Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

С победой Гильгамеша над Аггой Ниппур формально перешёл под протекторат Урука, но горожане не считали себя подданными какого-либо царя. Живя в соседстве с главным храмом Энлиля, они подчинялись напрямую богу. Любой правитель Шумера был в Ниппуре не владыкой, а гостем и просителем.

- Здесь царствует не Урук и не Киш. Здесь царствует Энлиль. Он решает, кому быть царём. Мы лишь храним его дом, - говорили горожане.

Ниппур подчёркивал свою отстранённость от споров царей и не принимал участия в недавнем конфликте.

Тут был свой правитель, но его дворец терялся на фоне величия Храма. Главные улицы города, казалось, брали исток на его вершине и текли к окраинам, словно Евфрат и Тигр, несущие воды с Анатолийских гор.

Толпы паломников со всего Шумера шли сюда за благословением, оправданием и исцелением. Нищие и убогие, купцы и ремесленники, старейшины и правители - Энлиль был хозяином их страхов и надежд.

- Если Гильгамеш получит благословение Энлиля, наш поход будет не просто авантюрой царя Урука, а богоугодной миссией, - заметил Лугалзу, стоя за спиной Энкиду.

По мере приближения к городу ощущение величия усиливалось. Зиккурат вознёсся над прочими сооружениями как связующее звено между небом и землёй. Сам Шамаш выглядывал с небосвода из за его вершины лишь с позволения.

Ниппур делился на две части. Внешняя: обычные дома, лавки, мастерские, дворы; запах жареного ячменя и навоза. Внутренний, священный район был обнесён высокой стеной. Вход в него организован через специальные ворота, украшенные символами Энлиля: жезл, рогатая корона, знаки ветра. Простолюдинов сюда пускали, но не далее заветной черты. Снаружи - обычный городской шум: торговцы, погонщики, детские голоса, окрики стражи. Внутри - приглушённый шёпот, лёгкие шаги, неспешные движения. Даже воины почтительно замедляли шаг и приглушали голос.

Отряд Гильгамеша расквартировался во внешнем городе на трёх постоялых дворах вблизи храмового комплекса. Город принимал огромное количество паломников; две сотни неприхотливых путников легко нашли себе место в этом муравейнике.

Энкиду не пришлось долго искать. Сабум и Лугалзу были в Ниппуре раньше - знали примерно, где может разместить отряд. Обоз прибыл почти через сутки после отряда Гильгамеша. Это никого не удивило - путь посуху всегда медленнее, чем по воде.

- Как встретили тебя местные жрецы? - спросил Энкиду после братских объятий.

- Как обычно, со снобизмом, - ответил Гильгамеш. - Они считают себя городом Энлиля, а не чьими-то вассалами. Цари вокруг, я или Агга, - вроде внешнего периметра охраны. Мои дары храму жрецы восприняли как обет Энлилю и не более того.

Подошёл Лугалзу.

- Они благословят наш поход?

- Пока виляют, нагоняют важность. Дескать, нужно провести необходимые обряды, получить знаки от Энлиля, только он решает, что и как.

- Куда они денутся? - проворчал Сабум. - Они уже примеряют, долю трофеев от нашего похода. Будут упрямиться - останутся ни с чем. Ограничимся молитвами.

- Размещай своих людей, Энкиду, и приводи себя в порядок. Завтра мы примем участие в ритуальных мероприятиях по случаю моего прибытия. Будем возносить молитву Энлилю о предстоящем походе. Потом шествие по городу.

- По каким улицам пойдёт шествие? - спросил Сабум. - Нужно заранее очистить путь и расставить стражу на перекрёстках, чтобы местные не путались под ногами.

- Ты ещё прикажи выгнать всех горожан в степь, - посоветовал Лугалзу. - Церемония проводится для людей. Горожане и паломники должны видеть своего царя, воздать ему хвалу, поклониться. Что они увидят с соседних улиц? Что какой-то робкий правитель ходит по пустым улицам в окружении охраны?

- Идти среди толпы опасно, - настаивал Сабум. - Здесь мало наших людей, обеспечить безопасность царя будет трудно, если вообще возможно. Что у ниппурцев на уме? А что у паломников? Раны войны не залечены. У кого-то погиб брат, у кого-то отец.

- Мы не будем перекрывать улицы, - подвёл итог Гильгамеш. - Я не юная девица, смогу за себя постоять. И вы будете рядом при оружии. Я пойду за жрецами, десяток воинов - за мной. По бокам Сабум и Энкиду.

- Но…

- Решено. Если Энлиль не защитит меня в собственном городе, какие копья смогут помочь?

◆ ◆ ◆

У ворот храма Гильгамеша и его свиту остановил жрец, подняв руку.

- За стеной - дом Владыки Ветра. Там нет ни рабов, ни царей. Войди с чистыми руками и смиренным сердцем, Гильгамеш, сын Лугальбанды.

Младшие жрецы поднесли царю и его людям чаши с водой для ритуального омовения рук.

- В дом Энлиля не входят с оружием.

Оружие оставили слугам, которые в храм не пошли.

Двор встретил гостей запахом смолистого дыма от горящих вокруг очагов. Очаги стояли между колоннами, освещая боковые нефы. Впереди - жертвенный стол, за ним - лестница зиккурата.

Из тени колонн жрецы вывели быка, подаренного Гильгамешем храму, подвели к жертвеннику и привязали пальмовыми верёвками.

- Энлиль, владыка судьбы, прими дыхание этого зверя, - нараспев прочитал молитву другой жрец. Он обошёл быка, окуривая благовониями.

Короткий удар ножом в горло. Кровь пролилась на каменный стол и стекла по жёлобу в глиняный сосуд. Бык рухнул на кирпичный пол.

Гильгамеш подошёл ближе. Положил ладони на жертвенный стол.

- Энлиль, владыка судьбы, - произнёс он в сторону зиккурата, зная, что тот его услышит. - Я сокрушил Киш по воле богов. Я не прошу наград - дай знак, что мой меч всё ещё нужен тебе и путь к кедрам не закрыт. При удачном походе Ниппур не будет знать недостатка в дереве. Никто не поднимет руку на твоих жрецов без ответа моего меча.

Жрец подхватил эту простую речь витиеватой молитвой по храмовому канону.

Гадатель разложил бычью печень на жертвенном столе. Поглядывая на глиняную табличку с подсказкой, внимательно изучил её форму, выступы, ощупал пальцами доли.

- Правая доля полна - владения твои крепнут. Но вот здесь, у края, изъян - знак: путь на запад будет тяжёлым. Ты достигнешь цели, но увидишь кровь своих воинов. Такова печень, которую ты сам принёс в дом Энлиля.

Гильгамеш кивнул.

Из боковых нефов на свет храмового двора беззвучно вышли жрецы. Их было больше сотни - белые льняные одежды, бритые головы. Запели гимн.

Под низкое гудение монотонного гимна по лестнице зиккурата спустился верховный жрец Энлиля. Старик лет семидесяти, сухой, но крепкий, с аккуратно постриженной бородой. Голова выбрита почти наголо, лишь над ушами оставлен тонкий венчик седых волос. Одет в длинный льняной хитон цвета выбеленной кости, до щиколоток. Поверх хитона - широкий плащ-шаль из более тяжёлого льна, также светлого, с едва заметной каймой охристого цвета по краю. В руках - небольшая глиняная табличка и длинный жезл из кедра, украшенный золотым навершием.

- Энлиль, владыка этих стен, принял дары Гильгамеша, царя Урука. Победа его над Аггой не есть своеволие, но знак того, что Энлиль утвердил его руку над городами.

Жрец слегка коснулся жезлом плеча царя - символическое прикосновение бога.

◆ ◆ ◆

Из внутреннего двора, через ворота священного района, процессия двинулась по улицам внешнего города.

Впереди - два юных жреца с курильницами и один с рогатой короной на подносе. Сразу за ними - старший жрец, по бокам - ещё двое, несли таблички. Далее - Гильгамеш, по правую руку от него Сабум, по левую - Энкиду. Позади - десяток отборных воинов Урука. Замыкали шествие ещё несколько храмовых слуг и писцов.

Шугеш шла рядом с Энкиду. Её уши были насторожены, ноздри вздрагивали, втягивая запахи толпы.

Толпа, ожидавшая на улице, расступилась к стенам, образуя живой коридор.

Жрецы затянули гимн под пение свирелей и мерный бой барабанов:

- Энлиль, держащий судьбы, веди царя не по стезе безумия, но по дороге, что ты сам начертал…

Люди со всех сторон тянули руки: кто-то искал благословения, кто-то желал прикоснуться, кто-то хотел лучше рассмотреть. Улица становилась теснее, воздух тяжелее, процессия замедляла ход. Колонна вынужденно сжималась. Царя отделяло от толпы расстояние в три-четыре локтя.

Шугеш зарычала. Энкиду насторожился, нащупав рукоять ножа.

Комары. Опять комары. За время похода Гильгамеш начал чувствовать их присутствие кожей. Неловко отмахиваться от гнуса в торжественной обстановке.

А комар жужжал, прицеливался к шее. Сел. Впился.

Нет сил. Шлепок по шее.

В тот же миг - звон разбитого кувшина справа, слева - шум и сдавленный крик.

Гильгамеш обернулся влево-назад.

На земле бился в судорогах человек, держась за горло. В руках - нож. Над ним - Энкиду.

- Что произошло? - спросил Гильгамеш.

- Пытался ударить тебя ножом. Я опередил, - ответил Энкиду.

- А что за звон?

- Кто то уронил кувшин, видимо, отвлекал, - пояснил Сабум.

Толпа закричала. Люди шарахнулись от тела, женщины закрывали лица, дети заплакали. Кто-то побежал, кто-то упал. Волнение прокатилась по улице, как рябь по воде.

Верховный жрец остановился, глядя на тело, которое воины уже поднимали. Его лицо было непроницаемым, а голос жёстким:

- В священном городе пролилась кровь, Гильгамеш. Плохой знак.

- Я найду виновных, - ответил Гильгамеш, не оборачиваясь.

Жрец промолчал.

Энкиду стоял неподвижно, глядя на тело. В его глазах не было ни злости, ни страха - только настороженность. Шугеш, прижавшись к его ноге, глухо рычала.

- Отнесите тело в отряд, - приказал Гильгамеш солдатам. - Позже разберёмся. Второго кто-нибудь заметил?

- Нет, - ответил за всех Лугалзу.

- Тогда продолжим путь.

Гильгамеш сделал знак верховному жрецу, процессия двинулась дальше. Толпа провожала её испуганными взглядами.

Сцена 12. Делянка.

Ливанский хребет. Настоящее время.

- Этот, - указываю я на кедр в три обхвата, стоявший чуть в стороне от остальных. Ровный ствол до самой верхушки. Густая тёмная хвоя. Ни одного сучка внизу. - Из него когда-нибудь сделают центральную балку храма Лугальбанды.

Люди неуверенно двигаются вперёд. Кишские лесорубы знают своё дело, но чувство тревоги висит над делянкой. Все понимают: местные аборигены попытаются сорвать заготовку. Вчерашнее представление, которое те устроили перед лагерем, видели все.

Сабум расставляет вооружённые посты на лесных тропах. Несколько скрытых постов отправлены вглубь леса - их расставил Энкиду. Согласованы сигналы оповещения.

Илли-Калам, старшина лесорубов, собрал своих людей на утреннюю молитву. Коренастый, черноволосый мужчина лет сорока был выбран самими лесорубами как наиболее опытный и волевой среди них.

У кромки леса сооружается небольшой жертвенник из камней. На него ставят чашу с кедровым маслом. Затем совершается омовение рук. Назначенные Илли-Каламом бригадиры обходят работников с кувшинами воды. Я стою в стороне, но на виду - чтобы подчеркнуть значимость момента.

Илли поднимает руку, призывая всех к тишине. Теперь слышен только лес: ветер в кронах, щебет птиц и скрип стволов. Старшина поджигает фитиль и подкладывает смолу. Ароматный дым стелется по поляне.

Затем Илли-Калам воздевает мозолистые руки к небу и произносит молитву своим грубоватым голосом, привыкшим отдавать рабочие команды:

- Энлиль, Владыка Ветра, хозяин этой горы и этого леса!

Мы пришли не красть, но брать по воле царя, которого ты сам возвысил.

Видишь наши топоры, видишь наши руки.

Не гневайся на нас за работу эту,

но дай, чтобы дерево падало туда, куда мы ему укажем,

чтобы ни один человек не погиб зря,

чтобы кедр, который мы срубим,

стал балкой в доме твоём и воротами в городе твоего помазанника.

Лесорубы дружно поклонились. Я вместе с ними.

После молитвы Энлилю Илли обращается к Нингишзиде, покровителю лесорубов и плотников. Чуть опускает руки и говорит уже спокойнее, почти по-рабочему:

- Нингишзида, мастер топора и пилы,

держи наши руки ровно.

Пусть лезвие не соскочит,

пусть сучок не вырвет плоть ствола,

пусть каждый срез будет чистым, как линия писца на глине.

Мы снова кланяемся, и рабочие приступают к рубке первого кедра.

Первый кедр сейчас - как точка невозврата: прямое нарушение запрета, наложенного местным жрецом. Но у нас свои боги и свои правила. Кедровый лес - «сад богов» - принадлежит Энлилю. Его согласием и покровительством мы заручились, а местные кровавые истуканы нам не указ. Они будут повержены.

- Первая бригада - за мной к этому стволу, верёвку - выше, клинья готовь! - раздаются команды. - Остальные - на расчистку и разметку делянки.

Илли движется неторопливо, считает и прикидывает: шаги до обрыва, толщину ствола, угол склона. Отмеряет направление падения, чтобы ствол не задел другие деревья и не ушёл в овраг. В кедровом лесу его слово весит не меньше, чем царский меч.

Сабум не сидит сложа руки: руководит подсобниками. Они срубают мелкий подрост, кусты, убирают камни. Заставляет людей отмечать линии отхода - свободные коридоры, по которым можно отпрыгнуть, когда дерево пойдёт вниз.

Сегодняшняя рубка - показная, учебная. Все незанятые лесорубы окружают кедр, на примере которого Илли объясняет последовательность действий.

- Со стороны, куда дерево должно упасть, делаем нижний вруб, - показывает он. - Рубим топором под углом сверху вниз.

Делает несколько ударов топором.

- Кто тут у нас покрепче? Энкиду, возьми топор, продолжай за мной.

Энкиду, улыбнувшись, бьёт, как показал старшина. Тот уважительно хмыкает, оценивая силу удара.

- Затем снизу вверх - получается клиновидная выемка, глубиной примерно в четверть толщины, - продолжает урок Илли. - Дайте Энкиду другой топор, этот на заточку. С обратной стороны, чуть выше вруба, делаем запил - горизонтальный, почти сквозной. Пилу бережём для сложных случаев, работаем по возможности топором. Сейчас покажу, как ей работать.

Подали двуручную бронзовую пилу. Илли вдвоём с Энкиду делают горизонтальный запил.

- До тех пор, пока не останется шарнир древесины над врубом. Теперь загоняем клинья в запил, чтобы дерево пошло в нужную сторону. Поберегись! Энкиду, бей.

Лесорубы отскакивают по заранее размеченным коридорам. Энкиду одним ударом вбивает клин наполовину.

- Стой! - командует Илли-Калам.

- Что случилось? - я шагнул вперёд.

- Его крутит, - старшина показывает на ствол. - Волокна закручены. Немного ошиблись с направлением вруба. Если сейчас пойдёт, его повернёт. Ляжет не на поляну, а в распадину. Ствол переломится.

- Происки Хумбабы, не иначе, - съязвил Лугалзу.

- Заткнись, - оборвал его я. - Что делать будем?

Илли почесал затылок.

- Думаю, надо валить как есть. Другого выхода нет - исправлять вруб слишком опасно, дерево под наклоном, в любой момент рухнет само.

Энкиду проводит рукой по стволу, словно прислушиваясь.

- Отведите людей туда, где безопасно. Я поправлю вруб. Дерево скажет мне, когда будет падать. Я его слышу.

- Брат, не нужно зря рисковать. Потеряем один ствол - беды не случится, - пытаюсь отговорить его я.

- Нет риска, царь. Я вырос среди деревьев. Умею их понимать.

Я не спорю.

- Сабум, Илли, отводите людей.

Илли показывает Энкиду, где нужно рубить, и отходит на безопасное расстояние. Тот остаётся наедине с капризным кедром. Рядом со мной, насторожив уши, затихает Шугеш - она чувствует опасность, беспокоится за хозяина.

Удар… Ещё удар… Ряд ударов.

Кедр дрогнул, заскрипел. Энкиду не вытаскивает увязший топор из вязкой древесины, а молнией отскакивает в сторону. Он уже в безопасности, когда наш кедр-великан с тяжёлым вздохом валится набок. Сначала медленно и неохотно, словно прощаясь с небом, гигантская крона начинает крениться. Птицы с криками взлетают вверх.

Гул. Стон. Скрежет. Удар.

Земля подпрыгивает под ногами. Хвоя с соседних деревьев сыпется, словно мелкий дождь.

Никто не прыгает от радости. Люди с чувством благоговения смотрят на поверженного великана. Он старше Урука. А теперь лежит у наших ног, раскинув ветви.

Энкиду стоит рядом. Он тяжело дышит, грустно взирая на упавшее дерево. На свежий срез - огромную рану, истекающую янтарной смолой. Шугеш подходит к нему, тычется носом в ладонь, будто спрашивая: «Ты цел?»

Солнце клонится к закату.

Вчера это был храм, полный демонов и тайн. Сегодня это делянка.

Сцена 13. Хумбаба.

Ливанский хребет. Настоящее время.

Лик стража заповедного леса грозно взирает на людей, собравшихся перед ним на поляне. Кто и когда вырубил его на стволе огромного кедра - знает разве что сам кедр. В незапамятные времена - может, триста лет назад, а может, и тысячу - дерево приняло в себя дух Хумбабы. Тогда и проступил этот грозный лик.

Огромные глазницы, где скапливается дождевая вода; разинутый рот-расселина, куда жрецы кладут дары; складки щёк, похожи на застывшие подтёки смолы. По бокам ствола - древесные наросты, похожие на руки. В них вбиты медные шипы-когти.

Жрецы утверждают, что страж сам явил себя людям, которые пришли срубить священный кедр. Теперь их прах покоится в его корнях, поскольку

голос Хумбабы - буря;

уста его - огонь;

дыхание - смерть.

Сегодня лицо Хумбабы мрачнее, чем обычно.

Это видят жрецы, собравшиеся в святилище, старейшины и лучшие воины общины.

Святилище Хумбабы - не творение человеческих рук. Никаких стен, никаких крыш. Только терраса, утрамбованная тысячами ног за сотни лет, и кедры, стоящие по кругу, - живые колонны, сомкнувшие ветви наверху так плотно, что сюда почти не проникает свет. Днём здесь полумрак, ночью - непроглядная тьма, среди которой пылает костёр и мерцают глазницы идола.

Идол.

Самый старый кедр в лесу. Говорят, он стоял здесь до того, как первые люди пришли к подножию горы. Ствол в шесть обхватов, кора тёмная, потрескавшаяся, местами обугленная от старых жертвенных костров.

На соседних стволах висят деревянные маски поменьше - копии лица идола, бронзовые бляхи, кости зверей. В ветвях поблёскивают колокольчики, и каждый порыв ветра заставляет их звенеть тихо и нервно.

Верховный жрец стоит перед идолом. В маске.

Деревянная маска закрывает ему всё лицо - копия лица Хумбабы. Кажется, идол ожил, спустился со ствола и стоит среди людей. Глаза - две пустоты, изнутри мерцает слабый свет: жрец держит перед лицом горящую лучину, спрятанную в ладонях.

Позади него - воины. Два десятка мужчин с копьями и кожаными щитами. Лица раскрашены углем и охрой, у некоторых - простые полумаски из коры.

Жрец поднимает посох - корень кедра с ручкой, обвитой медью - и бьёт по камню у своих ног.

- Чужаки вошли в мой сад без позволения. Их топоры терзают мою плоть. Их гвалт заглушает плач деревьев.

Голос звучит из-под маски глухо, будто изнутри ствола.

- Я - Хумбаба, страж леса Баала. Я слышу каждый удар топора. Я чувствую каждую щепку, что падает вниз. Пусть враг предстанет передо мной!

Жрецы выносят в круг фигуру человека, грубо изготовленную из веток. В царской короне и с топором. На груди изображён знак Урука.

Воины отбивают ритм топотом ног и ударами копий о щиты.

- Вот тот, кто рубит кедры Баала. Вот его плоть из мёртвого дерева. Как этот образ падёт в огонь, так и сам он падёт в нашем лесу, - провозглашают жрецы.

Чучело бросают в костёр.

- Смерть чужакам!

Воины из-за спины верховного жреца выходят вперёд и выстраиваются вокруг костра. К ним присоединяются те, что пришли со старейшинами. Топот и гул щитов сливаются в тяжёлую поступь Хумбабы.

- Смерть чужакам!

Сотня копий одновременно поднимается над головами, символизируя единство и решимость. Воины, синхронно приплясывают и двигаются вокруг костра. Они наскакивают на горящую фигуру, размахивают оружием, имитируя удары. Устрашают врага и придают себе уверенность в победе.

- Но кто поднимет оружие за моё имя, того я наделю силой. Сердца чужаков дрогнут прежде, чем увидят ваш клинок. Их ноги запутаются в моих корнях, их глаза ослепнут в моём тумане, их дыхание потеряется в моих ветвях.

- Смерть чужакам!

Чучело Гильгамеша догорает. Танец затихает. Все воины строятся в ряд.

Жрецы обходят воинов с мисками красной охры, разведённой в жире.

Каждый проводит себе полосу пальцем на лице.

- Баал видит землю на ваших лицах. Это глина горы, на которой стоят кедры. Пока знак на тебе, ты - часть леса. Кто поднимет на тебя руку - поднимает её на Баала.

- Смерть чужакам!

Верховный жрец сдвигает маску на затылок, давая понять, что дальше будет говорить уже от себя. Его настоящее лицо - лет шестидесяти, с умными, пронзительными глазами и грубо очерченными скулами.

- Вы видели, как чужаки рубят наши кедры. Для них это просто дерево. Для нас - дыхание Баала. Они думают, что лес - немой. Но у леса есть рот и зубы - это вы. Если вы дадите им уйти с добычей, завтра они вернутся с большим войском. И не останется ни тени, ни корня, ни нашего народа. Это наш лес, наша гора. Пусть боятся они.

Воины уходят. На поляне остаются старейшины и верховный жрец.

- Если мы начнём войну с шумерами, то потеряем много людей. Лучших людей, - начинает разговор Аришум, один из старейшин. - Наша община ослабнет на долгие годы, будет голодать. Лучше уйти в глубь леса и выждать, когда они уйдут.

- А куда мы спрячемся, Аришум? - огрызается вождь помоложе, сжимая кулаки. - Когда они срубят последний кедр? Когда их плоты перекроют реку, а их царь построит из наших богов ворота своего города? Мы будем прятаться в пещерах и жрать мох, пока не забудем, как выглядит солнце?

Верховный жрец стоит у подножия идола, не шевелясь. Он слышит всех. Жрец знает доводы Аришума наперёд. У Гильгамеша лучшее оружие. Обученные воины. Это не кучка авантюристов, пришедших за лёгкой добычей. Это машина войны, которая не знает жалости. Если жрец скажет правду - отступайте, мы не выстоим в открытом бою - он сохранит им жизни. Но не станет Хумбабы. Страх перед лесным духом исчезнет, а вместе с ним рухнет и сам смысл существования общины. Они превратятся в зверей, обитающих в чаще леса.

- Вы жили под сенью этих ветвей. Вы пили воду, что кедровые корни подняли из глубин. Если вы пустите чужаков в лес, Баал отвернёт лицо от ваших детей, а тьма, которая хранится в недрах, выйдет и поглотит вас.

Старейшины умолкают, предоставив слово верховному жрецу.

- Мы не будем штурмовать лагерь в лоб. Нам не нужны потери, Аришум прав. Ты, - жрец указывает на молодого вождя, - перекроешь западную тропу. Пусть камни летят на головы чужаков, когда они пойдут охотиться. А ты, Аришум, со своими людьми перекроешь путь к источнику. Без воды они скоро ослабнут и не смогут поднять топоры. Пусть чужаки теряют людей каждый день, пусть каждый кедр стоит им жизни. Идите и исполните волю Хумбабы. - Кедры вокруг шумят, будто повторяя его слова. - Решеф, задержись.

Верховный жрец остается наедине с сыном. Решеф молод и силён. Только ему можно доверить тайное оружие предков: дыхание Хумбабы.

- Собери лучших воинов, один-два десятка. Жрецы подготовили вам сухую белену и гармалу. Нужно скрытно ночью подобраться к лагерю чужаков и развести чадящие костры с наветренной стороны. Пусть ядовитый дым окутает их сон. Они погрузятся в транс на несколько часов. Вам останется войти в лагерь и перерезать им горла.

Решеф задумывается.

- Я в детстве слышал рассказы об удушающем дыме, спасшем общину. Старики рассказывали. Думал, небылицы.

- Это правда, мой мальчик. Но мы храним её в секрете для такого случая. Или выдаём за сказки. Удушающий дым хорош, когда приходит неожиданно. Иначе от него легко найти защиту: уйти в сторону или отмахнуться веером. Будь осторожен, вокруг лагеря расставлены посты. Некоторые - скрыты. Но ты вырос в этом лесу - обойдёшь их.

- Я не подведу, отец.

Сцена 14. Миссия в Ниппуре.

Три месяца назад.

- Дом Горы велик, о Гильгамеш, сын Лугальбанды, - голос жреца был сухим, как шелест тростника. - Но его залы полны. Энлиль уже окружен сонмом богов. Нинлиль, Нинурта, Нанна… Где же нам найти место для новых гостей?

Это был отказ. Вежливый, обтекаемый, но прозрачный.

Тёмный диорит статуи отполирован до блеска. Лугальбанда изображен как живой в царственной позе, на голове - миниатюрная рогатая тиара. Глаза из лазурита смотрели вдаль - туда, где начинается вечность. На цоколе клинопись: «Лугальбанда, царь Урука, друг Энлиля».

Гильгамеш уже присмотрел для него место в храме. Боковой зал Экура. Небольшой - десять на десять шагов. Толстые стены из выбеленной глины хранили прохладу, узкое окно под потолком бросало косой луч света на пустую нишу. В ней - невысокий глинобитный пьедестал. Здесь раньше было малое святилище Нинурты, его перенесли в другой зал. Комната свободна, готова принять нового друга Энлиля.