Для тебя, мамочка, вход с кухни!

— Ничего такого, что тебе повредит, — ответил он, уже не скрывая раздражения. — Мы пять лет это поднимаем. Я вложил сюда столько сил, столько денег, ты сама видишь. Неужели ты думала, что я буду всю жизнь спрашивать разрешения у мамы? Валентина слышала про деньги и силы не впервые, но прежде это было частью обычных разговоров: сын жаловался на расходы, советовался, радовался удачным неделям. Сейчас он смотрел на неё через стол, ожидая, что сказанного достаточно. Она спросила, с каких пор работа вместе означает, что один может решать за другого, и Дмитрий недовольно постучал пальцами по краю папки.

— Валентина, вы ведь тоже не молодеете, — вмешалась Алина, чуть наклоняясь к ней. — Вам уже тяжело, вы сами говорили, что спина болит. Сейчас самое время понемногу отходить от дел, дать нам заниматься кафе спокойно. Валентина повернулась к невестке и напомнила, что спина у неё болела после того, как они с Тамарой всю ночь готовили большой заказ, который Алина приняла накануне. Та поджала губы и сказала, что речь вообще о возрасте и будущем, а не об одном конкретном вечере. Валентина заметила, как Дмитрий согласно кивнул, не дожидаясь, пока жена договорит.

— Мне пятьдесят шесть, — произнесла она. — Ещё вчера вы оба звонили и спрашивали, успею ли я всё закончить. Тогда вас мой возраст не тревожил. Сын потянулся к стакану с водой, выпил и поставил его чуть резче, чем хотел. Несколько капель попало на стол, и Алина сразу промокнула их салфеткой, не глядя на свекровь. Валентина сидела ровно, хотя спине действительно хотелось опоры. Она хорошо знала эту боль и обычно терпела её молча; сейчас ей было неприятно, что о ней вспомнили именно тогда, когда понадобилось объяснить, почему она должна перестать распоряжаться своим помещением.

— Так никто и не заставляет тебя надрываться, — сказал Дмитрий. — Мы для того всё и меняем, чтобы нормально работать. Помогать можешь, если хочется, только не надо держать всё на себе. Пусть уже современные люди занимаются развитием, а ты отдыхай, с Полиной гуляй. Он произнёс имя дочери мягче и даже улыбнулся, словно предложил матери то, о чём она давно мечтала. Валентина очень любила гулять с внучкой и никогда не считала такие дни потерянными для работы. Но сын говорил о них сейчас так, будто уже распределил её время и ему оставалось только получить согласие.

Алина собрала крайние листы, подровняла их и снова положила перед Валентиной. Она сказала, что все устали и серьёзный разговор лучше продолжить завтра, а сегодня осталось уладить формальность. Валентина смотрела, как невестка расправляет загнувшийся уголок бумаги. Ещё недавно она так же старательно раскладывала карточки на столах, следила, чтобы каждому гостю досталось место и никто не оказался лишним. Для Валентины приготовили эти листы, заполненные без её участия, и оставили время после ухода остальных.

— Подпиши, мам, — попросил Дмитрий, придвигая ручку к её правой руке. — Я обещал, что мы сегодня всё решим. Завтра останется только заняться оформлением. Валентина посмотрела на него, затем раскрыла сумку и достала очки в потёртом футляре. Сын облегчённо выдохнул и потянулся перевернуть страницу туда, где требовалась подпись. Она придержала верхний лист ладонью, надела очки и начала читать с первой строки.

Глава 2

Бумага под ладонью была гладкой, плотной, и Валентина зачем-то провела пальцем по её краю, прежде чем перевернуть страницу. Теперь, в очках, она хорошо различала мелкие строки, хотя читать приходилось медленно: сын сидел напротив, следил за её руками и несколько раз порывался показать нужное место. Всё, что он говорил о будущем кафе, сводилось здесь к простому действию. Она должна была подарить ему помещение, а он — принять подарок. Ни о её работе, ни о том, что будет с ней самой, в этих листах ничего не говорилось, да Дмитрий, кажется, и не ждал, что она станет искать такие подробности.

— Я этого подписывать не буду, — сказала Валентина, закончив читать, и сняла очки. Дужка зацепилась за волосы возле виска, пришлось осторожно освободить её, чтобы не дёрнуть прядь. Дмитрий смотрел на мать, ещё немного наклонившись над столом, и Валентина видела, как меняется его лицо: сначала он будто не расслышал, затем медленно выпрямился. Алина перестала поправлять браслет. Несколько секунд за их столом было тихо, зато из кухни отчётливо донёсся грохот упавшего противня и чей-то усталый смех.

— В смысле не будешь? — спросил Дмитрий и придвинул к себе край папки. — Ты чего испугалась? Там ничего особенного, я же тебе объяснил. Валентина ответила, что прочитала и поняла достаточно, чтобы принять решение. Она не собиралась дарить ему пекарню ни сегодня, ни под обещания, которые он уже дал другому человеку. Сын потёр лоб, посмотрел на жену и снова на мать, словно всё ещё рассчитывал найти более понятное объяснение её словам.

— Дима, мы с тобой договаривались совсем о другом, — продолжила она, удерживая очки обеими руками. — Я разрешила тебе работать здесь бесплатно. Пекарня оставалась моей, ты оплачивал её содержание, покупал то, что считал нужным. Мы ведь не на словах это решили. Каждый год летом садились и подтверждали ещё на год. Она помнила, как прошлым июлем он приехал к ней домой с Полиной: девочка раскрашивала за столом лошадку, пока отец читал короткий лист, а потом они все пили чай. Никакой ссоры тогда не было. Дмитрий сам положил свой экземпляр в сумку и ещё попросил мать напомнить ему о дате следующим летом.

— До первого августа у нас всё согласовано, — сказала Валентина, положив очки в футляр. — Работай, как мы условились. О том, что будет потом, поговорим отдельно. А подарить тебе помещение я не обещала. Дмитрий отодвинул стакан, мешавший его локтю, и спросил, зачем тогда он пять лет вкладывался в чужие стены. Слово «чужие» прозвучало особенно резко, и Валентина посмотрела на его руку, лежавшую на папке. Ещё несколько минут назад он объяснял, что внутри семьи всё решено, а теперь помещение оказалось чужим, как только выяснилось, что она не согласна его отдать.

— Я знаю, сколько ты сделал, — ответила она, стараясь говорить так, чтобы он услышал не только отказ. — И клиентов привёл, и доставку устроил, и деньги сюда вложил. Всё, что ты покупал, твоё. Я ни на твою печь, ни на витрину, ни на мебель не претендую. Но перед этим ремонтом мы разговаривали, помнишь? Она напомнила, как предлагала обновить стены, заменить изношенные стулья и не закрываться надолго. Дмитрий тогда разложил перед ней фотографии красивых залов и сказал, что устал от вечных полумер. Ему хотелось сделать всё сразу, и на вопрос матери, не слишком ли дорого выйдет, он ответил, что расходы берёт на себя.

— Потому что я рассчитывал здесь работать, — перебил он. — Неужели надо было отдельно спрашивать, не передумает ли собственная мать? Ты же сама сказала: делай. Валентина кивнула, признавая эти слова, и тут же пояснила, на что именно согласилась. Ему можно было переделывать зал, выбирать название, ставить новое оборудование; она не обещала за это перестать быть хозяйкой помещения. Сын слушал, глядя куда-то мимо неё, и от этого ей приходилось сдерживать знакомое желание объяснить ещё проще, мягче, найти такое слово, после которого он наконец перестанет сердиться. Она замолчала, когда поняла, что снова собирается повторить уже сказанное.

— Мы ведь ничего у вас не забираем, — вмешалась Алина, слегка наклоняясь над столом. — Всё остаётся в семье. Вы сможете приходить, печь, заниматься тем, что любите. Просто Диме будет спокойнее. Валентина посмотрела на неё, потом на дверной проём кухни, где молодой кондитер протирал стол. Ещё час назад она сидела там и ждала, когда сын освободится, потому что в зале для неё не предусмотрели места. Сейчас невестка обещала, что ей разрешат приходить сюда и дальше, и произносила это как веский довод в пользу подарка.

— Завтра я на смену не выйду, — сказала Валентина, повернувшись к сыну. — И потом тоже не буду работать бесплатно. Я сегодня закончила то, за что взялась, но дальше вам придётся без меня. Дмитрий даже приподнялся на стуле и спросил, кто, по её мнению, будет готовить утреннюю выпечку. Она напомнила, что у него есть сотрудники, что Тамара знает обычный ассортимент и что ни хлеб, ни яблочные пироги не требуют её непременного присутствия. Сын перечислил ещё несколько изделий, и Валентина узнала в этом списке именно то, ради чего задерживалась после чужих смен.

— А с этим надо было раньше учить людей, — ответила она. — Я просила тебя выделить время. Ты говорил, сейчас некогда, потом, после праздников, после ремонта. Вот и получилось, что проще каждый раз позвать меня. Дмитрий раскрыл рот, собираясь возразить, но Алина тронула его рукав и тихо попросила не спорить. Валентина хорошо знала это движение: так невестка останавливала мужа, когда рядом был не тот человек, при котором стоило продолжать разговор. Теперь этим человеком оказалась она, и ей стало трудно оставаться за столом.

— Мам, тебе же на жизнь хватает, — проговорил Дмитрий, чуть понизив голос. — Ты квартиру сдаёшь, за жильё никому не платишь. Мы тебе что, ещё и зарплату должны были выдавать? Ты сама всегда говорила, что помогаешь. Валентина посмотрела на него прямо, не успев скрыть удивления. О квартире он знал всё: кто живёт, когда переводят деньги, почему осенью пришлось менять старую плиту. Но она никогда не думала, что сын мысленно вычитал эту небольшую плату из стоимости её работы, и сейчас впервые услышала, как легко у него одно объясняет другое.

— Я говорила, что помогу наладить дело, — ответила она после паузы. — И помогала, Дима. Пять лет. Квартира здесь при чём? Сын раздражённо пожал плечами: он не считал её деньги, просто напомнил, что она не голодает, а им нужно содержать семью и развивать кафе. Валентина медленно убрала футляр в сумку. Ей очень хотелось спросить, в какой именно день её помощь стала чем-то таким, за что уже не полагалось даже благодарности, но она знала, что он начнёт объяснять про общий успех. Слушать это ещё раз она не могла.

Она встала и взяла пальто со спинки соседнего стула. Дмитрий тоже поднялся, торопливо подхватил бумаги и протянул ей, велев хотя бы прочитать дома, спокойно, после отдыха. Валентина сказала, что прочитала и решение не изменится от того, в какой комнате она будет сидеть, но сын всё равно держал листы перед ней. Она забрала их, чтобы закончить этот разговор, сложила пополам и убрала в сумку. Алина заметила, что на ночь не стоит решать серьёзные вопросы, и попросила свекровь не принимать близко к сердцу несколько слов, сказанных в суете. Валентина уже застегнула верхнюю пуговицу и не стала отвечать.

— Ты утром отоспись и приезжай, — сказал Дмитрий, провожая её взглядом. — Не к семи, попозже. Там разберёмся. Валентина остановилась возле стола, чтобы он не мог потом сказать, будто не услышал, и повторила, что завтра её не будет. Сын опустил глаза на телефон, лежавший рядом с пустой папкой. Она подождала ещё несколько секунд, но он ничего не ответил, и тогда пошла к стеклянной двери. Ручка легко поддалась, холодный воздух коснулся лица, и Валентина осторожно спустилась по освещённым ступенькам на тротуар.

Домой она приехала на такси, хотя обычно вечером добиралась автобусом. На остановке было пусто и ветрено, долго стоять в туфлях она уже не могла, а возвращаться на кухню за рабочей парой не захотела. В машине пахло мятной жвачкой и влажными ковриками. Водитель спросил, не дует ли от окна, и Валентина ответила, что всё хорошо, после чего отвернулась к стеклу. В сумке упирался в бок сгиб бумаг. Она поправила её на коленях и всю дорогу смотрела на магазины, мимо которых столько раз проезжала, не замечая, что в некоторых уже сменились вывески.

В прихожей лампочка загорелась не сразу, мигнула дважды, и Валентина по привычке подумала, что надо попросить Диму посмотреть. Затем вспомнила лежащую в ящике запасную лампу и оставила пальто на вешалке. Квартира встретила обычными звуками: гудел холодильник, в ванной негромко капала вода из плохо закрытого крана, за стеной сосед включил телевизор. На кухне стояла утренняя чашка с засохшим следом помады. Валентина взяла её, сполоснула и поставила на сушилку, задержавшись у раковины, потому что впервые за день не знала, куда нужно торопиться дальше.

Она достала из нижнего ящика папку с домашними бумагами и положила на стол рядом с теми, что привезла от сына. Внутри лежал их прошлогодний лист, квитанции, несколько старых фотографий, попавших сюда после разбора материнских вещей. Антонина умерла семь лет назад, оставив ей пекарню и небольшую квартиру, в которой Валентина так и не стала жить. Первое время она приходила туда проветривать, протирать пыль, поливать единственный уцелевший цветок. Потом решилась сдать жильё, вывезла самое дорогое для себя и отдала ключи аккуратной женщине, которая до сих пор переводила плату точно в срок.

Этих денег хватало на обычную жизнь, если не делать больших покупок. Валентина платила за свою квартиру, покупала продукты, лекарства, что-нибудь Полине, понемногу откладывала на случай ремонта в сдаваемом жилье. Она оставалась здесь, в комнатах, где прожила с мужем большую часть замужества, и не собиралась оправдываться за то, что ей не приходится платить за каждый прожитый месяц чужому хозяину. На краю стола лежал телефон. Она открыла счёт со сбережениями, которые собирала ещё тогда, когда сама вела пекарню, и долго смотрела на остаток, хотя знала его примерно и без проверки.

Сумма была не такой, чтобы можно было купить другое помещение, заказать новое оборудование и начать всё без оглядки. Но и пустым этот счёт не был. Валентина взяла лист из блокнота, записала несколько привычных расходов, затем остановилась, дойдя до той части, где нужно было решить, что именно она собирается делать. Сегодня она не могла составить себе новую жизнь по пунктам. Ей хотелось понять, может ли она начать что-нибудь своё, не трогая деньги, на которые привыкла жить, и не тратя разом всё накопленное. На осторожное начало небольшого дела деньги оставались; как это начало устроить, она пока не знала.

В спальне Валентина включила настольную лампу, положила бумаги на тумбочку и села на низкий стул возле кровати. Туфли удалось снять не сразу: ноги отекли, ремешок застёжки выскальзывал из пальцев. Платье натянулось на коленях, когда она наклонилась, и один большой светлый цветок оказался прямо перед глазами. Утром Валентина проверяла в зеркале, ровно ли лежит ворот, потом искала серьги, которые не надевала несколько месяцев. Сейчас застёжка на спине казалась слишком сложной, требующей усилия, на которое её уже не хватало. Она выпрямилась и осталась сидеть, поставив босые ступни на прохладный пол.

За дверью, в гостиной, стояло кресло с потёртым подлокотником. Восемь лет назад Дмитрий уснул в нём, так и не сняв джинсы и свитер, с телефоном в руке. Это было вскоре после похорон мужа: днём у Валентины ещё находились дела, люди приходили, звонили, спрашивали о чём-то необходимом, а к вечеру квартира делалась такой тихой, что она боялась выключать свет в коридоре. Сын приезжал после работы, приносил еду, которую она почти не ела, сидел рядом перед работающим телевизором. В тот раз она велела ему ехать домой, но он ответил, что посидит ещё немного, и через полчаса уснул, уронив голову на плечо.

Она тогда принесла плед и пыталась накрыть его осторожно, чтобы не разбудить. Дима всё равно открыл глаза, ухватил её за запястье и спросил, не нужно ли чего-нибудь, а когда она сказала, что всё в порядке, разжал пальцы не сразу. Ему было двадцать четыре, он сам только потерял отца и всё-таки старался сделать так, чтобы мать не оставалась одна. Валентина помнила тяжесть его сонной руки и тёплую шерсть свитера под ладонью. Невозможно было решить, что того вечера не существовало, что она всё придумала себе из желания видеть сына хорошим. Этот же человек сегодня попросил её не называть его сыном при посторонних.

Валентина поднялась лишь тогда, когда замёрзли ноги. Добралась до молнии, медленно сняла платье и повесила на плечики, не расправляя подол так старательно, как делала утром. На предплечье краснел ожог; она достала из ванной привычное средство, осторожно нанесла его и переоделась в ночную рубашку. Плакать не получалось. Она легла, оставив лампу гореть, и некоторое время слушала, как сосед за стеной переключает каналы. Потом потянулась к телефону, проверила, заведён ли будильник на половину шестого, и выключила его, прежде чем успела снова начать сомневаться.

Проснулась она всё равно рано, от света между шторами. Было субботнее утро, на кухне за окном кто-то стряхивал коврик с верхнего этажа, и короткие удары заставили её окончательно открыть глаза. Первые несколько секунд Валентина думала только о том, что не успела поставить начинку в холод, а потом увидела на тумбочке сложенные бумаги и вспомнила, почему лежит дома. Вставая, она опиралась на край матраса: спина за ночь не прошла, зато в квартире было тепло и никуда не требовалось бежать немедленно. Она поставила чайник, достала два яйца и уже начала наливать воду в маленькую кастрюлю, когда позвонил Дмитрий.

— Мам, ты где? — спросил он без приветствия, и на заднем плане Валентина услышала кухонные голоса. — У нас начинка для смородинового жидкая. Тамара говорит, в печь такую нельзя, весь пирог поплывёт. Приезжай, пожалуйста, пока мы ещё не открылись. Она перекрыла воду, поставила кастрюлю на плиту и только после этого ответила, что находится дома. Дмитрий сказал, что закажет ей машину, если она не успевает на автобус. Он говорил торопливо, как всегда в таких случаях, и Валентина уже представила, где лежит чистая кофта и сколько времени займёт дорога.

— Дима, я вчера предупредила, что не выйду, — напомнила она, прижав телефон плечом, чтобы убавить огонь под кастрюлей. — Ты меня слышал. Я не собираюсь. На другом конце стало тише; видимо, сын отошёл от работающих людей. Потом он попросил её не продолжать вчерашнюю историю сейчас, когда у него открытие через сорок минут и покупатели придут пробовать то, что им показали на празднике. Валентина взяла телефон в руку и прислонилась к краю стола. Ей хотелось спросить, почему он не зовёт Алину, которая накануне так уверенно рассказывала о своих пробах, но она понимала, что после этого разговор окончательно превратится в ссору о невестке.

— Я же не на весь день тебя прошу, — продолжил Дмитрий, не дождавшись привычного согласия. — Только покажи, что сделать, и езжай обратно. Это твой рецепт, кто ещё должен объяснить? Валентина ответила, что рецепт давно записан, продукты и порядок работы она показывала, а вот времени спокойно приготовить всё вместе с другим пекарем ей так и не дали. Нельзя было одновременно учить человека и требовать, чтобы к тому же часу она одна закончила весь заказ. Она напомнила две смены, о которых просила ещё зимой. Дмитрий тогда сказал, что лишний человек на кухне обойдётся дорого и лучше отложить обучение до спокойной недели.

— Сейчас мне что делать? — спросил он уже резко. — Просто убрать пирог, который мы вчера всем обещали? Ты этого добиваешься? Валентина услышала, как на кухне начал закипать чайник, и выключила его, не отводя телефон от уха. Она сказала, что обычную выпечку сотрудники приготовят, а с этим пирогом придётся разобраться отдельно. Дмитрий назвал её отказ упрямством, потом помолчал, словно оставляя ей время одуматься. Валентина тоже молчала. Когда он наконец спросил, приедет ли она хоть на час, ответила, что не приедет, и дождалась, пока сын сам закончит звонок.

Яйца варились дольше, чем она собиралась. Валентина сняла кастрюлю, поставила под холодную воду, потом обнаружила, что так и стоит возле раковины с телефоном в свободной руке. До сих пор после такого разговора она обычно уже обувалась. Даже когда сердилась на Диму, даже когда обещала себе в следующий раз отказать, находилась Тамара, которой придётся тяжело, или заказчик, не виноватый в их семейных недоразумениях. Сейчас кухня сына существовала без её присутствия, и Валентина не знала, что именно там происходит. Она положила телефон на подоконник и села завтракать, заставив себя очистить скорлупу до конца, прежде чем снова посмотреть на экран.

Тамара позвонила ближе к одиннадцати. Прежде всего спросила, как Валентина спала и не разболелась ли спина, а затем без приглашения сообщила, что кафе открылось вовремя. Хлеб, яблочные пироги и печенье получились, часть праздничных изделий пока убрали, новую порцию начинки для смородинового будут пробовать после утренней суеты. Валентина осторожно спросила, сильно ли сердится Дима. Тамара помолчала, и по этой паузе она поняла больше, чем хотела бы, но подруга ответила только, что работы хватает всем и сердиться ему долго некогда.

— Ты за нас не думай, мы здесь управимся, — добавила Тамара, и Валентина услышала, как рядом с ней щёлкнул замок двери. — Я на пять минут вышла, у нас сейчас поспокойнее. Ты лучше поешь как следует. Вчера ведь одним куском пирога обошлась. Валентина сказала, что уже позавтракала, и рассказала про переваренные яйца, неожиданно обрадовавшись возможности обсудить такую мелочь. Тамара коротко засмеялась и призналась, что сама с утра забыла дома бутерброды. Они поговорили ещё немного, не обещая друг другу ничего на будущее, и, когда подруга вернулась на кухню, Валентина впервые с утра перестала ждать нового звонка каждую минуту.

После обеда она решила вымыть пол в прихожей, но, достав ведро, оставила его возле ванной. Спина ныла, наклоняться не хотелось, а необходимости непременно закончить уборку сегодня не было. Валентина смочила тряпку и вытерла только следы от вчерашних туфель, потом присела на кухне возле открытой форточки. Воздух был холодным, с влажным запахом оттаивающего двора. Где-то внизу дети спорили из-за мяча, и она вспомнила, что завтра должна забрать Полину на обычную прогулку. Они собирались дочитать книгу, оставленную на самом интересном месте, а потом сходить выбирать резиновые сапоги: девочка за зиму выросла из старых.

Когда телефон снова зазвонил, Валентина подумала, что невестка хочет уточнить время. Но на экране было имя Сергея Лазарева, и она сразу вспомнила о заказе продуктов на следующую неделю. Он несколько лет возил в кафе то, что они брали у небольших местных производителей, знал, какую сметану она предпочитает для выпечки, и обычно заранее предупреждал, если привычной не будет. Валентина ответила, уже собираясь искать на столе лист для записей. Сергей поздоровался, спросил, удобно ли говорить, и пояснил, что хочет уточнить количество масла: после открытия они собирались прибавить, а окончательного ответа он не получил.

— Вам теперь нужно с Дмитрием это решать, — сказала она, останавливаясь возле ящика с ручками. — Я больше в кафе не работаю. Номер у вас его есть? Сергей подтвердил, что есть, и замолчал на несколько секунд. Валентина успела подумать, что придётся объяснять всё заново, только теперь почти постороннему человеку, с которым её до сих пор связывали накладные, коробки и короткие разговоры у кухонной двери. Но он не спросил, что случилось с сыном. Только уточнил, не заболела ли она, и в его голосе было столько обычной обеспокоенности, что Валентина неожиданно для себя ответила честнее, чем собиралась.

— Нет, не заболела. Устала очень, — сказала она и села, хотя ещё минуту назад намеревалась разговаривать стоя. — Решила пока дома побыть. Не знаю, надолго ли. Сергей тихо отозвался, что понял, и попросил не беспокоиться о заказе: он сам дозвонится Дмитрию. Валентина ждала, что на этом разговор закончится. Она даже поблагодарила и потянулась убрать телефон от уха, когда он снова назвал её по имени, немного медленнее, чем прежде.

— Валентина, а вы не захотите на неделе кофе выпить? — спросил он. — Я буду в вашем районе, можно где-нибудь сесть. Если вам сейчас компания нужна. Она посмотрела на свою чашку, в которой давно остыл чай, и почему-то первым делом подумала, что у неё дома нечего подать к столу. Потом поняла, что Сергей не напрашивается в гости и не просит приготовить угощение. Он предлагает выйти из дома вместе с ним, и в его вопросе пока не было ничего, на что требовалось отвечать немедленно.

— Это насчёт работы? — уточнила Валентина и сама услышала, как осторожно прозвучал её голос. — Если вам нужно, чтобы я что-то посоветовала для другого клиента… Сергей негромко прервал её, сказав, что с клиентами справится, а кофе предложил просто так. Она вспомнила, как прошлой зимой он задержался у входа, рассказывая о каком-то смешном происшествии в дороге, а она слушала вполуха, потому что Тамара звала проверить печь. Сергей тогда сразу заметил её нетерпение, улыбнулся и попрощался. Сейчас он тоже словно оставлял ей возможность закончить разговор без неловкости.

— Вы можете подумать, — добавил он. — Я вас не тороплю. Захотите — позвоните, договоримся, когда удобно. Валентина сказала, что позвонит, хотя пока не могла представить себя сидящей в кафе рядом с ним. Она знала, что Сергей давно овдовел, что у него взрослая дочь; однажды он показывал на телефоне фотографию внука в огромной вязаной шапке. Ему было пятьдесят девять, всего на три года больше, чем ей, но прежде она почти не задумывалась о его возрасте. Просто знала голос, аккуратные руки, привычку дослушивать вопрос, не заглядывая в это время в телефон. Теперь эти подробности вспоминались сами, пока он желал ей отдохнуть и прощался.