Мажор и деревенская красавица

Вера Рудецкая

Мажор и деревенская красавица

Глава 1

Примета проста: если на гравийку залетает машина дороже нашего дома — жди проблем.

Из окна выдачи доносится мат, и я понимаю — Палыч тоже заметил. Дачники занимают первую строчку в его рейтинге «Люди, которых я не заслужил»: требуют меню, которого нет, просят лёд в квас, жрут за пятерых и уходят, не оставив ни рубля сверху.

Это его версия.

Моя — хуже.

Сначала я их почти не замечаю.

Тащу поднос к четвёртому столику под навес — три шашлыка на пластиковых тарелках, картошка фри, чебурек, от которого фартук уже весь в масле, и два стакана кваса с подтаявшим льдом.

Кафе «У Палыча» — место без претензий. Навес из выгоревшего тента. Пластиковые стулья. Меню от руки на картонке, прилепленной скотчем к стойке.

Через пару недель я войду в ритм. Буду носить по два подноса разом, протирать столы, выдавать сдачу и улыбаться одновременно. Но я начала только в пятницу.

Воздух пахнет раскалённым фритюром и пылью с трассы, а до конца смены — минут пять.

Мыслями я уже у реки.

Поэтому не смотрю, кто подъехал, пока не слышу свист.

Оборачиваюсь.

Чёрный внедорожник стоит наискосок, заняв два места на гравийной площадке. За рулём — парень в солнечных очках, сдвинутых на лоб. Стекло опущено, локоть наружу. Ухмылка — будто парковка кафе принадлежит лично ему. Ещё двое вываливаются с заднего сиденья. Из открытых дверей бьёт бас. Тонировка. Московские номера, ещё и не простые.

Этих парней я раньше не видела.

Стягиваю кепку с логотипом кафе и запихиваю в карман фартука.

— Малышка! — кричит тот, что за рулём, через всю площадку. — Нам бы поесть по-быстрому!

— Встаньте в очередь.

Двое других гогочут. Один бьёт ладонью по капоту — звук разносится по улице.

— У-у-у! Сурово тут!

Я не реагирую. Ставлю поднос. Раскладываю салфетки. Добавляю пакетики соуса из кармана фартука, улыбаюсь посетителям четвёртого столика — семья, двое детей, нормальные люди — и разворачиваюсь к стене кафе, где за отдельным столиком сидит Миша.

Картошка фри. Кетчуп. Ритуал.

Каждая палочка — ровно одно окунание. Держит двумя пальцами, макает на сантиметр. Жуёт. Берёт следующую. Футболка с Человеком-пауком заляпана по подолу, кеды болтаются над землёй, потому что ноги до асфальта не достают.

Восемь лет. Мой брат.

— Макар, вылезай уже! — орёт тот, что бил по капоту, в сторону машины. — Оцени заведение! Батя тебя в правильное место сослал!

Смех. Довольно наглый.

Четвёртый парень выбирается из внедорожника.

До этого его загораживал широкоплечий. Теперь — нет.

Выше остальных на полголовы. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят тут. Футболка, в которой можно пойти разве что в московский ресторан. Кроссовки — белые. На гравийной площадке придорожного кафе.

Его взгляд находит мой. Находит — и остаётся.

Секунда.

Жара гудит. Фура проносится по трассе, обдавая парковку горячим ветром. Гравий хрустит под белыми подошвами. Он идёт к стойке, но смотрит — на меня.

— Это и есть легендарное Заречье? — спрашивает, не обращаясь ни к кому конкретно. Голос спокойный, негромкий. На фоне гогота остальных — почти нормальный. Почти.

— Это кафе «У Палыча», — отвечаю. — Заречье — дальше по дороге. Там указатель, не промахнётесь.

Один из его друзей — коренастый, загорелый, в шортах с лампасами — подходит к стойке и стучит по ней ладонью.

— Босс, а есть что-нибудь... нормальное? Ну, в смысле... — он водит пальцем по картонке с меню и пытается состроить глубокомысленное лицо. — Не шашлык.

— Чебурек, — говорю. — Картошка. Квас. Всё нормальное.

— А суши? — спрашивает третий, и все трое ржут.

— Дарь! — рявкает Палыч из окна выдачи, не поднимая головы от мангала. — Там ещё соус просили!

Высокий чуть поворачивает голову. Я вижу, как его губы беззвучно повторяют — «Дарь». Очень хочется треснуть по затылку.

— Так это на всё лето, Макар? — коренастый разваливается на пластиковом стуле, который жалобно трещит. — Батя реально тебя в бабкин дом загнал? Руками работать?

Высокий не отвечает. Садится. Вытягивает ноги. Оглядывает кафе — навес, тент, пластик, картонное меню — с выражением человека, которому показали номер в отеле и сказали, что это люкс.

— До конца августа, — говорит наконец. — Дом восстановлю — получу тачку. Не восстановлю — буду ездить на твоей.

Подмигивает коренастому.

— Жёстко, — качает головой загорелый.

— Это батя.

Я слышу всё. Стою с подносом в трёх метрах, протираю стол, который уже чистый, и слышу каждое слово.

Сама не знаю зачем слушаю.

Понимаю, что один из этих московских мальчиков проведёт лето здесь. В Заречье. Вероятно, не за рекой, в коттеджном посёлке с бассейнами и кирпичными заборами, а здесь. На нашей стороне.

— Слышь, красавица! — коренастый щёлкает пальцами в мою сторону. — Четыре шашлыка, картошку и... у вас пиво есть?

— Разливное. Тёмное и светлое.

— Четыре светлого.

— Четыре шашлыка — двадцать минут. Пиво сейчас принесу.

Иду к стойке. Разливаю пиво. Руки работают на автомате — стакан, кран, пена, стакан, кран, пена — а в голове крутится одно.

Они мне не нравятся.

Когда несу поднос к их столику, Высокий снова поднимает глаза. Остальные трепятся, ржут, толкают друг друга локтями. Он — нет. Смотрит, как я ставлю стаканы. Коренастый тянется к пиву, задевает мою руку. Я отдёргиваю.

— Ого, — говорит коренастый. — Кусается.

— Не кусаюсь. Просто не люблю, когда трогают.

Высокий берёт стакан. Делает глоток. Смотрит поверх края — на меня. Потом — на Мишу за соседним столиком.

— Братишка? — спрашивает.

Почему-то меня это особенно злит.

— Не твоё дело.

Он чуть поднимает брови. Хмыкает. Отводит взгляд.

— Ладно, — говорит. — Понял.

Но уголок губ дёргается. Не ухмылка — что-то другое.

***

— Поехали домой.

Миша выдёргивает ладонь.

— Мороженое хочу, — говорит он и показывает на картонку с нарисованным рожком.

— Купим по дороге.

Снова беру его за руку, и мы идём к велику. Он стоит за кафе, между ящиками из-под помидоров и мусорным баком.

Миша бурчит, но идёт. Восемь лет, а различает мои интонации точнее любого взрослого. Тон Даши-обычной можно игнорировать. Тон Даши-старшей — нет.

Не оборачиваюсь.

Подхватываю велик от забора. Миша забирается на багажник, цепляется за футболку. Пальцы липкие от картошки.

Цепь щёлкает. Педаль проворачивается вхолостую. Щёлкает.

Со второй попытки — схватывает.

Встаю на педали. Велик стонет подо мной, руль вихляет. Колёса прокручиваются по гравию, выбрасывая мелкие камни. Облако рыжей пыли поднимается позади.

Вылетаю на грунтовку. Трасса тянется правее — асфальт блестит от жары, воздух гудит. Звук доходит до самых костей. А подо мной — сухая колея, полынь по обочинам, кузнечики врассыпную.

Через два километра — торможу. Миша соскакивает. Велик валится в траву. Сажусь прямо на землю. Колени к груди. Лоб вниз.

Дышу.

Миша присаживается на корточки. Карие глаза, серьёзные. Заглядывает снизу вверх. Потом решает, что ничего интересного, пинает камни.

Ему хорошо. Мне — нет. Ещё год.

Один год — и выпускной. Документы в Нижний. Или в Казань. Куда угодно, где можно учиться.

Вдох.

Ветер тянет с реки. Тёплый, густой, с привкусом ила и мокрого песка. Волги отсюда не видно — только ивы за обочиной и камыш стеной — но она рядом. Чувствуется.

Ради этого сюда и едут. Каждое лето — одна и та же волна. Внедорожники, прицепы с катерами, коттеджный посёлок на холме, где за забором — мангалы из кирпича и бассейны. Ради воздуха. Берега. Тишины, которую сами же давят музыкой и рёвом моторов.

Мы стоим напротив указателя. Жестяной, на ржавом столбе. Буквы когда-то были синими. Теперь серые, будто Заречье само стесняется своего имени.

«Заречье — жемчужина района».

Ниже — маркером, корявым почерком: «Ага, щас».

И ещё ниже, другой рукой: «Верните автобус!!!»

Указатель стоит здесь с тех пор, как я научилась читать. Краска сошла, жесть проржавела, но он держится.

Жемчужина.

Место, где я провела каждый день жизни. Стрёкот в траве. Далёкий лай. Полынь, нагретая до горечи. Столб с покосившейся табличкой.

И одна мысль — ясная, как указатель на выезде. Поступить.

Но сначала — пережить лето и выпускной год.

Глава 2

— У него пачутьё, — говорит Миша серьёзно. — Когда опасно — сразу знает. И маску не снимает. Никогда-никогда.

— Паучье чутьё, — поправляю.

— Ага. И маску — никогда.

— Иногда снимает.

Миша поднимает голову от альбома. Смотрит на меня так, будто я сказала, что земля плоская.

— Нет.

Возвращается к рисунку. Красный фломастер скрипит по бумаге — костюм, паутина, глаза-линзы. Рядом раскрыт комикс. Солнце ползёт по кухонному полу, подсвечивает листы. Миша лежит на животе, болтает ногами в воздухе. Футболка с Человеком-пауком задралась на спине.

— Тут неопасно, — добавляет он, не отрываясь. — Так что нормально.

Я валяюсь на диване. Утром — логопед в райцентре, дорога по кочкам в обе стороны, и сейчас из меня выжали всё. Полуденный ступор. Мухи гудят за окном. Пахнет нагретым деревом и укропом с огорода.

Тётя Света вернётся к четырём — ЕГЭ, дежурство на пункте в соседней деревне. Двенадцать километров туда и обратно. Июнь. Миша уже на каникулах, а у неё — экзамены до конца месяца. Литераторов всегда впрягают. А Мишу оставить не с кем. Больше у нас вообще никого нет.

— Классный рисунок. Мне нравятся звёзды на фоне.

Сутки прошли со встречи «У Палыча», а я до сих пор прокручиваю.

Надо было не разговаривать с ним.

Вообще не смотреть. Но я смотрела.

Паучье чутьё. Моё орало на всю деревню. А я не послушала — стояла, смотрела. Белые кроссовки. Взгляд — прямой. И я забыла, как дышать.

А он ещё будет здесь всё лето. На нашей стороне реки. В том старом доме напротив нашего. И эта мысль уже сутки не даёт покоя.

Часа через полтора хлопает сетчатая дверь — и в кухню вваливается Алина. Щёки красные, волосы собраны кое-как, на плече — холщовая сумка с торчащим батоном. Барон — старый, полуслепой, неопределённой породы, бывший чей-то, теперь наш — поднимает голову с пола, принюхивается и валится обратно. Язык на пол.

Алина двигает ему миску с водой ногой, второй рукой уже открывая холодильник. Достаёт холодный квас из пластиковой бутылки. Пьёт прямо из горла. Длинный глоток, второй.

— Слышала новость? — спрашивает она, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Подскакиваю. Диван издаёт предсмертный стон. Не слышала. Утром — логопед, обратно по кочкам, и с тех пор я лежу лицом в подушку.

— Аккуратней! — Алина машет рукой. — Не свались.

Миша, не отрываясь от рисунка, хрюкает смехом.

— Дом Анны Павловны уже не пустой.

Анна Павловна. Помню. Прямая спина. Острый язык. Когда мы с Алиной были маленькие, Анна Павловна выносила нам чай с вареньем и позволяла качаться в гамаке на веранде, пока тётя Света пылесосила.

Три года как умерла. Долгожительница. Дом с тех пор стоит тёмный. Ставни закрыты, калитка на проволоке. Сирень разрослась до крыши.

Вот только теперь там тот мажор.

— Правнук приехал. На всё лето. Один.

— Тот, из Москвы? Знаю.

— Интересно. Но не суть. Короче, там такие бабки у его отца. — Алина крутит пальцем. — Тётя Зина рассказала. Ему нужен человек — дом в порядок привести, готовить, следить, чтоб не развалилось всё окончательно. Платит втрое больше, чем твой Палыч.

Работа на дачника. Но через дорогу. Даже велик не нужен. А деньги очень нужны.

У Палыча я каждое лето с пятнадцати. Шашлык, чебуреки, квас, сдача, подносы. Смена бы не помешала. Тем более, если вечера свободны — можно помогать Алине с заказами на выпечку.

— Какие часы? — спрашиваю.

— В том и суть. С девяти до четырёх. Завтрак, обед, уборка, посадки, приготовить ужин — и свободна. Тётя Зина говорит, он с понедельника хочет.

Кусаю губы. Не хочу с ним связываться, но деньги…

— Один, говоришь? Без семьи?

Алина дёргает плечом. Вверх. Вниз.

— Один. Большой пустой дом на одного человека. Единственное условие — не говорить родителям, что всё это сделала ты. Когда приедут. Типа он сам.

Морщусь. Вот придурок. Ещё и врун.

— Даже дом прабабушкин в порядок привести не сам не может?

— Чужая семья — потёмки, — говорит Алина.

Знаю. Наизусть.

Миша переполз к Барону и пытается спародировать его храп.

— Вечера все свободны? — спрашиваю, будто это принципиально. Будто у меня бурная личная жизнь и парень.

— Каждый, — подтверждает Алина. И, к её чести, не спрашивает: «А тебе зачем?»

Каждый вечер. У Палыча я всегда закрываю смены, от которых все бегут, — пятницу и субботу до полуночи. Если вечера свободны — нормальное лето. Костёр на берегу. Купание на закате. Алина, Лёха. Тишина без внедорожников и тонированных стёкол.

— Согласна.

Это работа на дачника. Но на одно лето. На один дом. И я заработаю денег.

Алина уходит — заказ на утро, три торта. На крыльце оборачивается.

— Палычу сама скажешь? Или мне?

— Сама. Завтра.

Она кивает и исчезает за калиткой. Через минуту на крыльце грохочет, и в кухню вваливается дед Матвей.

На плече — мешок. Мокрый. Тяжёлый. От мешка тянет рекой, илом. Дед сдвигает со стола Мишину бейсболку и вываливает в раковину рыбу. Три судака, лещ и что-то длинное, усатое.

— Сом, — объявляет он, проводя ладонью по усам — своим, не сомовьим. — На четыре кило потянет. Этих — на уху.

— Дедуль. Куда нам столько?

Дед Матвей — не дед нам. Не по крови. Сосед через два дома. Но рыба у нас в холодильнике — его. Дрова на зиму — его. Забор, который не падает — его руки. Заречье шепчется давно: был влюблён в бабушку. Всю жизнь. Она вышла за другого, родила двоих — маму и тётю Свету — и умерла рано. Дед Матвей так и не женился. И теперь вот нам помогает. А мы ему — полы помыть, пирогом угостить, да истории послушать. У деда их на три жизни. Половина — враньё. Но красивое.

Дед косится на пачку доширака на столе. Качает головой.

— Мой дед дожил до девяноста шести. Не на лапше из пакета.

— Дед Кузьма дожил до девяноста шести, потому что самогон — природный консервант, — заранее говорю то, что он только собирается сказать.

Дед бурчит, уходит домой.

Миша устраивается у меня под боком, прижимая к себе плюшевого кота. Подарок деда Матвея — на двухлетие. С тех пор кот — главный. Зовут Клещ. Почему — никто не помнит. Даже Миша.

Выхожу на крыльцо.

Через дорогу — дом Анны Павловны, серый, с провисшей крышей. Дальше — Алинин, зелёный, со ставнями, которые не закрываются. За крышами, если прищуриться, — блеск воды. Закат тянет по реке рыжую ленту.

Сажусь на ступеньку. Локти назад, лицо в небо. Закрываю глаза.

Вечер пахнет рекой и остывающей пылью. Где-то за огородами — костёр.

Дом напротив — тёмный. Ставни закрыты. Тихо.

Но у меня такое ощущение, будто за мной наблюдают.

Утром к нему пойду.

***

Утро начинается с Барона. Мокрый нос в щёку, тяжёлое дыхание, запах — лучше не думать какой. Отталкиваю. Он возвращается. Отталкиваю. Возвращается. На третий раз сдаюсь.

Шесть утра. Свет уже резкий, жёлтый — бьёт через занавеску. Миша спит калачиком, прижав к себе Клеща. Тётя Света — давно на ногах: из кухни тянет кофе и радио.

Выхожу босиком. Половицы тёплые.

Тётя Света уже на крыльце. Кружка, взгляд через дорогу. Вчера вечером ставни были закрыты. Сейчас — одна распахнута. На крыльце — спортивная сумка, чёрная, дорогая.

— Доброе утро, — говорю. Сажусь рядом.

Тётя Света молча кивает на дом напротив.

— Пойдёшь? Деньги хорошие.

— Конечно. — Смотрю на обрезанные шорты, майку с пятном. — Так?

Бегу в дом. Возвращаюсь с тушью. Крашу ресницы, проверяя отражение в тётиной ложке.

— Не нужно тебе это, — говорит тётя Света в миллионный раз, но ложку держит ровно.

Через три минуты обуваю шлёпанцы, когда из-за забора появляется дед Матвей. Волосы — во все стороны. В руках — пакет. Из пакета торчит сомовий хвост.

— Дашка! Отнеси. Мальчишка приехал один — чем он там питается? Скажи — от Матвея. Аня бы так хотела.

Смотрю на пакет. На хвост. Не шевелится.

— Дед. Это почти собеседование. Я не могу прийти с рыбой.

— Аня обожала уху. Всегда просила. Может, и этот любит.

— Это далеко от ухи.

Отступаю на шаг.

— Почистишь, сваришь, бульон отнесёшь, — командует дед и суёт пакет мне в руки.

Он постарел.

Раньше казался несгибаемым, из тех мужиков, что держат мир на месте одним фактом существования. Сейчас лицо тяжелее. Глаза — мягче. И отказать этим глазам я не умею.

Пакет в руку. Шлёпанцы — на ноги. Крыльцо — вниз. Калитка — скрип.

Восемь утра, а солнце уже жарит. Воздух густой — трава, речная тина, шиповник за заборами. Роса ещё блестит, но через час высохнет. Всё, что у нас есть. Шиповник, ивы, пыльная дорога и река. По одну сторону — мы. Огороды, покосившиеся крыши, бельё на верёвках. По другую, за рекой, на холме — их коттеджи. Кирпичные заборы, камеры, подстриженные газоны.

Тридцать домов в деревенской части — жилых круглый год. Остальные — дачи. Оживают в мае, вымирают в октябре. Зимой мы хозяева. Летом — как придётся.

Через дорогу. Три шага. Калитка на проволоке. Сирень, разросшаяся до крыши, царапает плечо. Тропинка к крыльцу заросла лебедой. Дом старый, довоенный, с верандой и спуском к воде.

Анна Павловна была из другого времени. Из того, где дачники приезжали с книгами, а не с катерами. Варили варенье, ходили за грибами, знали соседей по имени. Задолго до коттеджей и тонированных стёкол.

Сорока на перилах крыльца косится на меня, перебирает лапами.

— Тихо, — говорю ей. — Мне тоже не нравится.

Останавливаюсь.

Глава 3

Мёртвый сом — не лучший аргумент на собеседовании.

Стою у калитки. Пакет в руке, хвост наружу. Тянет илом и речной тиной. Пришла устраиваться на работу — с рыбой. Если это не вся моя жизнь в одном кадре, то я не знаю, что такое метафора.

Калитка на проволоке. Только проволока свежая, блестит. Кто-то уже менял. Продираюсь боком. Ветка сирени цепляет волосы.

— Ай!

Больно.

Отлично. Причёска готова.

И тут голос тёти Зины. Через забор, из-за смородиновых кустов.

— Ставни-то открой полностью, парень! Аня первым делом утром открывала — проветрить! И крапиву у крыльца выдери, а то по колено вымахала!

Осматриваюсь. Парень стоит на крыльце. Спиной ко мне. Футболка — вчерашняя. Или из той же серии: дорогая, здесь бесполезная. На спине — пятно, похожее на грязь. В руке — щеколда от ставни. Вертит, рассматривает. Будто ему показали инопланетный артефакт и попросили объяснить назначение.

— Слышишь, что говорю? — напирает тётя Зина. — Сначала ставни. Потом двор. И крышу проверь — конёк просел ещё при Ане!

— Да слышу, — говорит парень. Голос слегка раздражённый.

— Спасибо скажешь, когда крыша не потечёт, — фыркает тётя Зина.

Он поворачивает голову. Видит меня. Пакет. Хвост.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Я — снизу, от тропинки, в шлёпанцах и с сомом. Он — сверху, с крыльца, со щеколдой в руке. Солнце бьёт ему в спину, лицо в тени, но я вижу — узнал.

— Дарь, — говорит.

Запомнил. Палыч крикнул вчера через всё кафе — и пожалуйста, прилипло.

— Даша, — поправляю.

— Даша, — повторяет. — Мне больше нравится Дарь.

Челюсть сжимается сама. Дышу. Я пришла на собеседование — не на войну. Выдохнуть. Улыбнуться. Не убивать. Пока.

— Я — Макар, — добавляет парень.

— Я из дома через дорогу. — Показываю за плечо. — И… дед Матвей просил передать.

Протягиваю пакет. Хвост качается маятником. Макар смотрит на сома с выражением человека, которому вручили гранату и забыли объяснить, где чека.

— Сом, — уточняю. — Четыре кило. Дед Матвей говорит — Анна Павловна любила уху. Может, и тебе понравится.

— Я не… — Замолкает. Берёт пакет. Заглядывает. — Это целая рыба.

— Обычно они целые.

Тётя Зина за забором крякает — то ли смех, то ли кашель.

Макар берёт пакет и ставит его на крыльцо. Вытирает ладонь о бедро — жест быстрый, бессознательный. Замечаю и отвожу глаза.

— Ты из-за рыбы пришла? — спрашивает.

Ладно. Переходим к главному.

— Из-за работы. Рыба — бонус от деда Матвея.

Спускается с крыльца. Две ступеньки — и мы на одном уровне. Формально. Он выше почти на голову. Вчера я плохо рассмотрела. Теперь расстояния нет. Полметра заросшей тропинки — и приходится задирать подбородок.

Футболка мятая, вырез растянут. Загар неровный, городской — по линии ворота. И запах. Парфюм. В восемь утра. На крыльце, которое проседает под ногами.

Идиот.

— Мне сказали, — говорю. — нужен человек. Готовить, убирать, привести дом в порядок. С девяти до четырёх.

— Рассказали, — повторяет. Оглядывается на забор, откуда торчит макушка в косынке. —

— Условия, — говорю. Стоять и болтать некогда. — Часы, деньги, обязанности.

Макар прислоняется к столбу крыльца. Столб трещит. Он выпрямляется.

— С девяти до четырёх. Завтрак, обед, уборка. Если умеешь чинить — чинишь. Если нет — находишь того, кто умеет. Ужин оставить в холодильнике. Вечер свободен. — Пауза. — Пять тысяч в день. Наличными. Продукты и материалы, конечно, за мой счёт.

Пять тысяч. Это больше, чем я рассчитывала. У Палыча за смену — тысяча. С чаевыми — полторы, если повезёт.

Держу лицо. Ему не обязательно знать, как сильно мне нужны деньги.

— Одно условие, — добавляет Макар. — Когда приедут родители — они не должны узнать, что мне кто-то помогал. Дом, двор, огород. Всё — моими руками.

Это мы уже слышали.

— Зачем тебе это? — вырывается раньше, чем успеваю прикусить язык.

Макар смотрит прямо. Без ухмылки.

— Восстановлю дом и сад к сентябрю — получу машину от бати. Не восстановлю — год без колёс. Так что сама понимаешь.

Понимаю. Но как далеко от меня всё, что он говорит.

Точно идиот.

Тётя Зина снова подаёт голос:

— Дашка! Ты ему про малину! Половину сада захватила, Аня жаловалась ещё при жизни.

— Спасибо, тёть Зин! — кричу через забор.

Макар чуть поднимает бровь.

— Она всегда так?

— Она сегодня добрая.

Тень усмешки — мелькнула и пропала. Как солнечный блик на воде.

Осматриваю дом — по привычке, как тётя Света изучает контрольные. Крыльцо просело слева. Перила шатаются. Доски веранды вспучились от влаги. Краска — там, где когда-то была — сошла до серого дерева. Водосток оторван, висит на одном гвозде. Наличники потрескались. Труба на крыше — чёрная от сажи.

Работы — на всё лето. Минимум. И не мне одной.

— Огород? — спрашиваю. — Что ты хочешь с огородом? — Киваю за дом. — Там лебеда по пояс.

— Лебеда — это…

— Сорняк. Нужно выдрать, перекопать и…

Замолкаю. Он ближе, чем секунду назад. Или это я шагнула. Полметра — и парфюм бьёт в нос уже в полную силу, мешается с пылью от крыльца. Пульс стучит в запястьях. Громко. Надеюсь, он не слышит.

Сглатываю.

— Посадить что-нибудь, — говорит он. Тоже сглатывает. — Должно выглядеть убедительно.

— Прохвост малолетний! — кричит тётя Зина из-за забора.

Макар даже не вздрагивает. Смотрит на меня.

— Значит, ты знаешь, как всё это делается.

— Я тут живу. Всю жизнь.

— А я — нет.

— В курсе. — Отступаю на шаг. Так легче думать. — Завтра. С девяти. Я готова работать. Ты как?

— Беру.

Разворачиваюсь. Три шага по тропинке. Сирень цепляет плечо на обратном пути — ещё злее, чем по дороге сюда.

— Дарь.

Останавливаюсь. Оборачиваюсь.

— Даша.

— Этого… — показывает на сома в пакете. Лицо серьёзное. — Почистишь?

— Это ещё не работа. Справишься сам. Нож, доска, вода. Чешую от хвоста к голове. Потроха вынуть. Порезать. Голову оставить — на бульон.

— А если…

— Найди видео в интернете.

Пауза. Он смотрит на сома. Сом смотрит в вечность.

— Три тысячи, — вздыхает. — Почистить и приготовить. На сегодня — всё.

— Вернусь через полчаса.

Выхожу за калитку. Грунтовка. Тридцать метров. Наше крыльцо. Тётя Света с кружкой — смотрит поверх пара, брови подняты.

Сажусь рядом. Колени к груди.

— Ну? — спрашивает.

— Пять тысяч в день.

Тётя Света медленно опускает кружку.

— С завтрашнего дня. Завтрак, обед, уборка. Огород, ремонт. Вечера мои.

— Рыбу отдала?

— Отдала. Но надо ещё приготовить.

— И?

— Скоро пойду.

Молчит. Делает глоток.