Девять жизней до рассвета - 3

- Мабушка. – Позвал он, и недовольное лицо старухи немного посветлело.

- Четвертый десяток разменял, и все мабушкой зовет. – Буркнула та внешне недовольно, но видно было, такое обращение ей нравилось.

Мужчина подошел к лошади и подхватив меленькую старушку на руки, снял ту с лошади и на руках, как ребенка понес в дом.

- Поставь меня. Сама дойду!

- Трава мокрая. Только дождь прошел. – Он повернулся к сыновьям и махнул на лошадь. – Заведите в стойло.

Самый старший из босоногой оравы подхватил лошадь за узду и повел к небольшой пристройке у дома, где лениво жевала траву пятнистая корова.

- Молодой, а волос уже посеребрился… - Пробормотала старуха, погладив мужчину по собранным в короткий хвост черным волосам. – Это все из-за печати…

Они зашли в дом, где пахло травами и теплым ужином. У печи стояла хорошенькая рыжая женщина, похожая как две капли воды, на вопящих за окном детей. Судя по округлившемуся животу, та была снова беременна.

- Опять на сносях. – Пробормотала старуха, спускаясь с рук мужчины. – Вы решили свою деревню отродить?

Супруги переглянулись, но комментировать эту ворчливую реплику никак не стали. Пришли дети, принесли снятые с лошади тюки, и после ужина, старуха принялась раздавать всем гостинцы. Больше всех досталось отцу семейства, который явно у нее был в любимчиках.

- Что они у вас все орут как ненормальные? – Болтая в бокале горячее вино, спросила старуха, сидящую рядом женщину. Та неловко улыбнулась и качнула люльку, в которой спал ребенок, для которого та явно давно была мала. То была исключительно детская прихоть, спать в подвешенной на веревке люльке, но родители не отказали.

Голос мужа доносился из-за печи, где он укладывал шебутных детей спать, жена его явно ждала с нетерпением, ерзая под колючим взглядом старухи, без стеснения смотревшей на нее.

- Что-то ты дюже безобразная стала, с этой беременностью. Никак девку носишь…

- Помощницу. – Слабо улыбнулась женщина, берясь за спицы с вязанием. Судя по свисающим из люльки детским ножкам, ребенок заснул.

- Помощницу… - Ворча, старуха запустила короткую руку в висящий на поясе мешок и вытащила из него камни, бросила их на стол. – Как бы ты ворону не родила…будет тебе помощница, не будешь знать, куда от этой помощи деться… - Она качала головой, цикала себе под нос и снова собирая камни, бросала их на стол.

Вернулся из-за печи муж, скосил глаза на камни и клюнув жену поцелуем в лоб, сел рядом с ней, допивая остатки из своего железного кубка и смотря на камни, то, что он видел, ему, тоже, не нравилось. Старуха подняла на него тяжелый взгляд. Он отвел глаза. Сидящая между ними женщина тревожно переводила глаза с гостьи на мужа. Оба молчали.

Наконец, вино было допито, из детских тарелок подмели остатки еды, клюющая носом жена отведена в постель. Осталась у огня печи только старуха и хмурый как туча, мужчина.

- Он захватил медвежью печать. – Сказала она негромко.

Мужчина резко обернулся, выпрямляясь и смотря на нее округлившимися глазами. Рот приоткрылся, словно он собирался, что-то сказать, но так и не решился, глаза ненадолго стали стеклянными, он медленно повернулся, уставившись в огонь, заплясавший в его черных глазах.

- Уже седьмая печать у него… - Пробормотал он еле слышно. – Как же он…

- Зимой. – Пояснила старуха. – Зверь в спячку лег, люди не справились.

Они еще долго сидели молча, смотря на огонь, а потом старуха вздохнула и сползла с высокого стула.

- Нам пора.

- Нет. – Он покачал головой. – Печать держится.

Она вздохнула.

- Посмотри на своих детей, что с ними будет, когда вороны вас найдут?

Шурша одеждой, старуха вышла из дома.

- Эрдэнэ – Тихо позвала жена. Мужчина подошел к занавеске, за которой стояла кровать и, отодвинув ту в сторону, посмотрел на укрытую волчьей шкурой жену.

– Не ходи с ней. – Тихо попросила жена.

Мужчина покачал головой, отводя взгляд, а потом снова посмотрел на нее. Хрупкая, с большим животом и медными, как метал волосами, уставшими, заполненными тревогой глазами. Опустившись на одно колено, он взял ее узкую ладонь с тонкими пальцами в свою и поцеловал в запястье, а потом прижал ладонь к своей колючей теплой щеке согревая.

- Не ходи! – Снова попросила она, когда он поднялся. – Не ходи!

- Спи. – Укрыв ее ноги еще одной шкурой, он рывком задвинул штору.

В полной тишине они мчались сквозь черный, как сама ночь лес. Где-то вдали выли волки, ухал филин, скрипели деревья. Они мчались, пока, наконец, он не увидел среди деревьев просвет.

- Куда ты? – Спросила старуха. – Там самая темень.

- Туда нам и надо.

Она не увидела озеро и древо, пока он не вывел ее к нему. Все такое же, как и десять и двадцать и, вероятно, тысячу лет назад древо, стояло на своем месте, воды только стало больше. Старуха, как оказалась на земле, подбежала к воде и упала на колени, лбом вжимаясь в землю и что-то бормоча. Он прошел мимо нее и плюхнулся на влажный песок, расстегивая на своей рубахе завязки и стягивая ту с плеч.

На широкой груди, сквозь курчавые волосы проступал бледный, почти выцветший, но еще заметный рисунок, запертой в клетке вороны. Сквозь птичье тело проходила стрела. Старуха закончила свои молитвы, тяжело поднялась и стряхнула со лба песок. Достав из тюка на лошади фляжку, набрала в нее воды, взболтала, добавила туда из нескольких мешочков каких-то трав и снова взболтала. Закрутила крышку и швырнула мужчине.

- Ты знаешь, что делать.

Широкие плечи сотрясала мелкая дрожь, а грудь теснил застывший в ней воздух. Стерев тыльной стороной ладони пот со лба, он поднес серебристую флягу к губам и замер на несколько мгновений, но потом сделал глоток. Вылил часть воды на ладонь и умыл лицо. Его затрясло чуть сильнее. Пока старуха выдирала из озера камыш, он набирал в ладонь воды и тер ею грудь, с каждой минутой все быстрее и злее, пока рисунок на груди не начал понемногу исчезать.

Подошла старуха, с мочалкой из зарослей и вложила ее ему в руку, он принялся ею сильней растирать грудь, та уже горела. Под его шумное, загнанное, словно он бежал, дыхание, старуха шептала старые слова, раскачиваясь рядом с ним на коленях и сжимая в руках короткий ножечек с костяной рукояткой.

Когда рисунок на груди стал едва заметным, из глубины леса послышался вороний крик. Он приближался и нарастал, словно проснувшаяся среди ночи воронья стая с диким криком мчалась в их сторону.

Зашумел потревоженный лес, зашевелил мохнатыми еловыми лапами. Лунный лик в озере подернуло рябью, вырвавшаяся из леса тьма затянула небо, разрывая его в клочья своим ликованием.

Словно пьяный Эрдэнэ упал на песок и с широкой улыбкой смотрел в небо, где метались птицы. Из темных глаз бежали слезы. Три дня и три ночи провели они у озера, вокруг которого выли проклятые волки, но подойти к нему не могли, пока на третью ночь не пришло время прощаться.

- Я не могу… - Качая головой, шептал Эрдэне, помолодевший за эти три дня на десяток лет. – Я не смогу.

- Ты должен.

- Я останусь здесь…с ними. Он сюда не сунется. – Продолжал он бормотать словно в беспамятстве.

- Вспомни о детях своих. Вспомни о жене. Она на сносях. – Шептала ему старуха. – Она ворону носит. Она эти роды может не пережить. Ты должен быть там. С ней.

Испуг в глазах разогнал хмель. Эрдэнэ посмотрел на старуху.

- У нее не ворона!

- Ворона, ворона. – Старуха с досадой покачала головой и закрыла устало глаза. – Воронья девица, кабы, не мать твоя. Так, нам худо придется, черт проклятый…зверь этот, если это она, он ее из, под земли достанет. – Она закрыла рот крошечной ладошкой, сжимая усеянные кольцами пальцы на лице и запирая слова. В усталых глазах заблестели слезы.

Эрдене отвел испуганный взгляд от старухи и, выйдя из воды, опустился на берег. Какое-то время они сидели молча, рядом бегали вороны, периодически прижимаясь к нему и зарываясь клювами в черные волосы, перебирая там что-то, а потом одну из них поймала старуха и над его грудью свернула шею.

Раненым зверем выл он под крик ворон, пока старуха рисовала на сердце клетку и птицу в ней. Черная печать стала ярче, чем была, а в черных волосах прибавилось седины. Ледяной ужас поднимался от груди к макушке и вязким мертвым холодом сковывал бьющееся в конвульсиях тело.

Распахнув глаза, я захрипела.

- Саша! – Влад подскочил ко мне, хватая за плечи. – Эй! Эй! Ты чего?!

Я слышала его, но перед глазами пеленой продолжал стоять образ растянувшегося на песке мужчины, бьющегося в конвульсиях и зовущего…кого он звал… образ его удалялся и таял, но его боль, его чувства, остались во мне. Ненависть и боль, чудовищное чувство потери. Они затопили меня словно мертвая вода.

Глава 10

Тонкие лучики бледного света проступали сквозь закрытые жалюзи. Двигать глазами было больно, приоткрыв ненадолго веки, я их снова закрыла. В голове ртутью катался раскаленный металл, но если не шевелиться и осторожно дышать, то, как будто бы было легче.

Вчерашний день стал продолжением кошмара, от которого я проснулась. Ощущение ужаса и потери взорвалось в голове резкой болью. Прежде чем я успела понять, что происходит, Влад закричал, зовя врача. По губам побежало что-то теплое и, как только я это слизнула, привкус метала, ударил по рецепторам. Меня затошнило.

Даже вспоминать об этом было больно. У меня подскочило давление и все тело затряслось. Теперь я выбирала, о чем мне думать так, чтобы мою хлипкую шлюпку, снова не бросило в шторм.

Не знаю, сколько раз я уже просыпалась и просыпалась ли, но как будто бы Влад со мной о чем-то разговаривал, но я никак не могла понять смысл, того, что он говорил, и от его голоса, от света в палате было больно, поэтому я старалась снова заснуть.

Сегодня шторы задвинули, и, едва приподняв веки, я скользила глазами по палате, стараясь не спровоцировать очередной приступ боли. Врач зашла в палату, и я закрыла глаза. Не хотелось ни с кем говорить.

Вероятно, я снова заснула, и к следующему своему пробуждению, было как будто бы чуть легче. Голова болела, но не так сильно. Проснувшись, я еще долго вслушивалась в звуки палаты, пытаясь определить, тут ли Влад или нет, от этого зависело буду я дальше прикидываться спящей или нет, но в палате стояла обнадеживающая тишина.

Я старалась не думать о том, что увидела во сне, но мысли, словно гвозди к магниту тянулись к черноволосому мужчине и его рыжим детям. У меня не было справки из роддома, подтверждавшей, что это мой сын, но во всей этой абсурдной ситуации мне она была и не нужна, я просто это знала. Знала, что Эрдэнэ мой сын. Я даже знала, что означает его имя, потому что сама дала его ему. Драгоценный.

Эрдэнэ, значит, драгоценный. Мой драгоценный мальчик. Такой красивый. Каким же красивым мужчиной он стал, каким сильным и добрым. Я старалась не думать о нем, отвлечься, но это было просто невозможно, как невозможно не скатиться по заледенелой горке, если ты оказался на ее вершине. Неизбежно мысли возвращались к нему.

А лицо какое у него, какие глаза… Он был совсем не похож на Редаргара. Только разве что комплекцией пошел явно не в ворон. Вороны высокие, даже долговязые, не хилые, нет, сильные, жилистые, но Редаргар был другим... Крепким, широкоплечим, ловким и сильным. Эрдэнэ взял лучшее от нас двоих. Он один стоил той чудовищной ошибки, которую я совершила, согласившись на брак с его отцом.

Я множество раз жалела о том, что согласилась на тот брак, что не настояла на своем, испугавшись собственных фантазий, но один взгляд на собственного ребенка делал эту ошибку ненапрасной. Он был прекрасен. Мой ребенок. Я не могла перестать перебирать воспоминания о нем, перестать восхищаться им. А его дети…боже, это же мои внуки…такие хорошенькие!

В горле упрямо собирался ком и несмотря на то, что я, как могла, старалась не думать о тех последних минутах на берегу озера, я все равно неизбежно возвращалась к ним. Ярость, к которой я была не готова, на которую у меня не было сил, поднимала голову из адских глубин. Снова начинала болеть голова.

Я плясала с погремушками перед собственным зубастым демоном, чтобы отвлечь его, но, черт возьми, я просто не могла не думать, из-за кого, в конце концов, так мучился и страдал мой ребенок! Его вой гулом стоял в моих ушах, натягивая жилы в теле как канаты.

Кулаки начали сжиматься сами собой, и в этот момент я почувствовала под собственной рукой чье-то лицо. Скосив глаза, я обнаружила спящего Влада, моя ладонь лежала на его лице. Он иногда делал так, когда я сплю, да даже и не сплю, просто клал мою руку на свое лицо и спал у моей кровати. Это было так мило…если бы только я не была в бешенстве.

Медленно пар в закипающем чайнике начинал приподнимать крышку. Это этот гад! Чертов черт! Этот демон проклятый заставил моего ребенка пройти через ад! И если бы я только могла, размахнуться и влепить ему по лицу, вцепиться ему в волосы, я бы тотчас, не стесняясь, сделала бы это! И неважно, понимает он, за что или нет!

Ну, а что если все эти сны, это просто сны? Просто видения…гарантий ведь нет? Ну а я просто сумасшедшая и все?! На девяносто девять процентов я была уверена, что все это было, но этот один процент…опять же я, наверное, тоже виновата, частично я тоже виновата в том, что произошло, но я ведь не знала, какой он говнюк злобный! Что не угомонится, пока всем вокруг вместе с ним не будет плохо! Эта скотина!

Злость придала мне сил, я умудрилась поднять руку и, размахнувшись, насколько это вообще было возможно в моем положении, влепила ему по лицу. Влад дернулся и приподнял голову. Пока он не очнулся и были еще силы, я, несмотря на боль от удара в руке и мелкую дрожь, снова подняла руку и в этот раз, сжав ее в кулак, треснула ему прям по его полной сонного недоумения физиономии.

В третий раз, на который я готовилась израсходовать остатки сил, он перехватил меня за запястье, смотря на меня так, словно у меня на лице третье ухо между глаз вылезло.

- Ты что…дерешься? – Хриплым со сна голосом уточнил он.

Я попыталась забрать у него свою руку, но ничего не вышло.

- Бесноватое чудовище… - На его удивленном лице расползлась улыбка. – Что я тебе сделал, пока спал?

Пока спал! Спал он! Я снова попыталась выдрать у него свою руку, но сил уже не было никаких и, конечно, как по закону подлости, от полного бессилия или от злости, я не знаю, как это во мне все устроено, снова захотелось плакать. Я попыталась саккумулировать оставшиеся силы, на то, чтобы сдержаться и снова не устроить тут мелодраму, но ничего не выходило, до тех пор пока Влад не шлепнул себя по лицу моей рукой.

Удар, конечно, был не сильный, но плакать не то чтобы расхотелось, я просто очень удивилась. Он, вероятно, считав мою реакцию, снова шлепнул себя моей рукой.

- Ну что? – Уточнил он, вскинув бровь. – Так полегче тебе или еще разок?

На третьем разке я обнаружила стоящую в дверях медсестру, подозрительно наблюдающую самоизбиение Влада моей рукой. Заметив ее, Влад, конечно, не упустил возможности на меня нажаловаться.

- Здрасьте! Как ваши дела? – Уточнил он, продолжая держать меня за руку.

- Доброе утро. – Медсестра, косясь на Влада, зашла в палату. – Все хорошо, а у вас?

- У меня тоже все замечательно! Проснулся вот, оттого, что меня бьют!

И оба они посмотрели на меня. Медсестра стояла с правой стороны кровати, а Влад сидел слева. Сидел бы он справа, я бы ему сильнее треснула. Не желая давать, какой-либо комментарий мимикой на вопросительно-удивленный взгляд медсестры, я отвела глаза и, конечно, взгляд неизбежно уперся в этого клоуна, он немного изменил положение головы, как бы слегка склонив ее набок в ожидании ответа, за что его бьют с утра. Будто я могла им ответить!

Пришлось отвести взгляд и от него, и так как деться от них двоих мне было некуда, я посмотрела вверх.

- Во, видели! – Возмутился этот проходимец самодур, а потом приподнялся, попадая снова в поле моего зрения, и помахал мне рукой. – Злыдня, что я тебе сделал-то?

Прятаться не имело смысла, и я, несмотря на то, что чувствовала себя нелепо, снова зло посмотрела на него. А этот, продолжая устраивать шоу, вскинул руку, указывая медсестре на меня, а потом пообещал ей все исправить, поднял мою руку, сжатую в кулак, и снова треснул себя ею по лицу.

Я пыталась оставаться серьезной, но этот, если уже вошел в раж, рассмешит мертвеца, что уж про меня с медсестрой говорить. Вслед за медсестрой пришел врач и веселье как корова языком слизала.

Хмурый как туча доктор, подошел к мониторам, долго что-то смотрел на них, не с кем не здороваясь и не общаясь, а потом перевел свой тяжелый взгляд на меня. Я занервничала.

- Голова сейчас болит?

Я кивнула. Голова не болела сильно, когда я проснулась, она болела гораздо сильнее, но сейчас как будто бы чуть лучше стало.

- Сильно?

Попыталась мотнуть головой, но вышло не очень ясно.

- Где болит? – Он показал на лоб, потом на виски, когда дошел до затылка, я кивнула.

- Боль началась сразу, как проснулись или сейчас появилась? Сразу?

Как меня допросы все эти выматывали. Сегодня был особенно дотошный, к концу ответов на вопросы, мне уже спать хотелось, а мне обещали дать сегодня попить с ложки. Когда врач начал допытываться, из-за чего такая реакция была, кто меня расстроил и подвел все ко сну, стало неловко. Врач понял, что мне просто что-то приснилось, и начал объяснять, что такое бывает у тех, кто вышел из комы, могут быть ложные воспоминания и вообще сам сон восприниматься как реальность.

- Некоторые пациенты целую жизнь проживают за несколько месяцев комы, а когда возвращаются, не могут поверить, что то была просто иллюзия. Вам нужно держаться за настоящее, потому что такие реакции на сон, опасны. Сосуды после комы все равно, что хрустальные. Такие скачки давления могут закончиться инсультом или кровоизлиянием в мозг. Понимаете?

Я кивнула. Хотелось плакать, но я держалась. Что, если доктор прав? Что если все, что было то просто чушь из моей головы?

- Я не хочу вам лишний раз ставить седативное, поэтому пока не будем торопиться, но если сны будут вот такими же яркими и будут вас будоражить, придется что-то думать, рисковать сейчас нельзя, понимаете?

Я снова кивнула. Врач ушел, вслед за ним ушла медсестра, и очень жаль, что не забрала с собой Влада, очень хотелось остаться одной, но он сидел рядом и молчал. На подоконник приземлилась ворона и, здороваясь, постучалась в окно. Рука, сжимавшая сердце, словно бы немного ослабила тиски. Когда я отвела от нее взгляд, Влад как-то странно смотрел на меня. Как будто он все понял, но не проронив ни слова, он вышел из палаты, а когда вернулся, словно и не было тех коротких странных мгновений…хотя, возможно, я снова надумала лишнего.

Глава 11

Мне, наконец, установили давно обещанный, долгожданный фонационный клапан, и выдыхать я теперь могла не через трубку в горле, а через рот, а еще могла говорить, кое-как, с большим усилием, по одному слову, но, тем не менее, могла. Прежде чем его установили, со мной долго занимался логопед, он и дальше будет со мной работать. Он проверял глотательный рефлекс, дыхание и прочее и каждый раз откладывал установку клапана.

Мне давали несколько раз по чайной ложке воды, но я давилась и не могла проглотить ее, когда, наконец, начало получаться глотать и кашлять, заговорили про клапан и вот, наконец, мне его установили. Я уже ждала и не могла дождаться, когда, наконец, верну себе часть свободы.

А еще все это время я думала о том, чего наговорю ежедневно бесящему меня Владу, как только смогу говорить, но когда клапан установили, а Влад при этом не присутствовал, я почему-то не смогла сказать ему ни одной гадости из тех, что запланировала.

Когда он заглянул в палату, немного растрепанный, с мокрыми от дождя волосами, в его знакомых глазах была такая тревога. Наверное, он чувствовал, что я ему готова много гадостей наговорить, а еще попросить его не приходить, но когда он зашел, я не смогла ему ничего сказать.

- Привет. – Поздоровался он, заходя в палату с новым букетом цветов.

- Привет. – Прошептала я одними губами.

Он, конечно, не услышал, но положив букет на стол, подошел ближе. На нем была белая, в едва заметную, серебристую полоску рубашка, которая ему очень шла, а еще от него веяло свежей осенней прохладой.

- Привет. – Снова улыбаясь, поздоровался он и наклонился чуть ниже ко мне.

Он хотел услышать мой голос, и я собиралась с силами, чтобы поздороваться. Когда вся моя энергия собралась где-то вокруг горла, я открыла рот.

- Привет. – Получилось хрипло и еле слышно, но четко, без съеденных букв. С врачами я поздоровалась ужасно, никак не могла выговорить несколько слов, а пока пыталась, устала и охрипла, голос пропал.

От его засиявшей улыбки в горле собрался ком. Он был, наверное, рад больше меня, но ни я, ни он, не могли бы сформулировать, все те распирающие грудь чувства.

- Вау… - Тихо прошептал он улыбаясь.

Развернулся, сбегал до умывальника, помыл руки, попшикал их антисептиком и снова вернулся ко мне.

- Скажешь еще? – Спросил он.

Я кивнула. Губы дрогнули улыбкой.

- Привет. – Снова поздоровался он.

Я не сразу собралась с силами, ненадолго повисла пауза, но она была короткой.

- Привет. – Ответила я, и часто-часто заморгал.

Зашла медсестра, и, спасаясь от этой немой откровенности, мы отвели глаза. Он ужасно бесил меня, но я так ждала, когда он придет и услышит меня. Все внутри дрожало, приподнимая меня над этой кроватью.

Медсестра убрала капельницу, предупредила о том, что разговаривать много нельзя и говорить нужно с осторожностью, не тревожить горло и все те скучные вещи, которые мне уже озвучили несколько раз. Она ушла, и мы снова остались вдвоем. Влад сменил рубашку на футболку и брюки на спортивные штаны. Вероятно, сегодня он снова планировал остаться на ночь.

С момента моего пробуждения он почти каждый день оставался на ночь, пока до меня не дошло, где Артем и с кем он ночует, если Влад тут, а мама в путешественники заделалась. К счастью, Влад быстро догадался, о чем я ему пытаюсь просигналить, и сам сказал, что сын с няней, но мне это не понравилось и он стал оставаться ночевать дома чаще. Вчерашнюю ночь он провел дома, а сегодня, вероятно, решил остаться тут.

Все разговоры про сына вызывали во мне жуткую тоску и горе, я очень хотела увидеться с ним, но никто не пустит ребенка в реанимацию. Они уже сделали исключение и то стоило мне тяжелого воспаления легких, поэтому просить не имело смысла, но я заставляла себя держаться, и если Влад вдруг начинал говорить про Артема, то нужно было ни единым движением не выдать сильных чувств, иначе все разговоры мгновенно свернутся. Ко всему прочему Влад всматривался в меня как следователь на допросе, и если я начинала часто моргать, что предвещало слезы, сворачивал рассказ, который я очень ждала.

- Сегодня Артем — Начал он вдруг. – Залепил розетки в саду пластилином.

По моим округлившимся глазам он понял, что нужно пояснить.

- Его не ударило током. – Успокоил он меня. - Их группу временно совместили с ясельной, и он решил, что маленькие дети могут засунуть пальцы в розетки, и залепил их пластилином.

По глазам Влада было ясно, что он совершенно не верил в эту версию.

- До этого он залепил одну розетку в актовом зале и в коридоре возле зубного кабинета, пока ждал своей очереди на проверку стоматолога, но тогда его никто не поймал с поличным, просто обнаружили, что розетки залеплены, а сегодня воспитатель его поймала на месте преступления.

Стало смешно и тревожно, вдруг воспитатель его сильно отругала. И что это вообще за воспитатель…навряд ли Влад водит его в тот же садик, что был у нашего дома. Я даже не знаю, в каком городе сейчас нахожусь, что-то мне подсказывает, что не в том, где жили мы с мамой. Хотелось обо всем расспросить Влада, но на все эти вопросы не было слов и сил.

Влад немного покрутился на стуле рядом со мной и пока я сжимала мягкий мячик в руке, занялся цветами. В вазу, из которой уже выбросили цветы медсестры, поставил новый букет и набрал для него воды.

- Если ты не будешь реветь, я тебе покажу его фотки. – Неожиданно обернувшись, словно на что-то решившись, сказал он. – Не будешь реветь? – Уточнил он.

Конечно, я дала понять, что не буду и Влад достал телефон, подозрительно посматривая на меня. Сел на стул и подъехав на нем ближе, развернул телефон ко мне экраном и показал первое фото.

Тема стоял на утреннике с какой-то девочкой под руку. Господи, он так вырос…словно я не девять месяцев в коме была, а девять лет…так вытянулся и стал еще больше похож на Влада.