Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

Грязи было вдоволь.

Лодки увязли. Не сели на мель в привычном смысле - вода просто кончилась. Осталось топкое месиво, вёсла бессильно шлёпали по жидкому илу. Шесты, которыми пытались оттолкнуться от дна, проваливались, не находя опоры.

- Это знак, - произнёс один из гребцов. Он не обращался ни к кому конкретно - просто сказал, глядя в мутную воду. - Боги закрыли путь. Наш поход им не угоден.

- Тихо, - оборвал его старший на лодке.

- Почему тихо? - гребец повернул распухшее лицо. - Мы зашли в тупик. Вода уходит. Комары съедают нас. Какой ещё знак нужен?

По другим лодкам тоже зашептались. Гильгамеш слышал обрывки фраз:

- Энлиль не хочет…

- Нужно вернуться…

- Дурной знак…

- Пока не поздно…

Ропот расползался по лодкам, как лихорадка. Кто-то нервно стучал веслом по борту, кто-то с ненавистью смотрел на бесконечную стену камыша.

Сабум, сидевший на корме, сплюнул в жижу за бортом. Его единственная рука сжала рукоять меча.

- Языками болтаете, а не думаете, - рявкнул ветеран. Хриплый голос перекрыл гул мошкары.

Но и он не знал, как выбраться. Пробовали прыгать в воду и толкать борта руками - дно уходило вниз, ил засасывал ноги по пояс, не давая опоры. Пробовали наращивать шесты в длину - они вязли и ломались под тяжестью нагруженных лодок. Время шло. Солнце пекло нещадно.

Гильгамеш закрыл глаза, вдыхая запах тины и пота.

Боги не хотят, чтобы мы шли.

Он вспомнил слова матери, вспомнил тяжёлый взгляд зиккурата Инанны.

Мы ждали чуда.

Мы ждали, что река сама расступится, как перед избранными.

Царь открыл глаза.

- Нет, - сказал он тихо, но так, что его услышали на соседних лодках. - Не ждём. Делаем.

Он спрыгнул с носа лодки за борт. Ил доходил до колен. Нога уходила глубже с каждым шагом – до колена, до бедра.

- Где канат? Бечева?

Кто-то подал ему грубую верёвку из пальмовых волокон.

- Привязывай за нос.

Гильгамеш стоял в мутной воде, смотрел на неподвижные лодки, на лица людей - потные, испуганные, злые.

Вдали, на берегу, тянулась тропа вдоль канала. Обычная тропа для бечевых, по которой крестьяне тащат лодки вверх по течению.

Он шагнул к берегу, вылез из воды и ступил на твёрдую, утоптанную супесь. Босиком, не замечая, как песок жжёт подошвы, пошёл вдоль дамбы, разматывая бечеву.

- Что ты делаешь, царь? - спросил Сабум, выбираясь следом.

- Тянуть буду, - ответил Гильгамеш.

- Один? Там гружёная лодка в грязи. Ты не сдвинешь.

- Сдвину. Не мешай.

Он закинул бечеву на плечо, потянул. Верёвка впилась в кожу, но он шёл, упираясь ногами, каждым шагом выбирая слабину. Лодка вздрогнула, нос приподнялся, раздался скрип.

- Навались! - крикнул Сабум тем, кто остался в воде. - Толкайте!

Гильгамеш шёл, согнувшись, натягивая бечеву. Лодка медленно, по сантиметрам, ползла следом, оставляя за кормой борозду в иле. Кровь проступила на плече под верёвкой, но он не останавливался.

Воины ошеломлённо смотрели, как царь тащит лодку, - босой, в грязной тунике, с верёвкой на плече, как простой бурлак. Кто-то из ветеранов шагнул к берегу:

- А ну, ребята, не срамитесь! Царь работает, а мы стоим?

Один за другим воины выбирались из воды, хватались за верёвку, становясь в цепочку.

- Вторую! - командовал кто-то из десятников. - Цепляйте вторую к первой! И третью!

Десять, двадцать, тридцать человек, натянув бечеву, тащили караван вдоль берега. Грязь чавкала под ногами, комары вились, но никто не роптал - все тянули в такт, не сбивая дыхания.

- И-и-и, раз! И-и-и, раз!

Два часа под палящим солнцем они медленно и натужно тащили лодки по грязи. Руки болели, колени подгибались, но караван двигался. И когда почти не осталось сил, когда Гильгамешу казалось, что верёвка впилась в плечо до кости, небо на востоке вдруг потемнело. Тяжёлые тучи закрыли солнце, первая капля упала на раскалённый песок, тут же испарившись.

За ней - вторая, третья... хлынул ливень - сильный, тёплый, проливной, какого не видели в этих краях с начала лета. Вода заливала лица, смывала пот и кровь, люди, спотыкаясь, останавливались, поднимая лица к небу.

- Дождь! - закричал кто-то. - Дождь идёт!

Словно по мановению богов, уровень воды в канале начал подниматься. Вода прибывала на глазах, поднимаясь на палец, на два. Лодки, ещё минуту назад лежавшие в иле, закачались, поднятые прибывающей водой. Гребцы, наскоро собрав бечеву, кинулись к бортам, хватаясь за вёсла.

- Вёсла на воду! - крикнул Гильгамеш, срывая голос. Его лицо, мокрое от дождя, расплылось в улыбке - впервые за весь день.

- Вёсла на воду! - продублировали команду на других судах. - И-и-и раз! И-и-и раз!

Лодки обрели плавучесть. Лопасти дружно вошли в воду - глубина вернулась. Канал снова стал судоходным.

Сабум, стоя по колено в воде, смотрел на царя. Ветеран ухмыльнулся и рявкнул так, что его услышали на всех лодках:

- Ну что, щенки?! Боги не станут тянуть бечеву, пока вы ноете? Нас испытали - мы выдержали. Нам послали дождь. Это знак! Не ждите помощи - полагайтесь на себя! Боги не помогают тем, кто треплет языком.

Воины зашумели, заулыбались. Кто-то засмеялся, хлопая товарища по плечу.

Гильгамеш стряхнул с лица воду, поправил мокрую тунику и встал на носу головной лодки. Он оглядел караван, людей, небо, которое уже начинало светлеть, и сказал негромко, но твёрдо:

- Мы не ждали - мы делали. И боги пришли следом. Дорогу открывают не молитвы, а руки и спины.

Он поднял руку, все вёсла разом ударили по воде. Лодки рванули вперёд, оставляя позади заболоченный участок и комаров. Дождь кончался, небо светлело, но вода в канале прибывала. Путь был открыт.

К вечеру они вышли из низких болотистых берегов на просторную гладь. Поля ячменя уходили за горизонт, а впереди замаячили курганы могильников - предвестники Ниппура.

Сцена 07. Ливанский хребет.

Настоящее время.

Горы стоят, как острова в белом море: облака под нашими ногами заполняют долины, и только чёрные каменные гребни и белые шапки снегов торчат над ними, словно головы богов. Внизу мир тонет в тумане, а здесь воздух прозрачен и жесток - каждое дыхание ранит грудь изнутри. Холод пробирает до костей.

Кажется, мы вторглись в чертоги богов, и нам здесь не рады.

Три дня назад наш отряд в двести человек вышел из Баальбека. Настроение было подавленным. Перед глазами стояло детское тельце, скользящее по раскалённой бронзе в огонь. Не хочу вспоминать, но и забыть невозможно.

Проводника нашли быстро. Вернее, он сам нас нашёл. Невысокий коренастый горец с обветренным лицом и цепкими глазами, которые никогда не смотрели прямо. Уроженец этих гор. Другие отказались, как только узнали, что идём мы в самое логово Хумбабы.

Этот согласился. Запросил тройную цену и предупредил: мы можем не дойти живыми до священного леса. А если каким-то чудом дойдём, то наверняка не вернёмся. Сам он в кедровую чащу ни ногой, только доведёт. Выбора не было.

◆ ◆ ◆

Отряд выстроился на окраине Баальбека. Двести человек. Половина - воины, вторая половина - лесорубы и плотоводы. Сорок ослов с провизией и инструментами. Энкиду замыкал колонну. Шугеш бежала рядом с ним, то исчезая в высокой траве, то появляясь снова.

Мы двинулись на запад.

Первый день не предвещал бед. Долина Бекаа постепенно сужалась, предгорья поднимались пологими волнами. Сухая каменистая почва, редкие кусты фисташки и тамариска. Люди переговаривались, спорили о чём-то.

В полдень Ирку, так звали нашего проводника, поравнялся со мной. Дышал легко, не запыхавшись, хотя шли на подъём уже полдня.

- Царь, - сказал он негромко. - Должен предупредить. То, что вы видели в Баальбеке, - это детские забавы. Хумбаба гораздо страшнее.

Он сделал паузу, посмотрев на горы.

- Хумбаба - другой. Он живёт в лесу. Сам лес - его тело. Каждый кедр - его палец. Когда чужак приходит рубить - Хумбаба чувствует боль. И кричит.

- Кричит?

- Ночью. Ты услышишь. Все слышат. - Ирку понизил голос. - Мой отец водил однажды экспедицию. Двадцать человек. Все крепкие, все с оружием. На третью ночь они услышали крик. Не зверь, не человек. Другое… большее. Они побежали. Бросили всё - инструменты, ослов, даже мечи. Восемнадцать вернулись. Двое - нет.

- Что с ними?

Ирку пожал плечами.

- Хумбаба забирает. Иногда - сразу. Иногда - ждёт. Один из вернувшихся сошёл с ума. Говорил, что Хумбаба дышит на него. Что его дыхание - как огонь. Сгорел заживо, хотя огня не было.

Я посмотрел на него. Лицо спокойное, глаза - всё так же в сторону.

- Интересная история, - сказал я. - Кто её придумал?

Ирку не моргнул.

- Никто, царь. Я говорю, потому что ты должен знать.

◆ ◆ ◆

Вечером мы разбили лагерь у небольшого источника. Энкиду лёг рядом с Шугеш. Собака положила морду ему на бедро.

Проводник подсел к костру и продолжил рассказ о Хумбабе:

- Он ростом с кедр - если встанет, голова теряется в ветвях. Тело как дерево в шкуре зверя, кожа тёмная, потрескавшаяся, словно кора; по плечам свисает лохматая грива, как спутавшиеся корни. Кто-то говорит, что его лицо как у человека, но исковерканное, будто его выжгли огнём; другие - что лица вообще нет, только маска из переплетённых корней и жил. Глаза - два угля в темноте. Смотришь и чувствуешь, как сохнет рот и немеют ноги.

Воины притихли, оглядываясь по сторонам. Они привыкли жить в степи, где виден горизонт. Любую опасность можно заметить издалека. А здесь, в предгорье, за каждым кустом какое-то сопение, топот и недовольное бормотание. Будто сам Хумбаба подкрадывается к лагерю.

Пошли проверить. Посветили факелом. Это хохлатые дикобразы затеяли возню.

Проводник пояснил, что дикобразы - главные соглядатаи Хумбабы. Теперь он знает о нас и непременно придёт.

- У Хумбабы шею обнимают жилы, как змеи. Когда он злится, его лицо распухает, как надутый мех, и глаза становятся больше кулака. Тот, на кого он так посмотрит, потом не может ни кричать, ни бежать - стоит, как столб, пока чудовище не подойдёт.

Я не спал. Смотрел на горы, что темнели впереди.

Шугеш вдруг подняла голову. Принюхалась. Тихо зарычала.

Энкиду открыл один глаз.

- Кошка, - сказал он сонно. - Далеко. Спи.

Глаз закрылся.

◆ ◆ ◆

На второй день тропа пошла круто вверх. Предгорья сменились дубовыми лесами. Дубы были невысокими, кривыми, с густыми кронами. Воздух стал влажнее, пахло листвой.

Люди замолчали. Тяжесть подъёма забирала дыхание, узкие тропы не позволяли идти в ряд.

Шугеш снова остановилась. Вскинула голову. Зарычала - низко, горлом.

Энкиду оказался рядом с ней в три прыжка.

- Что там? - спросил я.

Он принюхался. Ноздри раздувались.

- Кот, - сказал он. - Большой кот. Прошёл где-то рядом.

На влажной земле у родника следы лап - четыре пальца, без когтей. Отпечаток крупнее моей ладони.

Ирку смотрел на след, и его лицо было серым.

- Лев, - сказал он. - Но не обычный. Это - сторож Хумбабы. Он выпускает льва, когда чужаки подходят близко.

- Львов не выпускают, - заметил Энкиду. - Лев ходит, где хочет.

- Не здесь, - покачал головой Ирку. - Здесь всё по воле Хумбабы. Он знает про нас. Мы нашли однажды людей с востока. Их было трое. Доспехи целы, кости - перемолоты. Будто их жевала огромная пасть и выплюнула.

- Идём, - сказал я. - Лев не нападёт на отряд.

◆ ◆ ◆

Ночевали на склоне горы, в небольшой ложбине. Костры не разводили - слишком открытое место, и дрова были сырыми.

Вой начался около полуночи.

Сначала - один голос. Далёкий, протяжный. Не волк - слишком низкий, слишком густой. Потом - второй. Третий. Звук шёл оттуда, куда нам предстояло идти.

Люди зашевелились. Кто-то встал. Кто-то потянулся к оружию.

- Лежите, - сказал я, не поворачиваясь. - Волки не придут в лагерь.

- Это не волки, - произнёс Ирку из темноты ровным голосом. - Это Хумбаба. Он будит лес. Говорит, что враги пришли. Он кричит - гора отвечает семью голосами. Тогда козы бросаются с уступов, а люди хватаются за опору, лишь бы не упасть от ужаса.

Вой продолжался. То затихая, то вспыхивая снова. Звук заполнял ночь, делал её живой и враждебной.

Сабум поднялся и подошёл ко мне.

- Люди говорят, - сказал он тихо.

- Что говорят?

- Что Хумбаба - не человек. Что его нельзя убить нашим оружием.

Я не ответил. Вой продолжался. Мне вдруг показалось, что в нём есть ритм. Не природный. Слишком ровные интервалы. Слишком знакомые мотивы.

Устал, наверное.

◆ ◆ ◆

Сегодня мы вышли из лесного пояса. Деревья редели, сменяясь кустарником и каменными осыпями. Мы шли сквозь облака. Воздух был сырым, промозглым и пустым. Сколько ни втяни в грудь - хочется сделать ещё глоток. Отдышка даже при лёгком подъёме. Одежда мокрая, силы оставляют.

Облака остались внизу. Сухой и колючий воздух высушил губы. Дыхание давалось труднее, люди часто останавливались, открывая рот, как рыба на берегу.

Привал.

Ирку опять завёл разговор про ужасного монстра:

- Хумбаба забирает дыхание. Так он делает со всеми, кто подходит к священному лесу. Сначала - воздух. Потом - силы. Потом - разум. Он - не зверь и не человек. Он - дыхание самих кедров и гнев гор, собранный в одно тело. Кто идёт к его лесу с топором, идёт к нему в открытый рот. У Хумбабы семь лиц или семь гневов: одно - лицо зверя; другое - лицо старика; третье - лицо без глаз, только рот, полный клыков; остальные, если кто и видел, - жив не остался.

Если он показывает человеку все свои лица, тот либо сходит с ума, бормочет и смеётся, пока не умирает; либо деревенеет, «становится столбом» - и его потом вплетают в корни ближайшего кедра.

◆ ◆ ◆

Мне это начинает надоедать. Я поднимаюсь.

- Хватит болтать. Нужно идти. Спустимся с перевала, станет легче.

- Если мы спустимся с перевала, Хумбаба нас обратно не выпустит, - говорит Ирку. - Здесь проходит черта, от которой ещё можно отступить. Тот, кто переступит черту - обратно уже не вернётся.

За спиной послышался ропот:

- Может, ну его…

- Кедр нам всё равно не отдаст…

Я рявкаю на своих воинов:

- Молчать, бабы! Или мы пришли сюда, чтобы выслушать небылицы и вернуться к жёнам с пустыми руками? Над нами даже пастухи будут смеяться - они не останавливаются на полпути.

К полудню мы выходим к перевалу.

Ирку вдруг останавливается.

- Смотри, - говорит он, указывая вниз.

У подножия осыпи, на каменной плите - останки. Человеческие. Череп, кости рук, рёбра. Разложенные не хаотично, а в определённом порядке: череп в центре, руки по бокам, рёбра - кругом, как лучи солнца.

Люди замирают.

- Это - послание, - голос проводника срывается. - Хумбаба говорит: вот что будет с теми, кто придёт за его деревьями. Он не прячет тела. Он показывает их. Чтобы другие знали.

Я спускаюсь к костям. Осматриваю.

Череп старый - выбеленный солнцем, треснувший. Кости тоже - сухие, рассыпающиеся. Не свежие. Месяцев шесть, может, год. Но разложены с такой симметрией, будто их укладывали руками, а не лапами.

- Где ты видел такое раньше? - спрашиваю я.

Ирку не отвечает.

- Я спрашиваю: где ты видел, чтобы Хумбаба раскладывал кости вот так? В круг? С руками по бокам?

- Так… так всегда, - отвечает он. - Это его знак.

- Это сделали люди. Демоны таким заниматься не станут. - говорю я, поднимаясь.

◆ ◆ ◆

Камень скатывается примерно через час.

Мы идём по узкому карнизу. Слева - гора. Справа - обрыв.

Удар - и один из ослов исчезает за краем обрыва. Мы слышим, как он катится, как лязгают вьюки, как наконец - глухой удар далеко внизу.

Крик погонщика обрывается.

- Стоять! - кричу я. - Всем стоять!

Люди замирают.

Сабум подходит ко мне.

- Там ещё камни, - говорит он, глядя вверх. - Видишь?

Я вижу. На склоне выше тропы - осыпь. Неустойчивая, свежая.

- Обойти нельзя?

- Можно. Но это добавит полдня.

- Обходим.

Ирку стоит в стороне. Я замечаю: он не смотрит на осыпь. Он смотрит рядом - туда, где из-за гребня показывается фигура. Человеческая. На мгновение - и исчезает.

Я прищуриваюсь. Ничего. Показалось - или нет?

◆ ◆ ◆

Тропа петляет по каменным карнизам, уходит в расселины, выходит на узкие уступы. Ослы скользят, люди цепляются за стену. Энкиду идёт последним, помогает отстающим, подталкивает упирающихся животных.

К вечеру мы оказываемся в узком ущелье. Стены - по обеим сторонам, метров двадцать высотой. Тропа идёт по дну, между камнями и ручьём.

Ирку останавливается.

- Здесь, - говорит он. - Ночуем. Завтра дневной переход.

Я осматриваюсь. Узко, но есть где разместить людей. Вода - рядом. Защита от ветра.

- Хорошо.

Разбиваем лагерь. Разжигаем маленькие костры - между стенами дым не выдаёт нашего присутствия.

Люди устали. Едим молча, ложимся спать.

Ирку не ложится. Сидит у входа в ущелье, поглядывает вверх.

Я лежу, но не сплю. Думаю.

Костры гаснут. Темнота становится полной.

Где-то в ущелье - шорох. Лёгкий, как шаги.

Открываю глаза. Темнота. Ничего не видно.

Шугеш тихо рычит.

- Энкиду, - шепчу я.

- Слышу, - отвечает он из темноты.

Шорох повторяется. Сверху. Камни по камням.

Потом - грохот.

Удар приходится в тридцати шагах от входа в ущелье.

Огромные камни рушатся с обеих стен одновременно, загородив путь назад. Поднимается облако пыли, осколки сыплются вниз. Крики - чьи-то крики - обрываются, заглушенные грохотом.

Второй удар - впереди, там, где ущелье сужалось. Ещё один завал. Теперь мы заперты: стена камней сзади, стена камней впереди.

- Дайте свет! - кричу я. - Не бегать! Всем стоять!

Свет факелов мелькает в пыли. Лица - белые, искажённые.

- Собрать людей! - кричит Сабум, уже на ногах. - Все ко мне! Считать!

Люди собираются в центре ущелья, путаются друг с другом, толкаются. Кто-то стонет на земле. Кто-то зовёт на помощь.

- Тихо! - рявкаю я. - Сабум - люди!

Сабум считает. Я помогаю ему, хватаю бегущих, ставлю в ряд.

Сто девяносто семь. Сто девяносто восемь. Сто девяносто девять.

Двести.

Трое отсутствуют.

- Ирку! - кричу я. - Ирку!

Тишина.

Сабум бежит к заднему завалу. Я - к переднему. Освещаем факелами, ищем среди камней.

У заднего завала находим раненого. Он лежит под каменной глыбой, которая придавила ему ноги. Живой, но без сознания. Кровь на камнях - сломанная голень, может, хуже.

Второй - дальше. Его накрыло обломками. Сдвигаем камни - видим: мёртвый. Череп раздроблен. Умер мгновенно, не успев понять.

Третьего находим у переднего завала. Тоже мёртвый. Камень попал в грудь.

Я стою над телом и смотрю на него. Грузчик из Киша, Уршар. Вчера обсуждал с товарищем кедры. Говорил, что пахнут они лучше, чем любые благовония.

- Ирку! - кричу я ещё раз. - Где ты, собака?

В ответ только эхо - «собака… собака… собака…»

Сабум возвращается. Лицо серое от пыли и от того, что он узнал.

- Его нет, царь. Ни живого, ни мёртвого. Ушёл, пока мы спали. Не случайный это обвал.

Я смотрю на стены ущелья. Двадцать метров. Гладкие, почти вертикальные. Несколько скользких уступов.

- Можно лезть, - говорит Энкиду.

Я оборачиваюсь. Он стоит у левой стены, взгляд устремлён вверх. Касается ладонями камня. Проводит рукой. Находит уступ - узкий, в два пальца шириной.

- Двадцать метров, - напоминает Сабум.

- Можно лезть, - повторяет Энкиду.

Он передаёт мне факел, накидывает на плечо моток верёвки и лезет. Не как человек - как кошка. Тело прижато к стене, пальцы находят уступы, которых я даже не вижу. Он двигается быстро, но без суеты. Каждое движение - выверенное, точное.

Шугеш внизу скулит, крутится на месте.

Через минуту Энкиду на вершине. Силуэт на фоне звёздного неба.

Он закрепляет верёвку за дерево. Проверяет - тянет, дёргает.

- Держит!

Свободный конец бросает вниз.

Следом поднимаются ещё два десятка воинов. По одному, по двое. Скидывают ещё концы. Стена сложная, но когда сверху подтягивают и страхуют - легче.

Раненого - того, что лежал под камнем, - поднимаем на носилках. Наверху тянут, внизу поддерживают, чтобы не раскачивался. Он стонет, но остаётся в сознании.

Мёртвых оставляем внизу. Мы не можем их взять - и я не трачу время. Они будут погребены, когда вернёмся. Если вернёмся.

Ослов поднимаем в конце.

Это непросто. Животное не понимает, что от него хотят. Бьётся, упирается, кричит. Первого поднимаем за передние и задние ноги - четверо мужчин сверху, четверо внизу. Ослик дёргается, верёвки держат. Через десять минут он стоит на гребне, дрожа всем телом.

Второго - так же. Третьего. Четвёртого.

На пятом верёвка перетирается о край камня. Лопается. Осёл падает - невысоко, метра три. Ударяется боком, визжит.

- Живой! - кричит кто-то снизу. - Стоит!

Пришлось перевязывать узлы. Теряем полчаса.

Я поднимаюсь последним.

Энкиду помогает перебраться через гребень.

Сабум подсчитывает.

- Двести, царь. Все живые, кроме двоих.

Он не говорит о раненном. Я и так вижу: ногу зафиксировали двумя жердями, лежит на земле, бледный, но молчит. Выживет. Хромым, но выживет.

Внизу, на западном склоне - чаша кедрового леса. Тёмная, почти чёрная в лунном свете. Огромные стволы, как колонны храма.

И там же - те, кто завалил нас в ущелье.

Не демоны - люди.

Я щурюсь в темноту. У опушки леса мелькают тени. Не деревья - люди. Они смотрят на нас, в их руках блестит металл. Я вижу их ясно: десятки, может, сотня. Воины Хумбабы, такие же смертные, как мы.

Хумбаба - лишь маска, за которой прячутся люди. Маски. Всюду - маски.

Вот он, порог легенды, за которым начинаются чудеса. Там же они закончатся. Начинается война с людьми, которые прячутся за ликами богов.

Сцена 08. Жрец Хумбабы.

Ливанский хребет. Настоящее время.

Пыль обрушенных камней всё ещё хрустит на зубах. Мы выходим на каменную террасу. Измученные воины падают у костров, не разжимая рук на древках копий. Ослы, навьюченные поклажей, нервно перебирают ногами.

Тёмная масса кедров - как зелёное озеро среди каменных гор, увенчанных снеговыми вершинами, уходящими за облака.

В Уруке воздух был тяжёлым и тёплым - им можно надышаться до отрыжки, как хмельным пивом. Здесь воздух пустой: сколько ни вдыхай - насыщение не приходит.

Неспокойно. Неслучайно вооружённые люди суетились на краю леса. Ждём гостей. Сразу нападут или сначала придут знакомиться? В любом случае приходится быть начеку.

Лагерь разбит на площадке, обрывающейся в долину. Далеко внизу темнеет река Кадиша. Над ней клубится туман, а перед нами раскинулся кедровый лес.

Стволы - толще колонн храма Энлиля. Кора в глубоких трещинах, тёмная, почти чёрная, словно обугленная. Вверху кроны сплетаются так плотно, что предрассветное небо сквозь них не пробивается. Говорят, и в солнечный день у подножий кедров царит полумрак. Лес стоит стеной, от него исходит смолистый запах - тягучий, забивающий ноздри.

Лугалзу устраивается у костра, улыбаясь своей тонкой, циничной улыбкой.

- Красиво, - говорит он, глубоко вдыхая. - Никогда не думал, что у страха может быть такой запах. В Уруке страх пахнет потом и гнилыми финиками. А здесь, чувствуете? - он поводит носом. - Роскошь. Сложим кости среди кедра как богачи.

Энкиду стоит у края террасы, вглядываясь в тени между стволами. Шугеш сидит рядом. Собака не рычит, но её уши насторожены, а ноздри вздрагивают, втягивая воздух.

Сначала замечаем движение между деревьями. Тени отделяются от стволов. Показываются фигуры. Всё больше и больше. Они выстраиваются полукругом на краю леса, в пятидесяти шагах от лагеря. Двести человек. Триста. Пятьсот. Считать перестаю - они прибывают из чащи, будто лес порождает их.

Мужчины - с копьями, луками, каменными топорами. За ними - старики, женщины, подростки. Они не кричат, не угрожают. Просто стоят и смотрят.

- Хурриты. У нас двести человек. Воинов не больше сотни, - мрачно подсчитывает Сабум. - Их гораздо больше.

- У них тоже не все воины, - говорю я. - Видишь женщин? Стариков? Это не армия. Это община. Собрали всех, кто может ходить, чтобы показать числом.

- Они пришли не драться, - произносит Энкиду.

- Откуда знаешь?

- Запах. Когда хотят драться - пот, желчь. Здесь нет. Эти… ждут.

Я смотрю на него. Мой брат говорит так просто, будто читает следы на грязной дороге.

- Они пришли пообедать, - Лугалзу подходит сзади. - Выбирают, с кого начать. Тебе, Энкиду, конечно, не о чем беспокоиться - на твои жилы и кости никто не позарится. А вот мне запах совсем не нравится.