Человек, которого не было

- Вы понимаете, какая это редкость? - Завьялов даже оживился, как оживляются мастера, показывая удачную работу. - Обычно хоть что-нибудь да не сходится. Алиби, свидетель, путаница со временем, вещь не та. Здесь сходится всё. Я двадцать лет работаю, у меня таких дел три. И во всех трёх, заметьте, обвиняемый в итоге признался. Потому что когда человеку кладут на стол всё, он перестаёт упираться. Это не давление, Дмитрий Андреевич. Это арифметика.

Я спросил, что он говорит о провалах в памяти. Завьялов не рассердился - он именно что устал.

- Он это и мне говорил. На первом допросе. Я его тогда спросил прямо: вы отрицаете, что заходили в магазин? Он говорит: я этого не помню. Не «не заходил», понимаете разницу? А «не помню». Это позиция, Дмитрий Андреевич, это тактика защиты, так работают с адвокатом. А потом он неделю сидел и думал - и придумал себе целую историю. Сестра его, кстати, тоже придумала, вы уж не обижайтесь. Родственники всегда придумывают, это не от злости, это от любви: человек же не может просто взять и украсть, значит, его заставили, значит, он был не в себе.

- Он и до этого, по словам сестры...

- Сестра его приходила, - перебил Завьялов, и тут впервые за разговор в голосе прорезалось что-то живое, даже досадливое. - Приходила четыре раза. Первый - с бумагами. Второй - с валерьянкой. Третий - с рассказом про то, что брат у неё с детства «не свой бывает», про бабушку, которая в нём говорила. Я её выслушал. Двадцать минут. Выпил с ней чаю, потому что она плакала. А потом сказал: Вера Валентиновна, идите к психиатру. Не потому что вы больная. Потому что вашему брату нужен врач, а не следователь, а мне нужен ответ на один вопрос: он брал или не брал. Вот и всё. Она потом на вас в газету и написала, я знаю. Она на меня обижена. Она думает, я её не слушал.

Он помолчал и добавил тише:

- Я слушал. У меня тоже брат был. Умер в девяносто четвёртом. Так что я её слушал, Дмитрий Андреевич, - я просто не могу в постановление вписать бабушку.

Вот тут я, признаюсь, почувствовал к нему уважение - короткое, неудобное, из тех, которые потом мешают писать. Завьялов не был злодеем. Он был хорошим ремесленником, у которого в руках оказалась деталь не его профиля. Он честно пытался её обточить под свой чертёж, и когда деталь не точилась, он списал её в брак - без злости, с чистой совестью.

Я спросил про признание. Про то, о чём писала Вера: «признавайте вину, дадут меньше».

Завьялов пожал плечами.

- Это закон, а не моя прихоть. Особый порядок - треть от верхнего предела, а в его случае, с характеристикой, с церковью этой, с первой судимостью - реально года два-два с половиной. А если упираться и дойти до суда да получить по полной - там другой разговор. Я ему это объяснил. Не раз. Он вежливо слушает, кивает, извиняется, что «создаёт столько работы», и говорит: не могу. - Завьялов впервые за разговор усмехнулся. - Вы знаете, что он мне ответил, когда я его в последний раз спросил? Он сказал: Аркадий Викторович, если я признаюсь, то получится, что я это сделал. А я этого не делал. И я не знаю, как это объяснить.

Следователь выключил наконец чайник, сел, сложил руки на папке - и сказал то, что я потом вспоминал чаще всего, потому что в этой фразе, как в капле, сидело всё дело, только никто не посмотрел на неё под нужным углом:

- Вот и я не знаю, Дмитрий Андреевич. Двадцать лет не знаю. У меня в кабинете сидит человек, у которого на руках кровь от витрины, в кармане стекло, в сарае товар на два миллиона, - и он смотрит мне в глаза и спрашивает, не случилось ли чего с сестрой, пока его везли. Я таких глаз не видел. И что мне с ними делать, я не знаю.

Я спросил последнее - про экспертизу. Психиатр Соколова осматривал ещё в декабре, амбулаторно, десять минут в кабинете. В заключении стояло: «данных за психическое расстройство, исключающее вменяемость, не выявлено». Завьялов сказал, что так и будет, что адвокаты теперь добиваются стационарной и он, скорее всего, не станет возражать.

- Пусть посмотрят, - сказал он. - Мне не жалко. Три недели в отделении - и вернётся к нам обычный человек, который перестанет выдумывать. Вы думаете, мне это надо, возиться? У меня дел сорок.

Я шёл из следственного отдела по февральской слякоти и думал странную мысль, которую тогда не смог бы сформулировать, а сейчас могу. Дело Соколова было составлено безупречно. Протоколы, осмотры, экспертиза, показания. В деле высказались все: потерпевший, соседи, сестра, участковый, эксперт, сам обвиняемый. Дело было похоже на многоголосый хор.

Не хватало в нём одной вещи, и я понял, какой, только спустя четыре месяца, когда услышал её названной вслух другим человеком: в этом деле не было вопросов. В нём были ответы - ровные, аккуратные, уложенные в стопку. Ни одного вопроса следователь Соколову не задал. Ни одного - такого, на который нельзя было бы ответить «да» или «нет».

Через неделю Сергеевна дала мне почитать протокол первого допроса - тот самый, декабрьский, четырёхчасовой. Я приведу из него несколько строк, потому что бумага, как выяснилось, умеет говорить правду даже тогда, когда её составляют, чтобы доказать обратное.

Следователь Завьялов задавал вопросы правильно, по учебнику, и я бы на его месте задавал те же. «Подтверждаете ли вы, что ночью такого-то числа находились в помещении магазина?» - «Нет. Я этого не помню». «Отрицаете ли вы факт своего присутствия?» - «Нет. На записи я. Как я туда попал, я не знаю». «Куда вы сложили похищенное?» - «Я не похищал. Вещи в сарае я обнаружил утром». «Объясните, каким образом в вашем сарае оказалось имущество потерпевшего». - «Не могу».

Дальше следователь, надо отдать ему должное, задал единственный правильный вопрос за весь допрос: «Имеются ли у вас заболевания, влияющие на память?» И получил ответ, который стоило бы вынести в эпиграф: «Есть провалы с детства. Я обращался, мне написали астено-невротический синдром. Я могу объяснить подробно, если вы хотите».

В протоколе после этого стоит одна строка: «С моих слов записано верно». Подробностей нет. Не захотел - не записали.

И вот деталь, которую я заметил, только перечитав протокол во второй раз, - и после которой мне стало физически нехорошо. За четыре часа допроса Соколов И. В. восемь раз извинился. Извинился за то, что не помнит; за то, что «создаёт столько работы»; за то, что долго думает над ответами; за то, что не может помочь следствию; за то, что у сестры из-за него поднялось давление; за то, что его показания «получаются путаные»; за то, что просит воды; и ещё раз, в самом конце, - «за всё».

В характеристике, составленной по итогам допроса, значилось: «В ходе производства следственных действий вёл себя неадекватно: неоднократно приносил извинения, не относящиеся к существу задаваемых вопросов».

Я показал эту строку Анне Михайловне. Она прочитала, сняла очки и сказала:

- Восемь извинений за четыре часа. Вы знаете, как это называется в психиатрии? Никак. Это не симптом. Это выученное поведение человека, который с детства усвоил: занимать место в мире можно только извиняясь. Ваш следователь зафиксировал не неадекватность, Дмитрий Андреевич. Он зафиксировал, что человека сорок лет били за то, что он есть. Только в протокол это вписывается как «неадекватно». В этом, если хотите, и состоит разница между законом и жизнью.

Спустя месяц после этого разговора Сергеевна добилась стационарной экспертизы. Завьялов не возражал, как и обещал. Я думаю, он до последнего был уверен, что делает добро: отправляет человека лечиться от выдумки, чтобы потом спокойно отправить его отбывать.

А в среду, десятого февраля, я второй раз вошёл в комнату для свиданий - и впервые остался там наедине с Игорем Соколовым. Сергеевна опоздала на сорок минут, и эти сорок минут оказались важнее многих часов, проведённых в кабинете Завьялова.

Глава 6. Провалы

Сергеевна опоздала на сорок минут - застряла в суде, - и конвойный, приведя Игоря, буркнул: «Ждите, раз пришли» - и ушёл. Мы остались вдвоём в комнате с привинченным столом и мигающей лампой.

Я помню, как Игорь сел, аккуратно разложил на столе руки и сказал:

- Вы не волнуйтесь. Я могу посидеть молча. Я умею.

И это было так невыносимо - взрослый человек, предлагающий незнакомцу своё молчание как услугу, - что я нарушил первую же инструкцию Сергеевны и заговорил первым, не по бумажке, не про ходатайства.

- Игорь Валентинович. Расскажите мне сами. Как вы живёте.

Он посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, задавшего вопрос не из того списка. Потом подумал - и, видимо, решил, что раз список не тот, то и отвечать можно не по списку.

- Я расскажу, - сказал он. - Только вы записывайте, а то я путаю. У меня с датами плохо по понятной причине.

И рассказал. Я привожу этот разговор почти целиком, потому что из всего, что я услышал за полгода, он - фундамент. Всё остальное, включая суд, выросло из этих сорока минут.

Провалы начались, когда ему было семь или восемь - он не помнит точно, потому что не помнит и самих провалов. Выглядело это так: он стоит в очереди в школьном буфете - и вдруг стоит на улице, у забора, и в руках у него портфель, а в кармане чужая монета. Или: учительница спрашивает его у доски - и он слышит её голос уже из коридора, идущим, и не понимает, почему он идёт.

- Первое время я думал, что я засыпаю на ходу, - говорил он. - Дети же не знают слова «провал». Я думал, все так живут. Потом понял, что не все, - и перестал рассказывать. Это, знаете, быстро понялось. Один раз рассказал - надо мной полкласса смеялось. Второй раз - к директору вызвали, сказали, что я выдумываю, чтобы с уроков уходить. Я решил: значит, надо так устроить, чтобы никто не замечал.

И устроил. Системе, по его прикидке, было лет тридцать пять. Состояла она из трёх частей.

Первая - записки. Писать себе записки он начал в пятом классе. Сначала простые: «Ты в школе. Урок математики. Не пугайся». Потом длиннее. Со временем записки превратились в целую переписку с самим собой: где он, что делает, кому что обещал, где ключи, сколько денег в кошельке и откуда они.

- Я вам покажу. - Он достал из кармана робы сложенный вчетверо листок и развернул. Почерк был мелкий, аккуратный, с наклоном влево. Текст гласил: «Игорь. Ты в СИЗО, камера 43. Это правда, но это ненадолго, Вера занимается. Сегодня среда. У тебя есть разговор с помощником адвоката, он хороший, не бойся. Деньги в передаче. Носки надень шерстяные, ноги зябнут». Внизу, после пустой строки, другим почерком - тем самым, ниже на полтона, с ленцой, - было приписано: «Носки надень, он дело говорит. М.»

Я поднял глаза. Игорь смотрел на листок так, как смотрят на чужую записку, найденную в собственном кармане.

- Это не я, - сказал он тихо. - Это он. Который тогда выходил, в первый раз, при вас. Он мне... подкидывает иногда. Редко. Раньше не подкидывал. - Он аккуратно сложил листок. - Я его не знаю. Я знаю, что он есть. Я с восемнадцати лет знаю, что там, - он тронул пальцем висок, - кто-то есть. Но я сорок лет делал вид, что мне кажется. Понимаете? Сорок лет. Потому что если не кажется - то что со мной. Тогда я не человек, а... я не знаю кто.

Вторая часть системы - будильники. Их у него было четыре: в телефоне и трое часов. Будильник звонил каждые три часа и задавал один вопрос голосом Веры - она записала ему по его же просьбе: «Игорь, ты где?» Он должен был ответить вслух. Если не помнил, где, - смотрел записку.

- Глупо звучит, - сказал он извиняющимся тоном. - А работает. Я за пятнадцать лет ни разу... ну, почти ни разу не попал в неприятность. Один раз только, в две тысячи восьмом, проснулся в чужом подъезде с чужой собакой. Собака была хорошая, я её потом хозяевам вернул, мы даже подружились с хозяевами. - Он позволил себе усмешку. - Я всю жизнь так живу, Дмитрий Андреевич. Как дежурный на посту. Каждые три часа - проверка. Не потому что боюсь провалов. Провалы-то ладно, они тихие. Я боюсь, что я в это время сделаю.

И вот здесь я задал вопрос, который должен был задать через четыре месяца и который, будь он задан тогда вовремя, сократил бы эту историю наполовину. Я спросил: а что вы делаете, когда просыпаетесь и не помните?

Игорь ответил не задумываясь:

- Первое - смотрю, не обидел ли я кого.

- Как это?

- Ну... - он растерялся, что вопрос требует объяснения. - Смотрю на руки. Не битые ли. Смотрю, не чужое ли что в карманах. Звоню Вере - не случилось ли у неё чего. Звоню отцу Андрею - нет ли жалоб в мастерской. Если всё тихо - значит, тихо. - Он пожал плечами. - Я же не знаю, что я могу. Я не знаю, что они могут. Мне же не у кого спросить.

Третья часть системы была самая простая и самая страшная: он выстроил себе жизнь, в которой нечему случиться. Никаких компаний, никакого алкоголя - «после армии ни капли, потому что я не знаю, кто во мне пьёт», никакой езды за рулём, кроме как до мастерской и обратно. Один и тот же маршрут тридцать лет. Работа руками, где провал на полчаса означает лишнюю ошкуренную планку, а не чужую беду.

- А теперь, - сказал я, - про декабрь.

Он кивнул. Рассказывал ровно, без надрыва, как человек, который пересказывал это себе самому сто раз и так и не досказал.

Во вторник он лёг около одиннадцати. Помнил, что читал перед сном - книгу по истории иконописи, помнил даже страницу, потому что загнул уголок. Помнил, что думал про заказ: Гельман привёз на прошлой неделе крест напрестольный, работа на месяц.

- Я даже подумал перед сном: завтра встану пораньше, покараю себя за лень и начну. Это я так шутил, про «покараю». У меня юмор такой. - Он посмотрел на меня и вдруг добавил: - Вы не думайте, я не жалуюсь. Я просто объясняю, что было в голове у человека, который лёг спать. Он не собирался никуда идти. Он собирался встать в шесть.

Проснулся он в среду, в семь вечера, на своей кровати, одетый. Правая рука болела: ссадины на костяшках, запёкшаяся кровь. Куртки на вешалке не было - она нашлась потом, в прихожей, на полу. Пахло от неё холодом, бензином и чем-то ещё, чего он не назвал, потому что не знает названия: так пахнет старый магазин, где много дерева и пыли.

- И знаете, что я сделал первым делом? - сказал Игорь. - Я пошёл смотреть записку. Ту, вечернюю, которую я всегда на столе оставляю: «Ты дома, всё нормально, ты пил чай, ты лёг спать». Я её пишу каждый вечер, двадцать лет. Так вот. - Он помолчал. - Её не было. Стол был пустой. А я никогда не забывал её написать. За двадцать лет - ни разу.

Он сел на кухне. Просидел, по его словам, «не знаю сколько». Потом пошёл в сарай - потому что всю жизнь, когда случалось непонятное, он шёл в сарай, там были инструменты и там он успокаивался.

- Открываю. На верстаке тряпка. Под тряпкой - иконы. Я, Дмитрий Андреевич, тридцать лет в этом ремесле, я икону от печати отличу с закрытыми глазами. Там были настоящие. Девятнадцатый век, две - восемнадцатый. Рядом самовар. Ложки. - Он говорил это всё тем же ровным голосом, и только пальцы, лежавшие на столе, слегка подрагивали. - И я стоял и думал одну мысль. Одну-единственную. Не «что это». А: «Значит, я всё-таки».

- Что - всё-таки?

- Значит, я всё-таки такой, - сказал он и впервые поднял на меня глаза прямо. - Сорок лет я строил, чтобы никто не заметил. Будильники, записки, маршруты. И вот. Значит, не помогло. Значит, я вор. - Он помолчал. - Я вам сейчас скажу странную вещь. Мне потом психиатр на экспертизе сказал, что так бывает, и я ей поверил, потому что она умная. Но в ту ночь я не чувствовал страха перед тюрьмой. Я чувствовал... стыд. Что я сорок лет врал людям, что я нормальный. Что вот оно, вылезло. Что Вера узнает.

Он не пошёл в полицию. Он это объяснил просто и, по-моему, исчерпывающе:

- Куда бы я пришёл? Здравствуйте, у меня в сарае чужие иконы, я не помню как. Вы бы меня послушали? - И, не дожидаясь ответа: - Я сидел всю ночь. Я думал, что делать. Я даже складывал вещи - думал, Веру спрятать, мало ли. К утру я решил, что пойду сам. В девять утра. Я даже побрился. - Он усмехнулся. - А в восемь сорок постучали.

Дальше было то, что я потом услышал от оперуполномоченного Костина с другой стороны: дверь открыл спокойный человек в свежей рубашке, предложил чаю, спросил, не случилось ли чего с сестрой, пока его везли, и ни разу не повысил голоса.

- Я потом всё думал, - сказал Игорь, - почему я чай предложил. Это же глупо. А потом понял: я всю жизнь так делаю. Ко мне приходят - я предлагаю чай. Это единственное, что я умею делать, когда страшно. - Он посмотрел на свои руки. - А они решили, что я наглый. Я по глазам видел: наглый вор, спокойный. Мне потом Вера сказала, что следователь её спросил: «Ваш брат всегда такой выдержанный?»

Я спросил про психиатра. Он рассказал, что врач приходил в изолятор, осмотр длился десять минут: «Откройте глаза. Следите за пальцем. Жалобы? Голова болит? Голоса слышите?»

- Я сказал: нет. Голосов нет. - Игорь сказал это с такой интонацией, что я не удержался:

- А они есть?

Он подумал дольше, чем думал до этого за весь разговор.

- Голосов - нет, - сказал он наконец. - Голоса - это когда чужие и в голове. А у меня... у меня как будто комнаты, Дмитрий Андреевич. Я не слышу, что там. Я только знаю, что там есть. И иногда оттуда выходят. - Он снова тронул висок. - И вот про это я не сказал. Потому что не знаю, как это называется. И потому что, если расскажу, меня признают сумасшедшим, а сумасшедших не выпускают. А у меня, между прочим, заказ на месяц стоит. Крест напрестольный. Человек ждёт.

Конвойный заглянул: Сергеевна приехала. Игорь поднялся и вдруг задержался - неловко, как задерживаются, когда хотят попросить и стесняются.

- Дмитрий Андреевич. Можно я вас попрошу? Вы ведь пишете, вам положено разбираться. - Он говорил в стол. - Найдите, как это называется. Вот это вот всё. Может, оно лечится. Может, это... - он поискал слово и выбрал самое осторожное из всех возможных, - может, это просто очень старая привычка. Я бы хотел знать. Не для суда. Мне для себя. Я сорок лет живу в доме, где половины комнат не знаю. Мне бы план дома. Хоть какой-нибудь.

Я сказал, что найду. И нашёл - вы помните, две недели спустя я сидел в библиотеке и конспектировал учебники, а потом нашёл Анну Михайловну.

А тогда, выходя из СИЗО, я записал в блокнот только одну фразу из тех сорока минут, и она потом вернулась ко мне в самом неожиданном месте этой истории:

«Я всю жизнь предлагаю чай, когда страшно».

Человек, которого учили, что страх надо переждать, досчитав до ста, - научился единственному доступному ему способу обращаться к миру: быть удобным. И мир сорок лет этим пользовался.

Часть вторая. Перекличка

Глава 7. Гоша

Расскажу теперь про среды. Их было четырнадцать, до самого суда, и я буду рассказывать не по календарю, а по людям - так честнее, потому что в моей памяти эти полгода разложены не по датам, а по лицам.

Первым - после Марка - мне показали Гошу. Слово «показали» здесь неправильное, никто мне его не показывал; правильнее сказать - при мне не успели спрятать.

Была седьмая или восьмая среда, конец марта. Мы сидели уже без Сергеевны - она приезжала через раз, убедившись, что «помощник» ведёт себя смирно. Игорь в тот день был разговорчивее обычного: рассказывал про работу, и я впервые видел, как он оживает. Он реставрировал икону начала девятнадцатого века, снимал поздние записи - это когда поверх старого образа в другие века писали новый, слой на слой.

- Понимаете, там под Николаем - другой Николай, - говорил он, и руки его двигались над столом, как над доской с иконой. - Старше на сто лет. Его закрасили не потому, что плохой. Просто время сменилось, захотели поновее. А он там, внутри, целёхонький. Моя работа - снять верхнее и не поранить нижнее. Миллиметр за миллиметром. Знаете, какое главное правило у реставратора? Не торопиться и не считать себя умнее тех, кто писал.