К ней подошёл папа, в его движениях была та особая, бережная неторопливость, которая появляется, когда хочется не просто успокоить, а буквально забрать чужую боль себе. Он сел на корточки, взял её мокрые от слёз ладони и прижал к своим щекам — тёплым, чуть колючим от утренней щетины.

— Не переживай, родная, всё наладится, — очень ласково и уверенно говорил папа, глядя ей прямо в глаза, будто хотел, чтобы она не просто услышала эти слова, а почувствовала их правдивость. — Макс ещё ребёнок, он быстро привыкнет к новому дому. Там будет новая школа, новые друзья, новые впечатления. Вот увидишь, через месяц он ещё спасибо скажет.

Мама посмотрела на него, глубоко вздохнула, словно пыталась вобрать в себя эту уверенность, и, медленно вытерев слёзы краешком рукава, улыбнулась. Ей стало гораздо легче от папиных слов, от этой спокойной силы, которую он умел дарить одним только своим присутствием.

— Да, ты прав, там будут новые впечатления. Ладно, пойду ещё поговорю с Максом, и будем собирать вещи.

Войдя в комнату сына, она увидела, что он лежит на кровати, уткнувшись в подушку. Она медленно подошла и села рядом с ним. Погладила его по голове, перебирая пальцами мягкие, чуть взъерошенные волосы и вполголоса сказала:

— Любимый мой мальчик, ты же знаешь, как сильно мы с папой любим тебя и ни в коем случае не хотели сделать тебе больно. Ты даже не представляешь, каких сил мне стоило сказать тебе об этом. Каждый раз, когда приходится сообщать чтото такое, внутри всё сжимается, потому что хочется оградить тебя от любых трудностей, а тут сама же и приношу эту новость.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом продолжила, вспоминая те далёкие годы, когда сама была такой же растерянной и испуганной:

— Когда я была маленькой, мы с родителями очень часто переезжали. И ты знаешь, за восемь лет мне пришлось сменить школу четыре раза. Ты представляешь, сколько раз мне приходилось заново учиться находить общий язык с одноклассниками, запоминать дорогу до школы, привыкать к новым учителям и даже к тому, как пахнет в коридоре. Каждый раз это было как начинать жизнь с чистого листа, и каждый раз мне казалось, что я никогда не смогу вписаться, что все будут смотреть на меня как на чужую.

Её голос стал тише, будто она делилась не просто воспоминаниями, а чем-то очень личным, спрятанным глубоко внутри:

— Но знаешь, что в этом было хорошего? У меня было очень много друзей. В каждой школе, в каждом городе находились ребята, с которыми мы быстро находили общий язык, вместе придумывали игры, делились секретами, поддерживали друг друга. И сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эти переезды научили меня быть смелее, не бояться нового, видеть в переменах не только сложности, но и возможности. Это огромный плюс в данной ситуации, правда. И я верю, что и для тебя это станет чем-то таким же — возможностью открыть для себя целый мир, который ты раньше не замечал.

Макс медленно сел и посмотрел на маму.

— А где мы там будем жить? — тоскливо поинтересовался мальчик, и в его голосе прозвучала не капризная обида, а тихое, почти беззащитное недоумение. Ему всё ещё казалось, что этот переезд — какая-то ошибка, нелепый сон, который вот-вот рассеется, стоит только хорошенько встряхнуться.

— Там у нас будет свой собственный дом. Дом моей бабушки, — улыбнувшись, ответила мама. Она осторожно поправила смятую простыню, будто этим простым движением хотела всё расставить по местам. В её глазах светилось столько надежды, что Макс невольно почувствовал себя виноватым за свою угрюмость. Она заметила, что он понемногу свыкается с мыслью о переезде, что в его взгляде уже не было прежнего острого протеста, а только усталость и растерянность — и это её очень обрадовало.

— Прости меня, мам, что я так повёл себя… Я не хотел обидеть вас с папой, просто мне ещё очень сложно в это поверить, — опустив голову, еле слышно произнёс мальчик. Его пальцы теребили край одеяла, словно искали в нём опору, какое-то привычное, знакомое ощущение, которое помогло бы удержаться на месте, когда всё вокруг сдвигается с привычной колеи.

— Я всё понимаю, — тихо сказала мама и мягко положила ладонь ему на плечо. Её рука была тёплой и твёрдой, и от этого прикосновения тревога в груди Макса чуть-чуть отступила. — Вот увидишь, тебе там понравится. Будешь обустраивать свою новую комнату, выберешь, где поставить стол, куда повесить постеры… Найдёшь новых друзей, и грусть пройдёт.

Макс поднял глаза, пытаясь разглядеть в маминых словах хоть крупицу той уверенности, которая в них звучала.

— Наверное ты права. А когда мы переезжаем?

— Мы должны успеть к началу школьных занятий.

— То есть у нас одна неделя? — Макс невольно сглотнул. Неделя казалась одновременно и бесконечно долгой, и до смешного короткой — будто времени должно хватить на всё, но его явно не хватит ни на что.

— Да, всего неделя, а работы ещё очень много, — вздохнула мама, но тут же снова улыбнулась, стараясь не показывать, как сильно она волнуется. — Но мы справимся. Вместе.

Макс улыбнулся и обнял маму — крепко, по-детски доверчиво, уткнувшись лицом в её платье.

— Поможешь нам с папой со сборкой вещей? — довольным голосом спросила мама, обнимая его в ответ и на мгновение прижимая к себе, будто хотела этим объятием передать ему часть своей уверенности.

— Конечно, — с натянутой улыбкой, но уже с более хорошим настроением ответил Макс.

«Спустя неделю изнурительных сборов мы наконец въезжали в наш новый маленький городок. Он казался тесным и каким-то настороженным: ряды одноэтажных и двухэтажных домов жались друг к другу, а их оконные проёмы глядели на меня, словно огромные немигающие глаза, готовые поглотить любого чужака. В груди ворочалось глухое, тяжёлое чувство — совсем не похожее на предвкушение новой жизни.

«Где мы? Зачем мы здесь? Нет, нет, это неправда… Увезите меня обратно, домой!» — мысленно твердил я, вцепившись пальцами в край сиденья. Город будто не хотел принимать нас, и каждый его угол казался чужим и неприветливым.

Спустя ещё несколько минут бесконечных разъездов по узким улочкам машина наконец остановилась возле ничем не примечательного дома. Неужели это он? Сердце ёкнуло: неужели именно здесь нам предстояло начать всё заново?

Этот дом, когда-то принадлежал маминой бабушке. Она ушла из жизни, когда маме едва исполнилось восемнадцать, и дом по наследству перешёл к ней. Строение было старым, но не безнадёжным — в нём вполне можно было жить, стоило лишь вложить немало сил в ремонт.

Дом оказался небольшим, но двухэтажным, с чуть покосившейся крышей и потемневшими от времени досками. Едва мы переступили порог, как нас окутал особенный запах — смесь пыли, застоявшегося воздуха, выцветших обоев и старой древесины, будто само время оставило здесь свой терпкий след.

Гостиная — самое просторное помещение на первом этаже — казалась застывшим осколком прошлого. Она была плотно заставлена старой мебелью, покрытой толстым слоем пыли, словно её нарочно укутали в серое покрывало забвения. Тяжёлые бархатные портьеры, когда-то, наверное, роскошные, теперь выцвели почти до серого оттенка и почти не пропускали свет, создавая в комнате тягучий полумрак. В центре стоял большой дубовый стол — мамина бабушка рассказывала, что за ним в праздники собиралась вся семья: смеялись, спорили, делились новостями, и воздух звенел от голосов и счастья. Теперь же он выглядел одиноким и немного грустным. На стенах висели потемневшие фотографии в простых рамках: на них были изображены незнакомые мне люди — родственники бабушки, чьи лица казались призрачными и далёкими, словно они принадлежали другому миру.

Кухня оказалась небольшой, но удивительно уютной, несмотря на свой почтенный возраст. Старая плита, похожая на музейный экспонат, угрюмо стояла в углу, рядом с массивным буфетом, до отказа набитым посудой: вычурными чашками, потёртыми тарелками, стеклянными вазочками, каждая из которых хранила частичку семейной истории. На стенах тянулись полки, уставленные разнокалиберными банками — казалось, каждая из них шептала свою маленькую историю.

Ванная комната выглядела самой «современной» частью дома — хотя и ей отчаянно требовался ремонт. Старая ванна с пожелтевшей эмалью притаилась в углу, словно стыдясь своего вида, а рядом стоял умывальник с потрескавшейся раковиной. Трубы вздыхали и шумели, издавая странные, почти жалобные звуки, будто ворчали на свой преклонный возраст и не хотели мириться с тем, что их время прошло.

Спальня на первом этаже была маленькой и очень скромной. Простая деревянная кровать стояла в центре комнаты, укрытая пыльным покрывалом, которое, казалось, не трогали годами. Рядом приютилась небольшая тумбочка, а на ней — пожелтевшая фотография молодой женщины: маминой бабушки. Её улыбка была такой живой, такой тёплой, что на мгновение мне показалось, будто она смотрит прямо на меня и тихо говорит: «Не бойся, здесь будет хорошо». Воздух в комнате был пропитан едва уловимым запахом лаванды и старой древесины — запахом времени, запахом жизни, которую дом бережно хранил в своих стенах.

Когда мы с мамой поднялись по лестнице на второй этаж, она протестующе скрипнула, словно старая колыбель, качающая воспоминания. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и в этом звуке слышалось прошлое — голоса, смех, шаги, которые, когда-то наполняли эти комнаты.

Стоя наверху, мы поняли: работы предстоит невероятно много. Но в этом была и своя награда: шанс вдохнуть в эти стены новую жизнь, наполнить их смехом, разговорами, теплом — и при этом не потерять, не стереть память о прежней жизни, о тех, кто когда-то любил этот дом и жил в нём.»

Сегодня…

Он снова сжал лямки рюкзака, глубоко вдохнул прохладный воздух и шагнул вперёд, стараясь не замечать, как мама стоит у порога, провожая его взглядом, в котором смешались тревога и надежда. Этот день только начинался, и пока никто не знал, каким он окажется — тяжёлым испытанием или первым шагом к чему-то хорошему.

— Ну все, мам, я побежал! Опаздываю ужасно, — поцеловал маму в ответ и выскочил за дверь.

Макс мчался, сломя голову, и в своей спешке совсем не смотрел по сторонам. Как вдруг, врезался в девочку, которая, погрузившись в предвкушение любимых мелодий, включала музыку на телефоне. От толчка он вылетел у нее из рук и звонко ударился о тротуар.

— Ох, прости пожалуйста! Я тебя не заметил, — с искренним раскаянием проговорил мальчик и кинулся поднимать злополучный гаджет.

— Смотри куда идешь! Это же мой новый телефон! Если он сломался, мне не жить, папа меня живьем закопает!

Макс, чувствуя себя виноватым до глубины души, осторожно повертел телефон в руках, всматриваясь в экран, выискивая хоть одну предательскую трещину. Сердце стучало, где-то в горле, а перед глазами мелькали картины: вот отец девочки строго смотрит на него, вот она плачет, вот он сам пытается объяснить, что это вышло случайно…

— Вроде бы цел… — выдохнул он наконец, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало.

— Дай сюда! — девочка лихорадочно включила телефон. Фух, работает! Слава Богу!

— Прости меня, пожалуйста! Я правда не хотел…

— Да ладно, забудь. Мне пора, я в школу опаздываю, — она резко рванула вперед.

— Стой! А можно с тобой? Я тут новенький, никого и ничего не знаю, — выпалил Макс, сам удивившись, как громко прозвучал его голос.

Девочка на секунду остановилась, склонила голову набок, будто оценивая его, и вдруг чуть заметно кивнула.

— Ладно, пошли. Меня, кстати, Лили зовут, а тебя?

— Макс. Давно здесь живёшь? — спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя сердце снова заколотилось, но теперь уже от чего-то похожего на предвкушение.

— Нет, мы с родителями месяц назад переехали, так что я здесь тоже как белая ворона. Всё ещё не могу запомнить, где какой поворот, и каждый день кажется, что вот-вот заблужусь. — Лили пожала плечами, и в этом простом движении было столько понимания, что Макс невольно выдохнул, будто с плеч свалился камень.

— А мы только вчера переехали, даже вещи ещё не разобрали. Папа здесь работу получил. Поэтому придется жить здесь, — с тяжелым вздохом промолвил мальчик.

— Понятно, — спокойно сказала девочка, и они пошли рядом, подстраиваясь под шаг друг друга. Их тени тянулись по тротуару, сплетаясь и снова расходясь, а утренний ветер шевелил листья на деревьях, будто шептал, что всё не так страшно, когда ты не один.

— Совсем немного осталось. Вот и наша школа, — Лили указала вперёд, где за поворотом уже виднелось знакомое здание.

Она поражала своими размерами. Огромная, в два этажа, она возвышалась, словно крепость знаний. Насыщенный темно-красный цвет стен контрастировал с белоснежными рамами больших окон. Вокруг раскинулись могучие деревья, создавая уютную тень. А прямо перед входом журчал прекрасный круглый фонтан: вода тонкими струйками поднималась вверх и с тихим плеском опускалась обратно в чашу, выложенную гладкими камешками.

— Да, для нашего города — просто дворец! — тихо пробормотал Макс, задрав голову и пытаясь охватить взглядом всё здание сразу. Ему казалось, что он стоит перед чем-то огромным и непостижимым, как перед древней крепостью, чьи тайны придётся разгадывать день за днём.

— Ну, пойдём, — с легким подталкиванием в плечо поторопила его девочка. В этом жесте не было ни спешки, ни раздражения — только тихое понимание: она и сама стояла на этом месте, чувствуя себя не в своей тарелке.

Несмотря на то, что был первый учебный день, школа уже гудела жизнью. Старшеклассники расхаживали по лужайке с уверенным видом, будто твёрдо знали, что им тут самое место. Кучка девятиклассников сбилась в тесный кружок, в десятый раз сверяя расписания. Где-то сбоку парни громко спорили о предстоящем футбольном матче — их голоса разносились по всему двору. У всех уже были свои дела, свои люди, свой ритм — и Максу вдруг отчаянно захотелось стать частью этого привычного шума, а не оставаться снаружи, глядя на всё через стекло.

Внутри школа впечатляла ещё сильнее. Потолки уходили высоко вверх, украшенные витиеватой лепниной, которая явно повидала не одно десятилетие. С них свисали старинные люстры — их явно регулярно чистили, но всё равно чувствовалась их почтенная давность. Широкие коридоры разбегались в разные стороны, уставленные рядами шкафчиков выцветшего голубого цвета; на стенах висели доски объявлений, сплошь заклеенные листовками о секциях, спортивных матчах и школьных распродажах выпечки.

Шум накрыл Макса волной: наслоение сотен голосов, хлопанье дверец шкафчиков, топот ног ребят, которые неслись по коридору, чтобы успеть до звонка. В воздухе витал особенный школьный запах — меловая пыль, старые учебники, антисептик, запах кроссовок и ещё что-то неуловимо учебное.

Макс шёл следом за Лили, стараясь не отставать и при этом незаметно подмечать всё вокруг: номера кабинетов, стрелки, указывающие путь к спортзалу и столовой, витрину с кубками, где поблёскивали награды за спортивные победы прошлых лет. Сердце колотилось в груди, и в этом ритме смешивались страх и любопытство. Что ждёт его здесь? Сможет ли он влиться в этот новый мир, отыскать свой уголок, завести друзей, с которыми будет по-настоящему легко? Или так и останется новеньким — тем, кого все замечают, но никто по-настоящему не видит…

— У нас сейчас алгебра. Кабинет двести пять. Скорее всего, на втором этаже, пошли.

Макс, доверившись ей, двинулся следом.

Поднимаясь по широкой лестнице на второй этаж, Макс невольно замедлил шаг. Каждый звук, каждый взгляд казался ему значимым. Он чувствовал, как его руки начинают слегка дрожать. Но рядом была она – его новая подруга, ее уверенный взгляд и легкая улыбка придавали ему сил и уверенности.

— Ну вот, двести пятый, — пробормотала Лили, и в её голосе всё-таки скользнула едва уловимая дрожь.

Дверь кабинета была приоткрыта, из щели тянулась полоска света, а изнутри доносились приглушённые голоса — кто-то смеялся, кто-то перешёптывался. Макс глубоко вдохнул и, почувствовав легкое подталкивание в спину, шагнул внутрь.

— Фух, успели, — выдохнула Лили с явным облегчением, будто тяжёлый груз свалился с плеч. Она опустила их, словно наконец позволила себе расслабиться, и бросила на Макса короткий взгляд: мол, первый рубеж пройден.

Они вошли в класс, где уже собрались все ученики. Свободными оставались лишь несколько последних парт в самом конце комнаты — будто специально отведённые для тех, кто всегда оказывается чуть в стороне от общего круга. На удивление, в классе царила тишина, обычно несвойственная таким моментам. Но сейчас ребята, будто предчувствуя что-то важное, тихо переговаривались между собой, понизив голоса до шёпота, и в этом приглушённом шуме чувствовалось напряжение — словно все ждали, как развернутся события.

Кто-то остался равнодушен к их появлению: один парень, сидевший у окна, продолжал листать что-то в телефоне, будто ничего не происходило, а девочка в первом ряду даже не подняла головы от тетради, но многие обернулись, чтобы рассмотреть новых учеников – Макса и Лили. В их взглядах читалось любопытство, смешанное с легким пренебрежением. Они оценивающе осмотрели их с ног до головы, но промолчали, словно взвешивая, стоит ли тратить слова на этих новичков.

Макс почувствовал, как внутри него закипает смесь неловкости и вызова. Этот оценивающий взгляд толпы, словно сканером, прошелся по нему, выхватывая каждую деталь: Старые джинсы, поношенные кроссовки, чуть взъерошенные волосы. Он невольно поправил лямку рюкзака, будто пытаясь спрятаться за ним от этих пристальных глаз, и на секунду замер, не решаясь сделать следующий шаг. Ему казалось, что все в классе слышат, как громко стучит его сердце, и это делало его ещё более заметным. Лили держалась чуть увереннее, но мальчик видел, как дрожат ее руки.

Они прошли к свободным партам, ощущая на себе тяжесть взглядов. Каждый шаг отдавался гулким эхом в этой звенящей тишине и Максу казалось, что даже скрип его кроссовок звучит слишком громко, слишком неправильно. Садясь, он украдкой оглянулся, стараясь не делать это слишком заметно, чтобы никто не подумал, будто он ищет чьего-то одобрения. И в одном из взглядов, среди всей этой настороженности и безразличия, он заметил нечто иное — тень сочувствия, проблеск понимания. Это был взгляд мальчика в середине класса: он не пялился, не ухмылялся, просто посмотрел на Макса чуть дольше остальных, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — будто он сам, когда-то стоял на этом месте, чувствуя себя чужим. В этом взгляде не было ни насмешки, ни высокомерия — только тихое «я знаю, каково это». И от этого короткого, почти незаметного контакта внутри у Макса что-то чуть-чуть расслабилось. Может быть, не все здесь были чужими? Может быть, где-то среди этих настороженных лиц прятались те, кто однажды станет друзьями?

Лили тихонько вздохнула, придвигаясь ближе. Она видела, как ее друг нервничает.

— Всё будет хорошо. Не обращай внимания, привыкнут, — прошептала она, и в её голосе звучала такая нежность и поддержка, что слова будто обволакивали, как тёплый плед в холодный вечер. Она слегка коснулась его локтя — совсем на мгновение, но этого хватило.

Мальчик почувствовал, как ее тепло медленно разливается по его телу, изгоняя холод неуверенности. Плечо Лили стало для него чемто вроде якоря в этом штормящем море чужих взглядов. В этот момент он вдруг ясно понял: он не один. Есть человек, который разделит с ним этот новый, пугающий мир.

В ту же секунду раздался резкий, пронзительный звонок — такой, какой бывает только в школе: громкий, властный, не терпящий возражений. Дети мгновенно вскочили со своих мест, стулья с грохотом отодвинулись, в воздухе повисло то самое короткое, лихорадочное оживление, которое всегда накрывает класс перед началом урока. Кто-то торопливо закидывал вещи в рюкзак, кто-то перебрасывался последними фразами, кто-то поправлял одежду, будто пытаясь за эти несколько секунд стать чуть увереннее. И вот в класс вошла учительница — высокая, стройная женщина с короткой, аккуратно уложенной стрижкой, в которой серебрились тонкие нити седины. На вид ей было около шестидесяти, не меньше, и в её осанке чувствовалась та спокойная уверенность, которая приходит с годами и опытом. На ней был тёмно-синий пиджак, строгий, но не суровый, а на шее — тонкая нитка жемчуга, придававшая её облику едва уловимую мягкость.

— Здравствуйте, дети, садитесь, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. В нём звучала привычная строгость, которую вырабатывают за долгие годы преподавания, но в глубине её глаз таилась тёплая искорка доброты — та самая, которая даёт понять: она строга не из вредности, а потому что хочет, чтобы всё шло как надо.

Она обвела класс спокойным взглядом, будто проверяя, все ли на месте, все ли готовы к уроку, и затем её взгляд остановился на Максе и Лили.

— У нас двое новеньких ребят. «Давайте поприветствуем их», —сказала она мягко, но достаточно громко, чтобы услышали все.

Ребята, ощущая неловкость, поднялись со своих мест. Стулья чуть скрипнули, кто-то неловко переступил с ноги на ногу, а в классе повисла та самая звенящая тишина, когда все одновременно хотят и посмотреть, и сделать вид, что не смотрят.

— Здравствуйте! — с энтузиазмом отозвалась Лили, расправив плечи и будто пытаясь вложить в этот привет весь свой запас уверенности. — Меня зовут Лили, мы с семьёй переехали из Сан Диего.

Её голос прозвучал чуть громче, чем нужно, и по классу прокатился тихий шёпот: кто-то хмыкнул, кто-то наклонился к соседу, чтобы что-то прошептать. Макс краем глаза заметил, как один парень в третьем ряду закатил глаза, а девочка рядом с ним тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью.

— Здравствуйте, — робко начал мальчик, чувствуя, как слова застревают в горле и выходят какими-то сухими и чужими. — Меня зовут Макс. Мы переехали из Сиэтла. Папа получил здесь работу, и теперь я буду учиться с вами.

Он старался смотреть прямо, на учительницу, чтобы не встречаться взглядом с одноклассниками, но всё равно ловил на себе эти быстрые, оценивающие взгляды — будто его проверяли на прочность. Ему казалось, что все видят, как дрожат его пальцы, как он нервно сжимает и разжимает их, пытаясь унять дрожь.

— Рады знакомству, Лили и Макс. Садитесь, пожалуйста, — спокойно и доброжелательно произнесла учительница, чуть склонив голову. Её голос мягко рассеял напряжение, и ребята медленно опустились на свои места, будто только сейчас разрешили себе снова дышать.

Одноклассники ещё несколько секунд продолжали окидывать новеньких оценивающими взглядами, а потом, один за другим, стали отворачиваться: кто-то достал телефон и сделал вид, что проверяет сообщения, кто-то принялся перебирать ручки в пенале, кто-то снова уткнулся в учебник. В этом движении было что-то почти облегчённое: знакомство состоялось, можно было вернуться к привычному распорядку.

Учительница подошла к доске и начала писать дату и тему урока чёткими, уверенными движениями. Мелок поскрипывал, оставляя на тёмно-зелёной поверхности белые полосы, и этот привычный звук постепенно возвращал класс к будничной рутине.

Макс и Лили переглянулись — в этом коротком взгляде уместилось сразу всё: и «ну вот, пережили», и «что дальше?», и тихое «я рядом». Они открыли тетради, достали ручки и принялись старательно переписывать вслед за учительницей, выводя буквы чуть крупнее обычного, будто хотели, чтобы эти ровные строчки стали для них опорой. Макс старался сосредоточиться на словах, но краем глаза всё равно замечал, как сосед по ряду что-то шепчет, как кто-то тихо посмеивается, и от этого ему хотелось писать ещё старательнее, чтобы доказать хотя бы самому себе, что он может быть таким же, как все.

Казалось, урок тянется бесконечно долго. Минуты ползли медленно, как будто кто-то нарочно замедлил время. Каждый скрип стула, каждый шорох тетради, каждый тихий смешок отдавались в голове Макса особенно громко, и он всё сильнее вжимал плечи, стараясь стать незаметнее.

Наконец прозвенел звонок — резкий, долгожданный, словно освобождающий. После того как учительница отпустила класс, все начали собираться. В классе снова поднялся привычный гул, и напряжение, висевшее в воздухе всё это время, понемногу начало рассеиваться.

— Кажется, мы не всем здесь нравимся, — прошептал Макс Лили на ухо, незаметно указывая взглядом на одноклассников: на ту самую девочку, которая всё ещё поглядывала на них с лёгким пренебрежением, и на парня, который демонстративно отвернулся, будто не хотел даже случайно встретиться с ними глазами.