Человек, которого не было

Сергей Тимин

Человек, которого не было

От автора

Все персонажи, события, учреждения и населённые пункты в этой книге вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и делами случайны.

Диссоциативное расстройство идентичности - реальный диагноз, признанный международными классификациями болезней. Работая над книгой, я старался обращаться с ним честно и точно, но эта книга - роман, а не медицинский источник. Если что-то в этой истории покажется вам знакомым по собственной жизни или жизни близкого человека - пожалуйста, поговорите со специалистом. Это не слабость. Это первая страница другой, лучшей истории.

С. Т.

Часть первая. Кража

Глава 1. Письмо

Письмо пришло на редакционную почту двадцать восьмого января, в четверг, между жалобой на нечищеный двор и пресс-релизом о фестивале валенок. Я бы его не открыл - у нас в «Ярославском курьере» такие письма называются «мой сосед экстрасенс» и пересылаются практиканту, - но в теме стояло всего четыре слова, и они были составлены как-то неправильно.

«Мой брат не он».

Не «мой брат невиновен». Не «помогите, беспредел». Именно так: мой брат не он.

Я открыл.

«Здравствуйте. Меня зовут Вера Соколова, я из Данилова. Пишу вам, потому что вы в декабре написали статью про интернат в Рыбинске и там было видно, что вы сначала разбираетесь, а потом пишете. У меня арестовали брата. Игорь Соколов, ему 38, он реставратор, работает при Крестовоздвиженской церкви, его там все знают, спросите любого. Говорят, он ночью залез в антикварный магазин на Пробойной и вынес икон и серебра на два миллиона. Его взяли на следующий день, камера его сняла, отпечатки его, всё его.

Я не буду вам писать, что он не мог. Я вам напишу то, что не написала следователю, потому что следователь после этого разговаривал со мной как с больной.

Мой брат иногда не он. Это началось ещё в детстве. Он может говорить другим голосом, ходить по-другому, курить, хотя Игорь не курит с армии. Один раз он при мне полчаса говорил как наша покойная бабушка. Не изображал. Говорил. Он потом ничего не помнит, и это не враньё, я его знаю тридцать восемь лет, когда он врёт, у него уши краснеют.

На записи с камеры человек в куртке Игоря идёт через зал магазина и что-то говорит прямо в объектив. Следователь показал мне три секунды без звука, я эти три секунды теперь вижу, когда закрываю глаза. Походка не его. Понимаете, я по походке брата в толпе на вокзале находила. Это. Не. Он.

А теперь самое страшное, из-за чего я вам пишу. Игорь в СИЗО. Адвокат по назначению говорит: признавайте вину, дадут меньше. А Игорь не может признать вину. Он не помнит той ночи. Вообще. Он мне сказал на свидании: Вера, я лёг спать во вторник, а проснулся в среду вечером, и между этим - ничего. И смотрел на меня так, как в детстве смотрел, когда мы в кладовке сидели. Я вам про кладовку не буду в письме, это при встрече.

Приезжайте, пожалуйста. Пока из него в суде не сделали вора, а из его головы - хитрость.

Вера».

Я перечитал письмо три раза. Потом встал, налил кофе из общего чайника, который у нас называется кофе из вежливости, вернулся и перечитал четвёртый.

Смотрите, я объясню, что меня зацепило, - это важно для всего, что случится дальше, а дальше случится полгода, которые поделят мою жизнь на до и после.

Мне сорок пять. Двадцать два из них я работаю в районной прессе, и у меня давно выработался иммунитет на чужую беду в письменном виде. Это не цинизм, это техника безопасности: если пропускать через себя каждое «помогите», к пятнице нечем будет писать про фестиваль валенок. Родственники арестованных пишут нам постоянно, и все письма похожи, как бланки: он не мог, его подставили, он самый добрый. Их можно понять. Им нельзя помочь.

Письмо Веры было другим. Она не писала «он не мог». Она писала: всё сходится, камера, отпечатки, куртка, - и вот именно поэтому что-то не сходится страшнее. Она предъявляла не алиби, а походку. Тридцать восемь лет знакомства с походкой.

И ещё кладовка. «Я вам про кладовку не буду в письме, это при встрече». Человек, который сочиняет, пишет наоборот: вываливает всё и сразу, с подробностями, с восклицательными знаками. Придержать главное - так делают те, кому главное больно.

Я ответил в тот же день. Написал честно: ничего не обещаю, статьи может не быть, приеду послушать.

Через два дня, в субботу, я ехал в Данилов на электричке, смотрел в окно на серый снег и думал, что зря еду. Забегая вперёд: я оказался прав и неправ одновременно. Статья из этого не получилась. Из этого получилась книга, которую вы держите в руках, - но между электричкой и первой её строчкой лежат шесть месяцев, одиннадцать тетрадей расшифровок, один суд, один рисунок цветными карандашами, который я до сих пор не могу разглядывать дольше минуты, и семь человек, которых я научился различать.

Все семеро жили в одном теле.

Тело звали Игорь Соколов, и в тот январский четверг оно сидело в СИЗО-1 города Ярославля и не помнило ночь со вторника на среду.

Глава 2. Вера

Данилов зимой - город, который экономит на всём, кроме снега. Вера встретила меня на перроне: маленькая, прямая, в пуховике цвета мокрого асфальта, из тех женщин, по которым сразу видно, что они всю жизнь были в семье за старшую, даже если родились младше.

- Вы моложе, чем на фотографии в газете, - сказала она вместо здравствуйте. - Это хорошо. Значит, фотография старая, значит, вы там давно работаете, значит, вас не выгнали. Пойдёмте, я чайник поставила.

Логика у неё была такая же, как походка: быстрая, экономная, без лишних движений.

Она жила в доме, который они с Игорем «делили, не деля»: полдома её с мужем, полдома брата. В его половине было прибрано, как в музее с одним смотрителем: стопки книг по иконописи, банки с кистями, на стене - фотография леса, снятая явно на плёнку. И запах: олифа, дерево, что-то церковное.

- Вот тут он живёт, - сказала Вера. - Живёт, а не жил. Вы в прошедшем времени про него не говорите, я от этого дуреть начинаю. Садитесь. Спрашивайте. Я знаю, что вы хотите спросить.

- Что я хочу спросить?

- Больной ли у меня брат. - Она поставила чашки, села напротив и положила руки на стол, как школьница. - Отвечаю: не знаю. Я сорок лет об этом думаю. Когда мы были маленькие, я думала, он придуривается. Потом думала - у него это нервное. Потом перестала думать, потому что жить-то надо. А теперь его посадят, и оказывается, надо было думать раньше.

Диктофон я тогда ещё не доставал. Об этом жалею до сих пор: первый рассказ Веры - самый цельный из всех, что я слышал, потом она уже говорила кусками, устав от собственной памяти. Восстанавливаю по записям, сделанным в электричке обратно.

Первое, что она вспомнила, было лето, ей десять, Игорю восемь. Они у бабушки в деревне под Даниловом. Игорь боится заходить в сарай - там темно и пахнет соляркой, - и вдруг однажды заходит сам, выходит с граблями и говорит сестре: «А чего там бояться-то, дурёха». Голос другой. Ниже. И слово «дурёха» - бабушкино, они сами так никогда не говорили. Вера тогда засмеялась: думала, брат бабушку передразнивает. Игорь посмотрел на неё пусто и спросил, почему она смеётся. Он не помнил ни сарая, ни граблей, ни «дурёхи».

- Я это на сто раз прокрутила, - сказала Вера. - Знаете, что самое странное? Грабли. Он их принёс, потому что бабушка просила грабли. Не он просил. Ему-то они зачем. Он как будто сходил туда за неё.

Дальше - больше, но реже. Подростком Игорь иногда «уходил»: посреди разговора взгляд стекленел на две-три секунды, потом возвращался, но разговор приходилось начинать заново - он терял нитку. В шестнадцать он однажды подрался на танцах - Вера говорила «подрался», потом поправилась: «дрался так, что его вчетвером оттаскивали, а он худой был, как жердь». Наутро у него были разбиты костяшки, и он спросил у Веры, откуда. Не в смысле «сделал вид». Спросил и стал ждать ответа.

- А родители? - спросил я.

Вера долго молчала. Потом сказала:

- Вот про родителей мы сейчас говорить не будем. Не потому что секрет. Потому что если я про отца начну, я вам про Игоря не доскажу. Отец умер в девяносто девятом, и я вам одно скажу, а вы как хотите понимайте: на похоронах Игорь был спокойный, как никогда в жизни. Ему семнадцать было. Стоял у гроба и улыбался. Тихо так. Я тогда чуть не умерла от стыда перед людьми. А сейчас думаю - это не он улыбался.

- А кто?

- Вот вы у него и спросите. - Она встала и начала мыть чашки, хотя чашки были чистые. Спиной ко мне сказала: - К нему в среду можно. Я вас запишу как помощника адвоката, Сергеевна сделает. Только я вас прошу. Он же не знает, что я вам про всё это написала. Вы с ним просто поговорите сначала. Про иконы его спросите, про работу. Он вам сам покажет. Оно всегда само показывается, когда ему страшно. А в СИЗО ему страшно.

Уже в дверях, когда я наматывал шарф, она вдруг взяла меня за рукав - первый и последний раз за все полгода, она не из тех, кто трогает людей, - и сказала то, ради чего, я думаю, и писала письмо:

- Дмитрий Андреевич. Я не дура и не блаженная. Я понимаю, как это звучит. Может, врачи скажут - болезнь, может - скажут, придуривается, я всё приму. Я одного боюсь. Что никто даже смотреть не станет. Что все решат, что смотреть не на что: вот камера, вот отпечатки, вот срок. А там есть на что смотреть. Там, внутри него, кто-то маленький сидит и ждёт, пока его найдут. Всю жизнь ждёт. Я не сумела. Я близко, мне нельзя, об меня оно ранится. Найдите вы.

В электричке я записал этот монолог, потом долго смотрел на слова «об меня оно ранится» и думал, что женщина из Данилова, не читавшая ни одного учебника психологии, только что сформулировала то, за что специалисты платят десятью годами образования.

В среду я поехал в СИЗО.

Глава 3. Комната для свиданий

СИЗО-1 города Ярославля снаружи выглядит как старая крепость, потому что это и есть старая крепость: стены восемнадцатого века, поверх - колючая проволока века двадцать первого. Внутри пахнет хлоркой, сырой штукатуркой и ожиданием.

Адвокатесса, которую Вера называла Сергеевной, оказалась усталой женщиной с портфелем, державшимся на одной живой молнии. По дороге она провела мне инструктаж, весь состоявший из одной фразы:

- Вы помощник, вы молчите, вы записываете. Заговорит с вами - отвечайте коротко. И это. - Она притормозила. - Вера вам рассказала про его... особенности?

- В общих чертах.

- Ну вот и держите себя в руках, когда черты перестанут быть общими.

Комната для свиданий была маленькая: стол, привинченный к полу, три стула, лампа дневного света, из которой жизнь ушла наполовину - она мигала с одного края, как нервный тик. Игоря привели через десять минут.

Первое впечатление: какой же он аккуратный. Даже здесь, в застиранной робе, он выглядел как человек, который извиняется перед миром за то, что занимает в нём место. Сел ровно, руки сложил на столе, как на парте. Лицо усталое, немолодое, с той особой серостью, которую даёт СИЗО, но глаза - внимательные и очень ясные. Он был похож на сельского учителя, который сорок лет отработал в школе и так и не научился повышать голос.

- Игорь Валентинович, это Дмитрий Андреевич, он мне помогает, - сказала Сергеевна. - Поговорим про ходатайство.

Минут двадцать шёл обычный юридический разговор. Я записывал и смотрел. Игорь отвечал тихо, по делу, дважды извинился, что «создаёт всем столько работы». Про ночь кражи сказал то же, что сестре: лёг во вторник около одиннадцати, проснулся в среду в семь вечера. На вопрос, бывало ли с ним такое раньше, ответил не сразу.

- Бывало, - сказал он и посмотрел на свои руки. - Провалы. С детства. Я к ним привык, я с ними умею. Записки себе оставляю, будильники ставлю, у меня система. Просто такой длинный - давно не было. И чтобы после него вот так просыпаться... - он повёл подбородком, обозначая камеру, стены, всё это, - такого не было никогда.

- Вы обращались к врачам? - спросил я. Сергеевна глянула на меня, но не одёрнула.

- В девятнадцать лет. Мне написали «астено-невротический синдром» и выписали глицин. - Он улыбнулся одними углами губ. - Я потом ещё раз ходил, в тридцать. Доктор сказал: у вас переутомление, вы слишком много работаете. Я перестал ходить. Неудобно занимать людей собой.

Вот это «неудобно занимать людей собой» я подчеркнул в блокноте два раза. Потом, месяцы спустя, Архивист скажет мне, что эта фраза - фундамент всей конструкции. Но до Архивиста было ещё далеко.

А потом Сергеевна достала из портфеля распечатку - кадр с камеры магазина. Положила на стол, повернула к Игорю:

- Следствие будет предъявлять это. Посмотрите внимательно ещё раз. Может, вспомните хоть что-то. Одежда ваша?

И тут случилось то, ради чего Вера посылала меня в эту комнату, - только я оказался к этому не готов, хотя готовился неделю.

Игорь посмотрел на снимок. Секунду он был прежним - учитель, парта, извиняющиеся плечи. Потом у него изменились глаза. Я не могу описать это лучше, хотя видел потом десятки раз: как будто за окнами дома, не меняя самого дома, включили свет в другой комнате. Взгляд стал быстрым, оценивающим, чуть насмешливым. Спина распрямилась - не выпрямилась, а именно распрямилась, свободно, как у человека, который в этой комнате главный. Он взял распечатку со стола - Игорь до этого ни разу не потянулся ни к одному предмету - повертел, посмотрел на просвет, будто проверял купюру.

- Ну снимок и снимок, - сказал он другим голосом. Ниже на полтона, быстрее в полтора раза, с ленцой. - Качество, конечно, помойка. Такое в суд понесут? Смешно.

- Игорь Валентинович... - начала Сергеевна ровным, слишком ровным тоном.

- Да ладно вам, Ирин-Сергевна, какой я вам Валентиныч, - он усмехнулся, положил снимок, откинулся на стуле и посмотрел на меня. В упор. С весёлым любопытством, как на нового человека в компании. - О. А это у нас кто? Писатель?

- Журналист, - сказал я. Горло было сухое.

- Ну да, ну да. Журналист. - Он покивал с видом человека, которого не проведёшь. - Верка написала, да? Узнаю почерк. Слушай, журналист, я тебе сразу скажу, чтобы ты время не терял. - Он наклонился вперёд, доверительно понизив голос. - Тихоня этот, которого ты тут слушал, - он не брал. Он вообще брать не умеет, он извиняется, когда его в автобусе толкают. Я тоже не брал, у меня в ту ночь... - он вдруг осёкся, коротко глянул куда-то влево, словно его окликнули, и закончил уже без улыбки: - Короче. Никто из наших не брал. А вот кто нас туда привёл - это вопрос интересный. Ты его копай. Только копай снаружи, понял? Внутрь не лезь. Внутри без тебя тесно.

- Кто - вы? - спросил я. Это был непрофессиональный вопрос, первый пришедший, но другого у меня не было.

Он посмотрел на меня три долгие секунды, и в этих глазах было что-то среднее между насмешкой и проверкой.

- Марк, - сказал он. - Запиши, журналист, а то вас там много будет, запутаешься. Ма-эр-ка. Как евангелиста, только наоборот.

Лампа мигнула. Он моргнул, повёл плечами, как от сквозняка, - и за столом снова сидел Игорь. Ссутуленный, с руками на парте. Он посмотрел на распечатку, которая теперь лежала ближе к нему, чем раньше, и я увидел, как по его лицу прошла тень стыдного узнавания - так смотрит человек, обнаруживший, что во сне ходил по квартире.

- Простите, - сказал он тихо. - Я, кажется, опять... отсутствовал. Долго?

- Минуты полторы, - сказала Сергеевна.

- Я что-нибудь... я никого не обидел?

Ему никто не ответил. Он кивнул, как будто молчание было привычным ответом, и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул от себя снимок.

Обратно мы с Сергеевной шли через три поста молча. Уже на улице, закуривая, она сказала:

- Вот так. И заметьте: следователю он этого не показывает. Следователь его видел четыре раза - тихий, подавленный, всё. А тут вы пришли, новый человек, Верин человек, - и пожалуйста, выход к публике. - Она затянулась. - Знаете, что меня пугает, Дмитрий Андреевич? Не то, что их там несколько. А то, что этот, который Марк, - он ведь нас предупредил. «Копай, кто привёл». Значит, он что-то знает. А тихий - не знает. И как, скажите мне, защищать человека, если знает один, а сидеть будет другой?

Я ехал домой в темноте и думал две мысли одновременно. Первая была профессиональная и стыдная: это лучший материал, который попадал мне в руки за двадцать два года. Вторая была человеческая, и она пересиливала: «я никого не обидел?» - спросил человек, очнувшийся в комнате, где полторы минуты хозяйничал кто-то другой. Он не спросил «что я говорил» или «что теперь будет». Он спросил, не обидел ли кого.

Сорок лет человек живёт с провалами во времени, с чужими голосами в собственном горле, с системой из записок и будильников - и главный его страх на выходе из провала: не обидел ли он кого-нибудь.

Дома я открыл ноутбук и завёл файл. Назвал его честно: «Соколов. Я ничего не понимаю».

Это было третье февраля. До суда оставалось четыре с половиной месяца.

Глава 4. Правила игры

Дальше нужно короткое отступление, без него будет непонятно всё остальное.

Вернувшись из СИЗО, я сделал то, что делает любой журналист, увидевший невозможное: полез читать. Две недели я жил в режиме «днём газета, ночью диссоциация». И почти сразу упёрся в развилку, которая определила всю эту книгу.

Про множественную личность пишут двое: Голливуд и учёные. Голливуд рассказывает про демонов, маньяков и супергероев. Учёные - скучнее и страшнее.

Если сжать прочитанное до пяти пунктов, получится вот что. Я записал их тогда на карточке и повесил над столом, чтобы не съезжать в кино. Привожу как есть.

Первое. Диссоциативное расстройство идентичности - не выдумка и не мода. Оно в международной классификации болезней, им занимаются серьёзные клиники, по нему есть десятилетия наблюдений. Оно редкое, его сложно диагностировать, вокруг него идут настоящие научные споры - но спорят о границах и критериях, а не о том, «бывает или нет».

Второе, самое важное. Это не «в человека кто-то вселился». Это наоборот: человек не собрался. Психика ребёнка - не монолит, она складывается из состояний, как дом из кирпичей: вот я играющий, вот я испуганный, вот я с мамой, вот я один. В норме между кирпичами нарастает раствор - единая память, единое «я». Но если в самые ранние годы ребёнка регулярно накрывает невыносимое - такое, от чего некуда убежать, потому что бежать некуда и не на чем, ноги ещё коротки, - психика делает единственное, что умеет: не строит перегородки заново, а оставляет стены глухими. Страшное запирается в отдельной комнате вместе с тем «я», которое его пережило. Дом стоит. В доме можно жить. Просто в нём есть комнаты, куда хозяин не заходит и ключей от которых у него нет.

Третье. Личности - или, как говорят специалисты, идентичности, части - это не актёрские роли и не костюмы. У них может быть разный возраст, разная память, разные вкусы, разная осанка и разное давление, что уже совсем не объяснить притворством. Но они не отдельные души. Они - осколки одного человека, каждый из которых забрал себе кусок работы: этот хранит страх, этот умеет злиться, этот очаровывает чужих, этот укладывает спать. Система. Слово казённое, но точное: не толпа в теле, а именно система, со своей логикой, иерархией и техникой безопасности.

Четвёртое. Переключения запускаются не по расписанию, а по триггерам: запах, звук, интонация, тип ситуации. Что-то снаружи рифмуется с тем, что заперто в комнате, - и к двери выходит тот, кто умеет с этим обращаться. Со стороны это выглядит как каприз или спектакль. Изнутри это пожарная сигнализация: она не спрашивает хозяина, включаться ли.

И пятое, которое я тогда подчеркнул трижды и к которому мы ещё вернёмся в самом тяжёлом месте этой истории. Такая архитектура не возникает от разовой беды и не возникает во взрослом возрасте. Она строится годами и только в детстве, когда «я» ещё мягкое. Проще говоря: если перед вами взрослый с настоящей, невыдуманной множественностью - вы смотрите на человека, чьё детство было устроено так, что расколоться было умнее, чем остаться целым.

Психика не ломается как попало. Она ломается грамотно. Это самое честное, что я могу сказать про то, что увидел за полгода.

Была и шестая запись на карточке, уже не из книг. После второй поездки в СИЗО я нашёл в Ярославле психиатра - назову её Анной Михайловной, она согласилась консультировать меня только на условиях анонимности и с оговоркой, которую я обязан здесь повторить: «Заочно я не диагностирую. Я объясняю вам, как это устроено в принципе. Что там у вашего Соколова - решит экспертиза».

Так вот, шестую запись я сделал после первого же разговора с ней. Я спросил: как отличить настоящее от симуляции? Ведь человеку, которому светит срок, выгодно изображать.

Анна Михайловна ответила не сразу.

- Симулянт, - сказала она, - играет на публику и переигрывает. Он покажет вам самое эффектное: голоса, страшные глаза, «во мне живёт зверь». И он всегда помнит, что показывал, - ему же надо держать легенду. А настоящие... - она поискала слово, - настоящие стесняются. Понимаете? Они всю жизнь это прячут. Для них каждый провал - позор, каждое переключение на людях - катастрофа. Симулянт хочет, чтобы вы увидели. Больной хочет, чтобы вы не заметили. Если ваш Соколов сорок лет строил систему из будильников и записок, чтобы никто ничего не узнал, - это очень плохая стратегия для симулянта. И очень типичная - для настоящего.

Я вспомнил «я никого не обидел?» и промолчал.

- И ещё, - добавила она. - Вы там надолго застрянете, я по вам вижу. Так вот, правило вам, журналисту, одно, но железное: не вы решаете, с кем говорить. Они решают. Не вызывайте никого, не просите «а покажите мне того, который». Это не зоопарк. Придут те, кто сочтёт нужным, и тогда, когда сочтут. Ваша работа - быть человеком, к которому не страшно выходить.

Забегая вперёд: это оказалось самым трудным заданием из всех, что я получал в профессии. Быть человеком, к которому не страшно выходить, - это вам не вопросы по бумажке задавать.

Экспертизу тем временем назначили на апрель. Сергеевна выбила ходатайство о стационарной - не десять минут разговора, а три недели наблюдения в отделении. Следователь не возражал, и меня это, помню, удивило. Потом перестало удивлять: он был уверен, что экспертиза закроет вопрос в его пользу. Камера, отпечатки, куртка. Какая разница, сколько человек в голове у того, кто на камере.

А я стал ездить в СИЗО каждую среду. Помощник адвоката, блокнот, диктофон, разрешённый со второго раза.

И среды пошли странные.

Глава 5. Следователь

Прежде чем рассказывать про среды, надо рассказать про дело. Без этого половина книги повиснет в воздухе, а половина - в недоумении.

Следователя, который вёл дело Соколова, звали Аркадий Викторович Завьялов. Мне его описывали по-разному. Вера - «тот, который со мной как с больной». Сергеевна - «нормальный мужик, работяга, у него таких дел вагон». Сам я увидел его в середине февраля, когда Сергеевна, устав от моих расспросов, сказала: «Хотите понять, что там происходит? Сходите и посмотрите. Только не мешайте, а то он вас выгонит, а мне ещё с ним работать».

Кабинет был обычный: стол, сейф, папки, календарь с полугодовой давностью, чайник, который Завьялов выключил и включил дважды за сорок минут, потому что не доверял ни одному делу настолько, чтобы о нём забыть. Сам Завьялов был немолод, гладко выбрит, в форменной рубашке с иголочки, и говорил со мной устало-терпеливо - так объясняют очевидное человеку, которому всё равно придётся объяснять дважды.

- Вы из газеты, - сказал он, листая мой блокнот взглядом, не касаясь. - Я про вас знаю. Вы с адвокатом приходили. Так вот, Дмитрий Андреевич, у меня к вам просьба, чисто человеческая: не пишите вы про множественные личности. Не надо. Я вам сейчас объясню, почему, а вы решите сами.

И объяснил. Я постараюсь передать честно, потому что, как ни странно, это была самая складная речь из всех, что я услышал за то полугодие, - и она была неправильная целиком, от начала до конца. Но неправильно она была не от глупости. От аккуратности.

Дело, по словам Завьялова, было из тех, что следователи называют «без фантазии». В середине декабря, ночью, в антикварную лавку на Пробойной проникли через служебный вход. Сработала сигнализация - не сразу, к утру позвонил хозяин. Камера в малом зале писала. На записи - человек в приметной рыжей куртке с заплатой на локте. Отпечатки - в торговом зале, в подсобке, на витрине. Похищенное нашли на следующий день в хозяйственной постройке по месту жительства подозреваемого: под верстаком, прикрыто тряпкой. Куртка висела в прихожей, в кармане - осколок витринного стекла.