Светлая ночь

Не то чтобы он не испытывал к жене привязанности. Честно говоря, он даже немного завидовал и боялся ее уверенности и стойкости, которыми не обладал сам. Он предчувствовал, что она может отнять у него даже тот небольшой авторитет, который имелся у него на правах мужа, и беспокоился, что она втихомолку насмехается над ним. «Я бросил все ради того, чтобы помочь тебе, так почему же ты не ведешь себя соответственно и не подстраиваешься под мои нужды?» – удивлялся он, чувствуя себя обманутым. Но жена, казалось, была сосредоточена только на своих делах. И вела себя так, словно с самого рождения принадлежала к знатному роду. Хотя на самом деле являлась всего лишь презренной дочерью мясника.

Он пытался гнать подобные мысли прочь, но ничего не мог с собой поделать. Он сетовал, что она не знает, как обращаться с мужем, потому что не получила должного воспитания. Глядя на ее всегда высоко поднятую голову, он испытывал смутное чувство злости. Хотя и не хотел признавать, что злится именно по этому поводу.

– А когда прабабушка встретила тетушку Сэби?

– Маме в тот год было девятнадцать. Она была беременна мной, когда тетушке и дядюшке Сэби пришлось перебраться в Кэсон.

Японские ростовщики отняли почти всю землю у их семьи. В доме было три сына, и в этой ситуации младшему из них, дядюшке Сэби, не оставалось больше места, чтобы заниматься земледелием вместе с родными.

Впервые увидев прибывшего в Кэсон дядюшку Сэби, прабабушка испугалась. Он исхудал до неузнаваемости и дрожал от холода. Маленькая, словно воробушек, его супруга выглядела и того хуже. Ее веки были темными, на потрескавшихся губах запеклась кровь, а в уголках рта виднелись белые пузырьки. Прабабушка заметила, что тетушка Сэби вздрагивает и пугается от каждого резкого слова, как будто ее сейчас кто-то ударит.

В этот момент прабабушка почувствовала, как закипает от гнева. То, что у дядюшки Сэби, у которого она была в вечном долгу, отняли землю и вынудили его против воли отправиться в Кэсон, вызвало у нее не грусть, а настоящую ярость. На его лице отпечатались следы бедности и голода, а одежда была слишком тонкой для местной холодной зимы. Прабабушка пошла на кухню и принесла измученным гостям вареного батата. Дядюшка Сэби из вежливости просто убрал его в карман, но тетушка Сэби опустилась на каменные ступеньки и начала жадно есть. Как же много ей приходилось работать, если ее маленькие ручки, судорожно сжимающие батат, выглядели совсем как старушечьи? Лицо тетушки Сэби тогда будто не выражало никаких эмоций и чувств.

Супруги нашли себе комнату в пяти минутах ходьбы от дома, где снимали жилье прабабушка с прадедом. Тетушка Сэби после долгого голода и сильного напряжения, которое не покидало ее всю дорогу в поезде, на несколько дней слегла с болезнью. Когда дядюшка Сэби отправился обходить округу в поисках работы, прабабушка сварила кашу и пошла к его жене. Она сложила съестные припасы в шкаф, а потом, хорошенько остудив кашу, добавила кимчи и накормила ею тетушку Сэби.

– Вкусно, – с улыбкой прошептала тетушка Сэби.

Прабабушка чуть не расплакалась. С одной стороны, у нее болело сердце за эту щуплую восемнадцатилетнюю девушку, на долю которой выпало столько трудностей, но, с другой, она уже предчувствовала, как вскоре эта улыбка сменится холодным выражением лица, отвергающим ее. Ждать того момента, когда тебя отвергнут, – очень грустное и неприятное дело. Лучше первой взять инициативу в свои руки.

– А вы знаете?

– Что?

– Что мой батюшка мясником был.

Тетушка Сэби растерянно хлопала глазами. По ее лицу было видно, что она не понимает, о чем идет речь.

– А… Я слышала, что вы настрадались, когда ваш батюшка скончался и вам пришлось самой зарабатывать на пропитание, да еще заботиться о матушке, – сказала тетушка Сэби. Лицо ее излучало простодушие, в уголках губ оставались следы от бульона с кимчи. – Тяжко вам пришлось, тяжко.

Не зная, что на это ответить, прабабушка просто сидела молча, до боли закусив губу и сдерживая слезы.

– Очень вкусно, – снова повторила тетушка Сэби.

Впервые кто-то сказал прабабушке, что ее стряпня вкусная. Ей было тяжело долго смотреть на это по-детски простодушное личико, но Сэби уже навсегда поселилась в ее сердце. От этого ей казалось, что из груди вот-вот рекой польются и радость, и печаль, и жалость. Она не хотела идти по жизни с новой раной в сердце.

Прабабушка еще даже почти не знала тетушку Сэби, но уже страшно боялась потерять ее. Казалось, она не сможет дышать, если когда-нибудь тетушка Сэби отвернется от нее, если она не сможет больше увидеть это озаренное радостью личико, если тетушка Сэби разочаруется в ней и посмотрит на нее с презрением и безразличием.

«Все люди одинаковы, – прозвучал у нее в душе голос матушки, – не надо на них надеяться».

«Матушка, я не надеюсь на людей, – подумала прабабушка. – Я надеюсь на нее, на мою Сэби».

С некоторых пор прабабушка стала про себя вести беседы с матушкой. Оставаясь дома одна, она даже иногда разговаривала с ней вслух. В то время ей было настолько одиноко, что хотелось пообщаться с кем-нибудь хотя бы так.

«Эта твоя Сэби. Чем она отличается от других? Я переживаю, что тебе опять будет больно. Не верь сладким словам, ни за что не верь», – предупреждала матушка.

«Это не из-за слов, матушка. Просто Сэби – другая», – отвечала прабабушка.

Дядюшка Сэби устроился работать на фабрику по окрашиванию военной формы. Его порекомендовал туда дядя прадеда. Работа была тяжелой, но благодаря ей он мог прокормить двоих. Говорили, что подобное место невозможно получить без связей. В тот год случилось сильное наводнение, и все, кто работал на земле, повалили в поисках работы в Кэсон. На полях народ умирал от голода, но спрос на тток[12] среди зажиточных людей был необычайно высок. На мельнице не хватало рук, и прабабушка тоже стала работать там вместе с мужем.

– А для меня там не найдется местечка? – как-то спросила у нее тетушка Сэби. – Я могу все что угодно делать. Руки у меня крепкие, могу и тток лепить.

– Тебе надо много есть и набрать хоть немного веса, Сэби, – сказала прабабушка.

В ее глазах тетушка Сэби выглядела слишком худой и слабой. Она была маленькой, как птичка, а ее руки, скрещенные на груди, походили на веточки дерева. К тому же она постоянно спотыкалась, даже если на земле перед ней не было ни единого камешка, и клевала носом сразу после еды.

– У тебя же совсем силенок нет, и как ты только в поле работала!

– Я хоть и выгляжу так, а перцы шустро собираю и грядки быстро полю. И вообще я все споро делаю.

– Ну-ну, и привирать умеешь.

– Нет, Самчхон, я серьезно. Просто мы целый год голодали – вот от меня и остались одни кости. Силы будто покинули меня… Раньше я такой не была.

Прабабушка хотела было что-то ответить, но горло сдавило, и слова не выходили наружу.

– Но мы же недолго страдали. Вот приехали сюда и теперь хорошо питаемся.

– Сэби!

– Что?

– Впредь я не позволю тебе голодать. Тебе больше никогда не придется голодать. Я замолвлю за тебя словечко на мельнице, а ты пока за своим здоровьем лучше следи.

– Не переживай, – успокоила ее тетушка Сэби и рассмеялась.

Бабушка перевела дыхание и залпом допила остатки цитрусового чая.

– Мне же сон тут приснился. Видимо, потому, что я тебе все это рассказывала.

Заламывая руки, бабушка продолжила:

– Лежу я, значит, в своей комнате, дрожу от холода, кашляю, и вдруг заходит мама.

– Прабабушка?

– Ну да. Примерно в том возрасте, когда была сделана фотография. И говорит: «Ёнок, ты что, простудилась? Дай-ка мне свои руки».

С этими словами бабушка протянула одну руку ко мне.

– Перед смертью маме все время было холодно. Она так мерзла, что даже летом носила теплые носки, а зимой и вовсе ходила по дому в стеганой телогрейке и в перчатках. И все равно твердила, что ей холодно. Руки и ноги были ледяные. Но во сне я протянула ей руку, и, господи… какая же теплая и мягкая у нее была ладонь!

– Наверное, это не ощущалось как сон.

– Да, – бабушка посмотрела на меня с улыбкой, – это было как наяву.

4

Целый день шел весенний дождь. По пути домой с работы я узнала о рецидиве рака молочной железы у мамы.

Впервые заболевание у нее обнаружили в 2012 году. Диагноз поставили на ранней стадии, так что мама перенесла операцию по удалению опухоли и прошла лучевую терапию. У нее было мало друзей, поэтому в больнице ее почти никто не навещал, не пришла даже ее собственная мать. Когда я поинтересовалась, в курсе ли бабушка, что ее дочери сделали операцию, мама напомнила, что они уже давно не общаются, и быстро перевела разговор на другую тему. С тех пор прошло пять лет, маме предстояло перенести повторную операцию, но только сейчас я поняла, что, наверное, на ее месте поступила бы точно так же.

Операцию назначили на утро пятницы, и я, взяв на работе выходной, поехала в Сеул. Мы с ней почти не разговаривали. Вся наша беседа закончилась на том, что я поинтересовалась, не больно ли ей, а она ответила, что все в порядке. К моему удивлению, сегодня мама почему-то не беспокоилась, чем там питается дома папа.

«Чего это ты не переживаешь о папином режиме питания?» – хотелось съязвить мне, но, глядя на маму, которой в это время вливали кровь через капельницу, я возненавидела саму себя. И еще возненавидела маму, которая своим холодным обращением вызывала у меня желание уколоть ее. «Ненавижу, ненавижу, все ненавижу», – подумала я и возненавидела еще и бабушку за то, что она не сделала первый шаг навстречу собственной дочери, какими бы ни были обстоятельства.

Лежа без дела на койке для опекуна, я вдруг импульсивно бросила:

– А я ходила в гости к бабушке.

– Понятно, – без энтузиазма откликнулась мама.

– Она наготовила разного. Мы ели жареную камбалу, морскую капусту и кимчи из редьки, а потом еще торт.

– Ясно.

– Ты знала, что бабушке оперировали катаракту?

– Нет.

– У нее в квартире телевизор был ужасный. Экран весь дрожал. Так что я отдала ей свой.

– Молодец.

– Еще рассказала ей, что развелась.

– Да?

– Бабушка сказала, я умница.

– Она же не знакома с зятем.

– В смысле?

– Она не чувствует к нему привязанности.

– Значит, ты была настолько к нему привязана, что защищаешь его, хотя это он мне изменил?

– Почему ты вечно выворачиваешь чужие слова?

Я подскочила с кровати и вышла из палаты. Казалось, если я пробуду рядом с мамой еще немного, с губ сорвутся слишком резкие слова. Выйдя из больницы, я сделала круг по университетскому городку. В голове всплыл совет Чиу о том, что нужно пытаться правильно дышать, когда злишься или грустишь. Я села на скамейку и попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Но это не помогло остановить слезы, и через несколько секунд я разрыдалась, закрыв лицо руками.

Поздним вечером в воскресенье я удостоверилась, что мама спит, и подменилась с сиделкой. Мы договорились, что я буду ухаживать за мамой на выходных, а сиделка – в течение недели. Возвращаясь ночью в Хвирён, я изо всех сил старалась не чувствовать вину оттого, что не могу присматривать за мамой в больнице все время.

Через несколько дней я случайно столкнулась с бабушкой в супермаркете. Усадив ее в свою машину, я, вместо того чтобы отправиться сразу домой, проехала круг по центру города. Бабушка открыла окно и подставила лицо теплому весеннему ветерку. Ее короткие волосы развевались. Цветы на набережной цвели во всю силу. По радио звучала песня Чу Хёнми. В ночном воздухе витал еле уловимый цветочный аромат. Прекрасный весенний вечер с приятным ветерком. Бабушка мычала мотив песни с закрытым ртом.

– Ух ты, вот и на машине покаталась благодаря внучке, – заметила она умиротворенным голосом.

Я порадовалась, что она ничего не знает о маминой ситуации.

– Вы же ничем не больны? – спросила я.

Бабушка громко рассмеялась.

– Да я каждый день таблетки горстями пью. Но с тобой, Чиён, я не собираюсь об этом говорить. Это же так скучно! Состариться и жаловаться внучке на свои болячки – я так не хочу. Отказываюсь быть такой бабушкой. Я буду говорить с тобой только об интересных вещах.

Мне было не смешно, но я посмеялась вместе с ней. Даже в этот момент я не могла избавиться от беспокойства о маме. Мне не хотелось сразу идти домой, и бабушка предложила:

– Хочешь цитрусового чая?

Бабушка достала из холодильника банку с вареньем из цитрона и поставила чайник на газовую плиту. Потом предложила мне осмотреться, пока кипятится чай, и добавила, что я могу заглядывать куда хочу. Я зашла в комнату, где хранились фотоальбомы. Одна из лампочек на потолке перегорела, и внутри было сумрачно даже после того, как я зажгла свет. У одной стены стояли полки, на которых лежали несколько фотоальбомов, книги, коробки с печеньем, плюшевый медвежонок, толпились банки с консервированными фруктами. С другой стороны возвышался стенной шкаф, одна его дверца была приоткрыта, и я увидела, что находится внутри. Там стояли в ряд две коробки, а сверху – стопки свитеров и разной зимней одежды.

– Надо бы навести здесь порядок, все никак не доберусь.

Бабушка появилась в дверях и протянула мне кружку с цитрусовым чаем. Он оказался горячим и сладким.

– Подруги велят мне выбросить это все, но я не могу, – сказала бабушка, указывая на коробки. – Говорят, что никто не хранит такой хлам.

– А что это?

– Старые письма. Есть адресованные мне, а есть мамины. Даже когда мы жили в маленьком доме, мама так бережно хранила их. Она обращалась с ними как с драгоценным кувшином, в котором хранится дух предков. Не могла же я просто выбросить их в макулатуру после ее смерти. Когда я читала мамины письма, у меня всегда появлялось ощущение, что она жива. Как такое выбросишь? Хоть и не могу теперь читать, но все равно храню.

– Вам очень тяжело читать?

– Опять я прибедняюсь. Ну я же плохо вижу. А письма еще хуже, чем книги. Бумага и чернила сильно выцвели, так что мне не разглядеть даже с лупой. Расплывается все…

– Хотите, я вам почитаю?

– Что ты, не надо! – замахала бабушка руками. – Тебе же завтра на работу.

– Вам будет неудобно, если я вам почитаю?

– Да нет, не в этом дело. Просто если ты постоянно станешь делать что-то для меня, мне нечего будет дать тебе взамен – нехорошо получится.

– Но вы ведь рассказываете мне истории.

– Это тебе спасибо, что слушаешь.

– Ну нет.

В этот момент я почувствовала что-то похожее на обиду и даже сама удивилась. Мы виделись всего несколько раз, откуда такая сентиментальность? В комнате повисла тишина, и я попыталась избавиться от неловкости:

– Расскажите мне еще о тетушке Сэби. Ее взяли работать на мельницу?

– А как же! Сначала ее взяли на замену, потому что мама родила ребенка, а потом она и вовсе прижилась там – очень уж ловко руками орудовала.

– Этот ребенок…

– Да, у нее родилась я. Это было в тридцать девятом году.

Бабушка улыбнулась.

Роды оказались очень тяжелыми, они заняли целые сутки, и, когда ребенок уже появился, у прабабушки продолжала идти кровь. Но даже после остановки кровотечения она не могла подняться с кровати. Вся еда почему-то казалась ей тошнотворной, она не могла заставить себя проглотить даже водянистый бульон.

От страха, что подруга может умереть, тетушка Сэби плакала, обливаясь холодным потом. Она осознала, насколько сильно полагалась на нее все это время, какими отчаянными были их чувства друг к другу.

«Только бы она осталась в живых, – молила тетушка Сэби небеса. – Если моя Самчхон останется в живых, я стану жить так праведно, что меня не в чем будет упрекнуть».

Тетушка Сэби зачерпнула плошку риса с горкой и отправилась к прабабушке. Та не могла ничего проглотить, и тетушка Сэби велела ей жевать рис и выплевывать в тарелку. Прабабушка послушалась. Она прожевала рис и выплюнула, потом повторила снова. Через несколько дней к ней понемногу стали возвращаться силы. Она не могла глотать твердую пищу, но сок от пережеванного риса попадал в желудок. Вскоре она перешла на водянистый бульон, потом на более густой рисовый отвар, а потом и на кашу. Так прабабушка выжила.

Только тогда ее взгляд обратился к дочери. Красное личико и крошечное тельце. Представив, что этой крошке придется выживать в жестоком мире, прабабушка почувствовала, как грудь словно сдавило тисками, к глазам подступили слезы. На душе стало тоскливо.

Люди говорили, что после рождения ребенка женщина сразу ощущает к нему безусловную любовь. Но прошло уже больше ста дней, а прабабушка не испытывала к младенцу особых эмоций и, жутко стыдясь этого, не могла ни с кем поделиться своими переживаниями. Притворяясь, что души не чает в новорожденной малышке, она боялась самой себя. Оставаясь наедине с дочерью, прабабушка с неприязнью разглядывала ее личико. В такие моменты она казалась самой себе сумасшедшей.

«Ты мерзавка, бросившая родную матушку, – шептала она про себя. – Родную мать бросила, куда тебе полюбить дитя, гадкая девчонка».

Новорожденная дочь оказалась кроткой и спокойной; когда ей исполнилось сто дней, она перестала то и дело просыпаться, могла даже проспать всю ночь напролет. Малышка не требовала еды и не капризничала, даже когда у нее пошли первые зубы. Прабабушке казалось, ребенок чутьем понимает, что никто в семье ей не рад. То, что первенцем родилась дочь, стало для мужа огромным разочарованием. Вот дочь по одежке и протягивала ножки. Прабабушка опасалась, что ребенок не может даже заплакать во всю силу, поскольку чувствует обстановку всем своим маленьким тельцем и сердечком. Из этого страха и зародилась ее любовь к дочери. Однажды она обнаружила, что улыбается, встретившись глазами с малышкой, и поняла, что очень дорожит ею. Пусть это и не было инстинктивной безоговорочной любовью, о которой твердят люди.

Пока прабабушка восстанавливалась после родов, тетушка Сэби трудилась на мельнице вместо нее. Работа заключалась в том, чтобы сметать и собирать рассыпанные по полу зерна риса.

Супруги Сэби отлично ладили. Старейшины деревни когда-то нечаянно сосватали их во время пирушки с макколли[13], и молодые сразу приглянулись друг другу. Первый год после свадьбы они жили неплохо, но на второй год японцы отняли у местных почти всю землю, и супругам долгое время приходилось жить впроголодь. У матери дядюшки Сэби был злой язык. «Баба в дом должна прийти достойная, а пусти одну непутевую – и всей семье беда», – приговаривала она нарочно, да так, чтобы слышала невестка.

«Неужели это правда?» – размышляла тетушка Сэби, тихо забившись в угол. Неужели это из-за меня семейное благополучие пошло прахом? Что, если и вправду все так сложилось из-за моего прихода в эту семью? Свекровь раз за разом твердила одно и то же, и ей самой вдруг стало казаться, что в этих словах есть смысл. Однажды свекровь, как обычно, накинулась на невестку с упреками, не заметив, что сын стоит позади нее. В тот день дядюшка Сэби впервые в жизни повысил голос на мать. Он заявил, что если еще раз услышит, как мать так разговаривает с его женой, то больше она его никогда не увидит.

– Дядюшка и тетушка Сэби вели себя друг с другом как друзья, он не требовал к себе особых почестей. Думаю, он в принципе был таким человеком. Никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел ставить себя выше других или командовать кем-то. В то время даже самые просвещенные люди были уверены, что муж должен стоять выше жены, чтобы не потерять уважение, но дядюшка Сэби был не таким. Так он показывал свое упрямство.

Дядюшка Сэби недолго проработал на красильной фабрике. Токсичные испарения плохо повлияли на его и без того слабые легкие. Из-за острых приступов астмы он был вынужден уволиться и заняться здоровьем. Тетушке Сэби пришлось стать единственным кормильцем в семье, и, помимо работы на мельнице, она занялась подработкой – вытягивала нейлоновые нити из бумажных мешков с цементом, которыми они были прошиты. Примерно в то же время старший брат дядюшки Сэби увлекся азартными играми и проиграл последнюю принадлежавшую им землю. Вся семья теперь работала на то, чтобы выплатить долги, но они только продолжали расти.

Примерно тогда дядюшка Сэби получил весточку от троюродного брата, который нашел работу в Японии. В письме тот рассказывал, что там, где он находится, куча свободных рабочих мест и, поскольку он уже заложил основу, дядюшке Сэби не придется бедствовать по приезде. По его словам, всего за несколько лет Сэби мог заработать столько, что хватило бы на выплату всех долгов, и вернуться на родину.

Дядюшка Сэби, который в поисках постоянной работы перебивался случайными заработками, ухватился за предложение троюродного брата, как за соломинку. Однако у него не хватало смелости попросить жену переплыть через Корейский пролив вместе с ним. Из родного дома в Кэсон, из Кэсона в Японию – он не мог заставить ее снова пройти через такие трудности. Жена только подружилась с тетушкой Самчхон и приспособилась к жизни в Кэсоне. После работы у нее едва оставалось время на сон, но она все равно улучала минутку, чтобы вместе с подругой почистить бобы и нарезать свежей зелени. Женщины вместе заготавливали на зиму кимчи и другие продукты, ходили на базар. Делились друг с другом тем, что наготовили, по очереди присматривали за ребенком. Жена учила тетушку Самчхон корейскому алфавиту и читала ей вслух невесть откуда взявшуюся книгу в мягкой обложке. Дядюшка Сэби никак не хотел снова срывать ее с места, когда она с таким трудом привыкла к жизни в Кэсоне.

– Похоже, тетушка Сэби была счастлива, – заметила я.

– Это точно. Люди вокруг говорили, что такую несчастную судьбу еще поискать, но я так не думаю.

Я воскресила в мыслях образ тетушки Сэби со старого снимка. Не зря меня сразу потянуло к ней. Женщина, которая долго голодала, вытягивала нити из мешков с цементом, собирала зерна риса с пола на мельнице, готовила бульон, чтобы спасти больную подругу. Я всей душой тянулась к этой женщине, которая смотрела в камеру с мягкой улыбкой, положив ладонь на руки той самой подруги.

За разговорами о прабабушке и тетушке Сэби мы с бабушкой почти не касались темы наших собственных жизней. Если бы мы были связаны сложной и плотной сетью любви и привязанности, она бы не смогла так легко рассказывать мне о своей матери. Возможно, ей было проще делиться со мной этой историей именно потому, что мы виделись всего лишь однажды в моем детстве и всю жизнь провели как полнейшие незнакомцы. Но признаюсь, я задумывалась о том, что, если мы продолжим наши беседы, когда-нибудь я смогу услышать и о жизни самой бабушки. Как знать, вдруг я смогу наконец узнать о том, что произошло между ней и мамой и как так вышло, что она не получила приглашения на свадьбу собственной внучки.

– А у Мисон, у твоей мамы, все хорошо? – вдруг спросила бабушка.

Я пристально посмотрела на нее и молча кивнула.

– Она не болеет? До сих пор любит читать книги и писать?

– Писать? Что писать?

Бабушка уставилась на меня непонимающим взглядом.

– Разве она больше не таскает с собой тетрадки? Не пишет без конца то дневники, то рассказы?

– Не знаю… Мы давно живем отдельно, но, когда я жила дома, такого за ней не водилось.

Бабушка кивнула в ответ, но на ее лице читалось сожаление.

– Я передам маме привет.

– Не надо тебе этого делать. – Ее лицо вдруг окаменело. – Не надо.

– Бабушка!

– Что?

– Я не буду пытаться заставить вас помириться с мамой. Не беспокойтесь.

– Пообещай.

– Обещаю.

Только после этого бабушка немного расслабилась, и я поспешила сменить тему:

– А у тетушки Сэби тоже были дети?

– Да, она родила в сорок втором.

– Через три года после вашего рождения.

– Верно.

Беременность тетушки Сэби проходила тяжело. Она больше не могла ни работать на мельнице, ни вытягивать нити из мешков с цементом. Родные требовали от дядюшки Сэби, чтобы он присылал больше денег на выплату долга. Дядюшка брался за любую поденную работу, но денег едва хватало на скудное пропитание. Как раз тогда ему снова написал троюродный брат. В письме говорилось, что на фабрике появилось хорошее место и, если дядюшка Сэби согласен приехать, брат поможет ему с обустройством и жильем.

Тетушка Сэби не могла заставить себя смириться с решением мужа. Как он может бросить ее здесь и в одиночку отправиться через Корейский пролив? Она всеми силами пыталась остановить его, но дядюшка Сэби был непреклонен.

Казалось, он был ослеплен этой идеей. Все вокруг пытались отговорить его, но дядюшка Сэби упрямо настаивал на том, что поедет в Японию. Поскольку такое упрямство было не в его характере, окружающие сначала долго удивлялись, а потом пришли к выводу, что у него должна быть какая-то веская причина.

У прабабушки имелся долг перед дядюшкой Сэби. За то, что он помог ей перебраться в Кэсон, за то, что присмотрел за умирающей матерью. Прабабушка велела дядюшке Сэби не волноваться и пообещала глаз не спускать с его беременной жены. Взамен она взяла с него обещание, что тот во что бы то ни стало вернется ровно через два года. Иначе ребенок подрастет и не будет узнавать своего родного отца.