После измены. Рецепт на счастье

Алёна Баженова

После измены. Рецепт на счастье

Глава 1

Я вставила ключ в замок и с третьего раза его провернула.

Старая дверь, старый замок, старая жизнь. Серёжа обещал смазать ещё месяц назад. Серёжа много чего обещает. Например, что мы съездим летом на море. Или что он поможет мне с уборкой в выходные. Или что больше не будет задерживаться в офисе допоздна.

Я так устала, что ноги гудели.

Смена закончилась в девять, хотя должна была в восемь. Но у нас никогда не бывает, чтобы в восемь. То карты допиши, то Надьку подмени – у неё дочка заболела. То главврач под вечер явится с проверкой. А напоследок привезли бабушку с инсультом, тяжёлую, пришлось возиться с капельницами, успокаивать родственников, писать кучу бумажек.

Надька, когда я уходила, сунула мне в руки пакет с продуктами – я просила её купить по дороге, потому что сама забежать в магазин уже не успевала. Молоко, хлеб, сырки Серёжины любимые – глазированные, с ванилью. Он их ест, когда хочет себя побаловать. Я подумала: приду, разогрею ужин, он обрадуется, может, даже обнимет. Мы давно не обнимались.

Я зашла в подъезд, втащила пакет на третий этаж.

Открыла дверь.

И услышала.

Сначала я не поняла. Просто звуки. Какие-то всхлипы, вздохи. И скрип. Дребезжащий, противный скрип. Я подумала – телевизор. Или соседи. У нас тонкие стены.

Я сняла сапоги. Поставила пакет на пол в прихожей. И пошла в комнату.

Звуки стали громче.

Женский голос. Тяжёлое дыхание. И этот дурацкий скрип – ритмичный, как метроном.

Я завернула за угол.

И остановилась.

Я смотрела и не понимала, что я вижу.

Комната. Наш старый стол – бабушкин, советский, с облупившимся лаком. Мы вытаскиваем его на каждый праздник, а в остальные дни там стоит Серёжин ноутбук. Стол стоит обычно у стены, но сейчас его выдвинули на середину. И на этом столе – женщина.

Соседка Света.

Я узнала её сразу, хотя видела только ноги. Полные белые ноги, раздвинутые широко, задранные вверх, закинутые на плечи мужчине. Света из двадцать пятой квартиры. Жена военного, который постоянно разъезжал по командировкам. Вечно в декольте, вечно с сигаретой на лестнице, вечно одалживает соль и сахар. Мы с ней здороваемся, когда встречаемся у лифта.

Сейчас она не здоровалась.

Она лежала на моём столе, запрокинув голову, с открытым ртом, и стонала. Её губы ярко накрашенные, припухшие, с размазанной помадой сейчас вызывающе блестели.

Она стонала громко, не стесняясь, как в порно. А мужчина между её ног вбивался в неё с такой силой, что стол ходил ходуном.

Мужчина был мой муж – Серёжа.

Я смотрела на его спину. На его голубую офисную рубашку – ту, что я гладила позавчера. Рубашка была расстёгнута, болталась на плечах. Галстук съехал набок.

Я видела, как двигаются его ягодицы, как напрягаются мышцы на ногах. Я никогда не видела его таким. В постели со мной он всегда был... аккуратным. Боялся сделать больно, боялся сделать что-то не так. Я ещё частенько в мыслях смеялась над его аккуратностью. Иногда хотелось, чтобы он был пожёстче. А тут...

Тут он трахал.

По-настоящему. Жёстко. С рыком.

– О да... Серёжа... – стонала Света, и её голос был как пощёчина.

Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.

Я смотрела, как мой старый бабушкин стол скрипит под ними. Ножка у него давно шаталась – я говорила Серёже починить. Не починил. И сейчас стол перекосился, жалобно дребезжал, но держался. Чудом держался.

Глупая мысль стучала в голове: он же сломается, старый, не выдержит такого веса...

Света открыла глаза.

Сначала она смотрела в потолок, потом скосила взгляд в сторону двери. Увидела меня.

– Ох... – выдохнула она. – Сереж... Сереж, стой...

Он не сразу понял. Продолжал двигаться. Я видела, как дёрнулись его бёдра.

– Да стой ты! – Света толкнула его в грудь.

Он обернулся.

И наши глаза встретились.

Я смотрела на его лицо. Красное, потное, с припухшими губами. На его похотливые глаза, затуманенные страстью. Я смотрела, как меняется это лицо. Сначала удовольствие сменилось удивлением, а потом появилось осознание.

И как итог – знакомая маска «ничего не случилось». Он её надевает, когда косячит на работе, и пытается отмазаться перед начальником.

– Лен... – сказал он, севшим голосом. – Ты это... рано сегодня...

– Рано? – я подняла бровь. – Да нет. Не рано. Наоборот, на два часа задержалась.

Глава 2

Он замер. Света под ним тоже замерла. И в этой внезапной тишине я услышала, как тикают часы на кухне. И как капает вода в ванной – кран опять течёт, Серёжа обещал починить месяц назад.

Света первой пришла в себя.

Она неуклюже сползла со стола, напоминая выкинутого на берег тюленя. Стол жалобно скрипнул напоследок и окончательно завалился на подломившуюся ножку. Света охнула, едва не упав, схватилась за край.

– Твою мать... – пробормотала она.

Я смотрела, как она шарит по полу в поисках халата. Нашла, накинула на плечи, запахнулась. Халат был короткий, шёлковый, розовый – я такой видела в рекламе дешёвого белья. На Свете он смотрелся вызывающе. Она поправила волосы, откинула их назад, накрашенные губы кривились в попытке улыбнуться.

– Лен... – начала она.

– Заткнись, – сказала я.

Но она не замолчала.

– Лен, ну ты чего? – она говорила легко, будто сейчас ничего не произошло. Всегда поражалась такому умению людей вести себя как ни в чём не бывало, несмотря ни на что. – Мы же все взрослые люди. И понимаем, что такое бывает.

Серёжа тем временем суетливо натягивал трусы. Я краем глаза увидела его член – стояк ещё не прошёл, торчал глупо и жалко. Он прятал его, отворачивался, а я смотрела и думала: сволочь. Мразь. Как только совести хватило привести её в наш дом?

– Что бывает? – спросила я, сжимая кулаки. – Что именно бывает, Света?

– Ну... – она повела плечом, халат сполз, открывая плечо. – Вот это.

– Измена? Предательство? Ты про это? – я шагнула к ней.

– Ой, ну и зачем такими словами бросаться? – она отступила на шаг, но улыбку не убрала. – Это просто... помощь. Понимаешь? У тебя есть мужик, а у меня мужика нет. Мой в командировках вечно. А твой... голодный. Ты же на работе всё время.

Я остановилась.

– Голодный? – переспросила я. – А ты что, борщом его накормила?

Света фыркнула. Даже засмеялась. Серёжа за её спиной натягивал джинсы, прыгал на одной ноге и выглядел так по-дурацки, что меня чуть не стошнило.

– Ну, – Света повела бёдрами, поправляя халат, – это не борщ. Даже лучше борща.

Она сделала паузу, глядя мне в глаза. Нагло. С вызовом.

– Мужики все гуляют. Уверена, и мой в командировках имеет, и не одну. Так бы ты и не знала с кем он спит. А так знаешь, что со мной. Мне-то ты можешь доверять, я кроме мужа своего... и Серёжи больше ни с кем.

И тут во мне что-то оборвалось.

Совсем.

Та пустота, которая была внутри, вдруг заполнилась обжигающей злостью. Она поднялась во мне, как лава в вулкане. Я даже не поняла, как сделала шаг. Потом ещё один. Света перестала улыбаться, попятилась, но поздно.

Я схватила её за волосы.

Они были мягкие, шёлковые, пахли дорогим шампунем. Я намотала их на кулак и потащила в коридор. К двери.

– Лена! Ты с ума сошла! – заверещала Света, хватаясь за мои руки, пытаясь вырваться. – Пусти! Больно же!

– Накормила моего мужа? – цедила я сквозь зубы, таща её к выходу. – Значит, накормила? Иди теперь корми своими подачками других! Сука!

Я толкнула её в прихожую. Она споткнулась о мои сапоги, влетела спиной в вешалку, сбила чью-то куртку. Халат распахнулся, она оказалась почти голая, с яркими следами на бёдрах – там, где Серёжа её тискал.

– Серёжа! – заорала она. – Сделай что-нибудь!

Он вылетел из комнаты, джинсы были уже надетые, но не застёгнутые, рубашка болталась, лицо красное.

– Лена! Ты что, совсем с ума сошла? – заорал он на меня. Впервые за семь лет он на меня орал. Из-за неё. Из-за этой дешёвой, вульгарной, наглой...

Я шагнула к Свете. Она отскочила к двери, нащупала ручку, распахнула её.

– Психопатка! – выдохнула она уже с лестничной клетки. – Сереж, я позвоню! Ты это... разберись с ней! я ещё и в суд и за побои на тебя напишу. Тоже мне, мегера недорощенная.

И выскочила.

Я повернулась к Серёже.

Он стоял, тяжело дыша, смотрел на меня с осуждением и качал головой. Как будто это я сейчас перед ним провинилась.

– Ты зачем это сделала? – спросил он. – Зачем людей позоришь? Она же соседка! Теперь весь дом будет знать!

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– Людей? – переспросила я. – Позорю?

– Ты бы видела себя со стороны! Просто истеричка какая-то!

Я сделала шаг к нему. Он отступил.

– Иди, – сказала я тихо. – Вали к ней.

– Что?

– Вали отсюда. К своей Свете. К её халявному борщу, который лучше моего. Вали, Серёжа.

Он открыл рот, закрыл. Посмотрел на меня, потом на дверь, потом опять на меня.

– Лен, ну не дури. Давай поговорим спокойно.

– Спокойно? – я засмеялась. Смех вышел какой-то истеричный. – Ты трахал её на моём бабушкином столе, Серёжа. В нашей квартире. И хочешь поговорить спокойно?

Он молчал.

– Иди, – повторила я. – Прямо сейчас. Или я не знаю, что с тобой сделаю.

Он посмотрел на мои руки. Они дрожали. Кулаки сжимались и разжимались.

– Ты пожалеешь, – сказал он, застёгивая джинсы. – Я приду, когда ты остынешь, и мы поговорим.

– Не приходи, – ответила я. – Я тебя больше видеть не хочу.

Он хмыкнул, подхватил куртку с вешалки и вышел.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна.

В прихожей горел свет. На полу валялась Светина заколка – блестящая, дурацкая, с розовым стразиком.

Я смотрела на всё это и не понимала, что делать дальше.

Потом ноги подкосились. Я сползла по стене на пол. Села, обхватила колени руками.

И заплакала.

Впервые за долгое время – в голос, навзрыд, как ребёнок.

– Дура, – шептала я. – Какая же я дура.

Глава 3

Я не знаю, сколько просидела на полу в прихожей.

Слёзы закончились, я была вымотана. Остались только всхлипы, судорожные, как у ребёнка, который никак не может успокоиться. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на Светину заколку. Розовый стразик блестел под светом лампочки, напоминал о том, что всё это было на самом деле.

Не страшный сон, не галлюцинация от усталости.

Потом я перевела взгляд на часы в телефоне. Половина двенадцатого. Я просидела так больше часа.

Телефон вибрировал. Раз за разом.

Я смотрела на экран, на его дурацкую фотку – мы на море три года назад, он смеётся, я целую его в щёку. Тогда всё ещё было хорошо. Или мне только казалось?

Семнадцать пропущенных. Пять голосовых сообщений.

Я нажала на первое, просто чтобы понять, что он там говорит.

«Лен, ну ты чего трубку не берёшь? Не могу же я у Светы оставаться. Ты не права была вообще, зачем на неё кидаться? Она женщина беззащитная...»

Я выключила недослушав.

Беззащитная. Эта корова с раздвинутыми ногами на моём столе – беззащитная.

Второе сообщение.

«Ладно, Лен, я вернусь завтра. Ты остынь пока. Мы решим всё. Ну подумаешь, переспал. Ты моя жена, это главное».

Третье, четвёртое, пятое – одно хлеще другого. Где-то он требовал, где-то угрожал, где-то пытался жалеть.

Я нажала «удалить всё». Телефон противно пиликнул, подтверждая.

Потом зашла в настройки и вырубила звук вообще. Пусть орёт сколько влезет.

Я встала. Ноги затекли, в спине стрельнуло.

Пошла в ванную.

Разделась, глядя на себя в зеркало. Уставшее лицо, красные глаза, синяки под глазами – мои вечные спутники.

Я влезла под душ. Горячая вода обожгла кожу, но я сделала ещё горячее. Чтобы больно. Чтобы перебить ту боль, которая внутри.

Стояла под струями, смотрела, как вода стекает по телу, и думала.

Думать было невыносимо, но я заставила себя.

Мне двадцать семь лет. Мы с Серёжей вместе семь лет. Поженились сразу после школы – молодые, глупые, влюблённые. Родители тогда крутили пальцем у виска, а мы были счастливы. Снимали квартиру, я училась в медицинском, он работал курьером. Потом я пошла работать медсестрой, он дорос до менеджера. Жизнь налаживалась.

Ребёнка хотели. Но всё время «некогда». Сначала учёба, потом работа, потом ипотека, потом ремонт. А теперь...

Я выключила воду. Стояла мокрая, смотрела в стену.

А теперь хорошо, что нет ребёнка.

От этой мысли стало легче. И тут же противно. Потому что, если бы был ребёнок, может, он бы и не посмел. Или посмел бы, но тогда хотя бы было ради чего жить.

А теперь я одна.

Я замоталась в полотенце, пошла на кухню. Заглянула в холодильник.

Я достала яйца, нарезала сыр, сделала себе омлет.

Есть не хотелось, просто понимала, что надо, потому что завтра на смену. Потому что нельзя опускать руки.

Ещё и завтра новый заведующий должен прийти.

Я вспомнила Надькино сообщение. Данил Андреевич. Молодой, строгий, из столицы. Завтра будет знакомиться с коллективом.

Я жевала безвкусный омлет и смотрела в окно. Там было уже темно, только фонарь светил во дворе. Когда успел пролететь день?

Под фонарём стояла машина – не наша, у нас нет машины. Чужая, красивая. У кого-то есть нормальная жизнь.

Я доела, вымыла посуду, потом легла. Надо было поспать. Ночь была неспокойной, ещё и этот стресс. Я давно уже для себя поняла, что самое лучшее лекарство – это сон. Но вот как раз он бежал от меня.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и слушала тишину.

Мысли без конца в голове кружились.

Развод.

А я даже не знала, как это разводиться? Мы же никогда не ссорились, даже когда я уходила к Надьке на пару дней – я знала, что вернусь. А теперь...

Квартира без ипотеки – это плюс. Но её делить теперь надо. А как поделить однокомнатную? Только продавать. Вещи мне было не жалко... пусть забирает всё.

Документы. Заявление в ЗАГС. Свидетели. Стыдно-то как. Семь лет – и псу под хвост.

А вдруг он прав? Вдруг я правда много работаю? Вдруг я сама виновата? Надька вон говорит: мужика надо кормить не только ужином. А я уставала. Я всегда уставала.

Я перевернулась набок, сжимая подушку.

Нет. Не смей себя винить. Ты работала, чтобы у нас всё было, для семьи старалась.

А он... он просто захотел разнообразия. Свежего мяса. Света вон какая – пухленькая, губки бантиком, халатик нараспашку. Не то что я – вечно в форме, вечно уставшая.

Я зажмурилась, прогоняя картинку: Света на столе, её ноги на плечах Серёжи, его лицо...

Не думать. Не думать. Не думать.

Двадцать семь. Мне двадцать семь. Я ещё молодая. У меня работа, у меня друзья, у меня вся жизнь впереди.

И всё же ощущение было, что полжизни уже потеряла.

Мужики хотят молодых. Двадцатилетних. Свеженьких. Которые не ноют про усталость и не падают в кровать после смены.

Я снова перевернулась. Посмотрела на часы. Три ночи.

Спать. Надо спать. Завтра в семь вставать.

Я закрыла глаза.

Перед глазами опят встали Света и Сергей. Сколько ещё времени понадобится, чтобы забыть эту картину.

Уснула я под утро. Часов в пять, наверное.

Я очнулась от того, что солнце било прямо в глаза.

Шторы мы давно хотели поменять на плотные. Но так и не поменяли.

Я села на кровати, схватила телефон.

08:15.

Восемь пятнадцать.

– Твою мать, – выдохнула я.

Смена начинается в восемь. Сегодня же ещё и планёрка. Новый заведующий знакомится с коллективом.

А я здесь. Всё проспала!

Я вскочила, заметалась по комнате. Форма – вот она, поглажена с вечера. Колготки – порвались, чёрт, вторые – тоже порвались. Третьи нашлись, надеть. Халат, сменка, шапочка, бахилы в сумку.

Зубная щётка – три минуты. Лицо умыть – минута. Тональный крем – хоть как-то замазать синяки под глазами.

В зеркало я старалась не смотреть.

Восемь двадцать пять. Если бегом – минут двадцать пять. Значит, опоздаю на полчаса. Такси вызывать, так дольше ждать буду.

Я вылетела из квартиры, хлопнув дверью. В подъезде пахло сигаретами.

На улице шёл снег. Я бежала к остановке, скользила по лужам, молилась, чтобы автобус пришёл быстро.

Автобус, как назло, пришёл через десять минут. Втиснулась, поехала, глядя на часы каждую минуту.

08:50. Я выскочила на остановке и побежала к больнице. Я влетела в вестибюль, на ходу натягивая халат, поправляя шапочку.

На лифте долго, он только поехал вверх. Я рванула по лестнице. Третий этаж. Наше отделение.

Я вбежала в коридор и врезалась в мужчину. Его кофе выплеснулся, пролился на его рубашку и халат.

Я замерла.

Он посмотрел на себя, потом на меня.

– Вы, я так понимаю, Кузнецова? – спросил он ровным голосом. – Старшая медсестра терапевтического отделения?

Я сглотнула.

– Да.

– Очень приятно, – он даже не улыбнулся. – Данил Андреевич, новый заведующий. А вы, Елена Васильевна, опоздали на час. И, кажется, только что испортили мне рубашку.

Я стояла, сжимая в руках сумку, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Я... – начала я.

– Жду вас в кабинете через пять минут, – перебил он.

Глава 4

Я постояла в коридоре, глядя на дверь его кабинета.

«Заведующий терапевтическим отделением Данил Андреевич Бажов». Раньше там висела другая – с именем нашей старой заведующей, Лидия Михайловна, проработала здесь двадцать лет, ушла на пенсию. Её все любили. Она понимала, что медсёстры – тоже люди, что у всех бывает.

А этот...

Я выдохнула. Постучала.

– Войдите.

Голос спокойный, ровный. Без эмоций. Как у робота.

Я открыла дверь и вошла.

Знакомый кабинет сейчас преобразился. Он поменял здесь всё: старый шкаф с картами, диванчик у стены, стол у окна. Заменились на современные, стильные и безликие.

Сам заведующий, Данил Андреевич. Сидел за столом. Он был высоким. Даже сидя это было заметно – широкие плечи, прямая спина. Подтянутый, сухой, жилистый. Такие обычно торчат в спортзалах после работы, потому что дома их никто не ждёт.

На носу – очки в тонкой металлической оправе. Стекляшки бликовали от света лампы, и я не видела его глаз.

Он не предложил сесть. Я сама не села. Стояла перед ним, как провинившаяся школьница перед директором.

Красивым директором, между прочим.

Эта мысль пришла откуда-то из подсознания и тут же вызвала во мне волну злости. Вот именно – красивый. Ухоженный. Дорогой. Такие обычно меняют женщин как перчатки, потому что могут себе позволить. Жены у него наверняка нет – кто выдержит этот ледяной тон? Детей тоже. Откуда ему знать, что у меня сейчас в душе? Сидит тут в своих дорогих очках, будет меня учить жизни.

– Закройте дверь, – сказал он.

Я закрыла.

Он, наконец, поднял на меня глаза.

– Итак, Елена Васильевна, – начал он, откидываясь на спинку кресла. – Вы опоздали на час. В первый же день моей работы в этом отделении. Это что – проверка? Решили посмотреть, как новый заведующий реагирует на нарушителей дисциплины?

– Нет, – сказала я тихо.

– Что – нет? – он чуть наклонил голову.

– Нет, не проверка. Я просто поздала, – признала я. – Простите.

– Простите, – повторил он. – Вы старшая медсестра. На вас держится весь сестринский пост. Вы отвечаете за график, за отчёты, за то, чтобы в восемь утра все были на местах. А вы приходите в девять и говорите «простите».

Я молчала.

Он встал из-за стола.

Вот теперь я поняла, какой он высокий. Наверное, под метр девяносто. Я рядом с ним – как подросток. Он обошёл стол, остановился напротив, скрестил руки на груди. Очки всё так же бликовали, и я не видела выражения его глаз и это ужасно раздражало.

– Я ознакомился с вашим личным делом, – сказал он. – Семь лет в отделении, из них три – старшая медсестра. Характеристики отличные, Лидия Михайловна вас очень хвалила. Ни одного выговора, ни одного опоздания за последние два года. И вдруг – первый же день, на час.

Он сделал паузу.

– Что случилось?

Я сглотнула.

Что случилось? Муж трахнул соседку на моём столе, я выгнала обоих, проплакала всю ночь и проспала. А вы, Данил Андреевич, со своей идеальной рубашкой и очками за тысячу долларов, сейчас будете читать мне мораль о дисциплине.

– Личные обстоятельства, – сказала я вслух.

– Личные обстоятельства, – повторил он. – Конкретнее?

– Не могу сказать.

– Не можете или не хотите?

Я подняла голову.

– Не считаю нужным, – ответила я.

В кабинете повисла тишина.

Он смотрел на меня. Я смотрела в его очки, где-то в коридоре слышались голоса. Обычная больничная жизнь. А здесь, в этом кабинете, время будто застыло.

– Вы считаете, – медленно проговорил он, – что ваши личные обстоятельства – это не моё дело? Что я, как заведующий, не имею права знать, почему мой ключевой сотрудник не вышел на работу вовремя?

– Я вышла на работу, – возразила я. – С опозданием, но вышла.

– На час.

– На час.

Он усмехнулся. Уголок губ дёрнулся .

– Значит, для вас час – это не критично? – спросил он. – А если бы в этот час случилось ЧП? Если бы кому-то из пациентов стало плохо, а старшей медсестры нет на месте? Если бы ваши девочки растерялись? Вы об этом подумали?

Я молчала.

Он сделал шаг ближе. Теперь он стоял совсем рядом – я чувствовала запах его парфюма. Дорогой, сдержанный, какой-то древесный. Не то что Серёжин «Аззаро» из дешёвого магазина.

– Я понимаю, Елена Васильевна, – сказал он тише, – что у людей случаются проблемы. Я не монстр. Но я должен знать, на что могу рассчитывать. Если у вас что-то серьёзное – скажите. Если вам нужен выходной – возьмите. Если вам нужна помощь – я готов обсудить это. Но молчание и опоздания – это не вариант.

Помощь. Какую помощь ты можешь мне предложить, красавчик? Побъёшь мужа? Сделаешь так, чтобы я забыла, как Серёжа вбивался в эту корову на моём столе? устроишь мне быстрый развод?

– Мне не нужна помощь, – сказала я. – И выходной не нужен. Это больше не повторится.

– Вы уверены?

– Уверена.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом развернулся и сел обратно за стол. Снял очки, протёр их специальной салфеткой. И я, наконец, увидела его глаза.

Серые. Холодные. С лёгкой синевой. Красивые. Слишком красивые для мужчины. И очень, очень внимательные.

Он посмотрел на меня уже без очков, и я почувствовала себя неуютно. Будто он видел не только моё лицо, но и то, что внутри.

– Хорошо, – сказал он, надевая очки обратно. – Я вас услышал. Идите работайте. Но если такое повторится – разговор будет другим. И ещё...вы мне должны. Кофе и новую рубашку.

Я открыла рот, но так и не нашлась что ответить, кроме как спросить.

– Какой кофе предпочитаете?

– Без сахара, Елена Васильевна. И без молока.

Я вышла. В коридоре прислонилась к стене и закрыла глаза. Голова гудела.

Козёл. Самодовольный, холодный, красивый козёл. Без сахара ему, без молока, видите ли. И рубашку ещё новую купи. Облезет и не ровно обрастёт.

Глава 5

Я направилась на пост. Несмотря на выговор и то что творилось в моей жизни работа ждала. Работа всегда ждала. И сегодня это было моим спасением.

– Лен! – Надя подлетела ко мне, едва я появилась. – Ну что? Как он? Уволить грозился?

– Хуже, – буркнула я. – Сказал, что я ему должна. Кофе и новую рубашку.

– Чего-о? – Надька округлила глаза. – Ты ему кофе на рубашку пролила? Ленка, ты чего? Ты же никогда...

– Я знаю, – перебила я. – Надь, давай потом. Мне в седьмую надо, там Ковалёвой капельницу ставить.

Весь день я носилась как заведённая.

Седьмая палата, восьмая палата, процедурная, сделать уколы, забрать анализы, успокоить родственников, ответить на звонок, помочь санитаркам с перестиланием. Я бралась за любую работу. Даже за ту, которую обычно делали интерны. Даже за ту, от которой все отлынивали.

– Лен, ты чего? – спросила снова Надя после обеда, когда я в очередной раз схватила чью-то карту и понеслась в ординаторскую. – Ты за день больше всех сделала. Тебе что торпеда под халат попала. Присядь хоть, поешь.

– Не хочу, – отмахнулась я.

– Лен...

– Надя, отстань, пожалуйста. Не до этого сейчас.

Она вздохнула.

Я знала, что веду себя странно. Знала, что наверно обижаю подругу. Мы с ней дружили уже не один год. Но делиться сейчас тем, что у меня на душе...нет я, пока никому не хотела рассказывать. И я точно знала, если остановлюсь, то начну думать. А думать я не хотела. Потому что в голове сразу всплывала картинка: Света на столе, её ноги на плечах Серёжи, его лицо... И следом – другое лицо. В очках. С холодными серыми глазами.