Агрегатное состояние души

Стелла Блейз

Агрегатное состояние души

Глава 1

Предисловие

«Things are not always what they seem; the first appearance deceives many» — Phaedrus

Трек: Behind Blue Eyes — Limp Bizkit

Детская ладошка прикрывает рисунок:

— Не смотри, пока не готово!

— А что ты рисуешь? — высунутый от усердия кончик языка умиляет, я улыбаюсь.

— Твою душу… — тянет загадочно.

— Душу? Ну ты даешь, Лисенок! И какая же она по-твоему, моя душа? — меня сложно удивить, но он умеет огорошить.

— А ты как думаешь?

Зависаю на пару минут, но собираюсь с мыслями и напрягаю воображение, а то обидится.

— Наверное, похожа на подгнившее яблоко, неказистое, с темным пятнышком на боку и червяком внутри?

— Шутишь, что ли? Подожди, сейчас покажу!

Он убирает ладошку с рисунка и гордо демонстрирует свою работу. Лисенок, безусловно, так же талантлив, как и его отец, кажется, дар в их семье передается по мужской линии. Лично я из рисунков могу выдать разве что схематичную елку из треугольников да домик, из трубы которого спиралью поднимается дымок. На большее таланта не хватает. А у него на листе рукавичка грубой вязки из овечьей шерсти крупным планом — как настоящая. А на ней — снежинка, резная, тонкая и хрупкая, с идеально ровными лучиками-стрелами.

— Вот она! Красивая, правда?

— Моя душа похожа на варежку? — притворно изумляюсь я.

— Какую еще варежку? — хихикает он. — Вечно ты меня смешишь! Нет, твоя душа — это снежинка. Кажется, просто крупинка из замерзшей воды, а рассмотришь — сказочный цветок с тонкими лепестками. А как без варежки снежинку-то поймать? Схватишь — и она растает, и останешься ни с чем. Лучики не рассмотришь, не поймешь, какая она красивая. Поэтому я варежку и нарисовал, вот.

Две мысли борются в моей голове, споря между собой. Одна, тщеславная, шепчет: «Настоящий художник, конечно, тот, кому дано увидеть то, что другим не под силу». Другая, куда более скептичная, посмеивается: «Красота в глазах смотрящего, поэтому реальность о-очень сильно приукрашена».

Светленькие бровки чуть нахмурены, трудная задача — объяснить мне, бестолковому:

— Твоя душа такая же — красивая и хрупкая. Только удержать нельзя: исчезнет и оставит тебя ни с чем. А ты и не поймешь, какая она удивительная! И новогоднее волшебство мимо тебя пройдет!

— Ого! Значит, я еще и новогодний волшебник? Дед Мороз что ли?

— Нет, Ты Кай из «Снежной королевы», только старый. Помнишь, мы читали? Кстати, — оживляется Лисенок, — ты обещал новую сказку. Расскажешь?

— Про Кая?

— Нет, про себя! – решительно качает головой.

— А с чего начать?

— Глупый, с начала, конечно! — разводит он руками.

— А если сказка будет страшной?

— Это ничего, главное, чтобы со счастливым концом, — хитро улыбается и пытается подмигнуть, не зря же вчера полдня этому учился, отрабатывая перед зеркалом. А я задумываюсь, много ли нужно приукрасить в моей сказке, чтобы она была понятна, интересна, а, главное, поучительна для мальчишки-второклассника. Не легче ли все придумать заново и переписать начисто? Решаю следовать годами проверенной тактике — ввязаться в историю, начать, а там по ходу сориентироваться!

Глава 1

«Life is either a daring adventure or nothing at all» — Helen Keller

Трек: Ends of the Earth — Lord Huron

Сколько себя помню, я был маменькиным сынком, радостью и надеждой, единственным светом в окошке, который никак не мог подвести и разочаровать. Школу закончил с медалью, ведь мамочка так хотела. Участвовал в шахматных турнирах — так делали все умные мальчики из хороших семей. Ходил в музыкальную школу — благо, хоть играл на гитаре, а не на скрипочке, как настоящие ботаники. Побеждал в олимпиадах и учил два языка со стареньким репетитором, лысеньким дядечкой, трепетным доцентом с иняза; мама о таком образовании только мечтала, возможности в ее время были абсолютно другими. Имел румяные щечки, не забывал говорить «спасибо» и уступать места старушкам в автобусе. Выглядел до тошноты благопристойно. Старался оправдать доверие мамочки и не подвести.

В школе меня любили учителя, а дети не очень: я оставался для них пустым местом, тусклым пятном на фоне школьной доски, ничем не примечательным и неинтересным до такой степени, что даже смеяться надо мной было лень. Мои одноклассники курили, били морды и татуировки, мои однокурсники и однокурсницы крутили романы, женились, расходились, бросали учебу, подрабатывали барменами, ходили в клубы, горланили в караоке, влюблялись — и все это по кругу, как заезженная пластинка. А я все так же скромно улыбался, помогал бабушке-соседке и гулял только с песиком. Благо хоть щечки сошли — после первой сессии из-за волнений приключился гастрит, потом по моей безалаберности и недосмотру врачей перешедший в язву, так что пришлось сесть на диету и сменить пирожки на овощи на пару и безвкусную куриную грудку, такую же пресную, как моя жизнь.

Мама мной гордилась, тихо плакала в день зачисления в институт и хвалилась знакомым. Для меня она так и оставалась ангелом, который защищал от плохих снов и злых собак в детстве. И хотя со временем мне начало казаться, что я живу не своей жизнью, винил я в этом только себя. Мама ведь посвятила мне всю жизнь, надрываясь на двух работах, за что мне всегда было непреодолимо стыдно. Она смогла дать мне достойное образование, ни в чем не отказывала и воспитала меня достойным человеком (по ее мнению и мнению соседей, конечно).

Все внезапно изменилось после вручения диплома — естественно, красного, куда же денешься от синдрома отличника. Не знаю, почему меня переклинило, но вдруг стало тошно — от жизни, правильной и расписанной по минутам, от притворных улыбок и сдерживаемых эмоций («ты не можешь грубить, ты же из хорошей семьи!»), от себя самого. Я не то чтобы затеял бунт, но хотя бы понял, что в жизни надо что-то менять. Мама, конечно, сразу же достала альбом с моими детскими фотографиями, покачала головой сочувственно и заявила: «Весь в отца, гены-то не обманешь!»

Про отца я, сказать по правде, знал немного. От него я получил только светло-серые глаза и неподходящее для провинции имя Эрик, абсолютно не сочетающееся с маминой русской фамилией.

В чем состоял мой бунт? Нет, я не набил татуировку в пол-лица, не поругался с мамой и даже не женился на блондинке, которая от меня случайно забеременела. На это я был не способен. Я всего лишь вспомнил текст из школьного учебника французского про Жюля Верна, который, будучи одиннадцатилетним мальчишкой, пытался тайно устроиться юнгой на трехмачтовый корабль, чтобы утолить жажду приключений, а заодно раздобыть коралловые бусы для любимой кузины Каролины. Мне, как маленькому Жюлю, захотелось путешествий, приключений, соленого запаха моря, а главное, свободы. Вы думаете, я поступил в мореходное училище? Прошел медкомиссию, несмотря на то, что был ограниченно годен в армию из-за язвы, и попросился служить во флот? Нет, конечно! Я и сам не знал, в чем заключалась для меня свобода в тот момент, поэтому решил начать с малого — я просто собрал вещи и уехал в Москву — искать работу, искать себя, искать хоть какой-то выход из этой правильной, расписанной по минутам жизни. Абсолютно чужой…

Столица, конечно же, ждала меня с распростертыми объятиями, ведь таких воспитанных мальчиков из хорошей семьи с красным дипломом провинциального иняза там никогда не видели. Я ходил на собеседования и понимал, что вариантов немного — либо работать учителем иностранного за сущие копейки, либо отдать улыбчивому менеджеру приличную сумму за обучение с гипотетически возможным, но в реальности маловероятным трудоустройством на престижную должность. В общем, суровая реальность похоронила под собой мечты. Хотя я даже начал строить планы по открытию собственного бизнеса. Оставалась сущая мелочь: найти, где взять стартовый капитал, научиться вести дела и чуть поумнеть — чтобы наконец понять, что быть успешным бизнесменом — это не мое.

Помыкавшись около месяца, я уже морально готовился уехать из столицы ни с чем домой к маме. И тут, как в любой сказке со счастливым концом, случилась та самая судьбоносная встреча — будто добрый волшебник заметил, что я стою на перепутье и не знаю, куда идти.

Мой самый преданный слушатель трет глазки, синие, как небо за полчаса до рассвета, и задает вопрос, ответ на который ему прекрасно известен:

— Это ведь был мой папа?

Отвечаю, стараясь ничем не выдать своих эмоций:

— Да, вот он-то настоящий добрый волшебник. Давай ложиться спать, Лисенок, поздно уже!

Он быстро засыпает, а я лихорадочно вспоминаю свой рассказ — не сказал ли чего непонятного, лишнего, не предназначенного для детских ушей. С ним ведь надо быть осторожнее — ушки на макушке, и умен не по годам!

Глава 2

Глава 2

«The meeting of two personalities is like the contact of two chemical substances: if there is any reaction, both are transformed» — Carl Jung

Трек: Amazing — Aerosmith

Вечером мы сидим у камина, он собирает любимый конструктор, я сижу за ноутбуком и пытаюсь работать. И вдруг неожиданно слышу:

— А что было дальше? Вы с папой поехали на море?

Я вновь напрягаюсь, боясь сболтнуть лишнего и превратить сказку со счастливым концом в нечто непотребное. Например, в историю, где глупый старый Кай, совершив подлость, рушит свою жизнь, заставляя страдать самых близких. Собираюсь с мыслями и продолжаю рассказ.

Деньги и терпение подходили к концу, а я все шлялся по собеседованиям, надеясь непонятно на что. Отличник с презентабельной внешностью, молодой и амбициозный выпускник со знанием языков — просто соискатель мечты без опыта работы. Сначала были солидные офисы с представительными секьюрити, заоблачные понты с не менее заоблачными обещаниями доходов и карьерных перспектив. По мере того, как мои требования к будущей работе и зарплатные ожидания постепенно снижались, лица и машины на офисных парковках становились все проще, а работа мечты все также не находилась. Я был согласен на должность администратора, гида, менеджера, переводчика, редактора, копирайтера… В реальности требовались грузчики, электросварщики, автомеханики, официанты, водители-дальнобойщики и даже укладчики-упаковщики колбасных изделий. Ну, и школьные учителя с нищенской зарплатой, конечно, они требуются всегда. В общем, после очередного «Мы вам позвоним!» я шел по набережной, смотрел на чаек и завидовал им. Их не интересуют ни поиски работы, ни собеседования с пустыми обещаниями и несбыточными надеждами. А если надоела Москва-река, можно размять крылья — и улететь на море, а потом качаться на волнах, ловить блестящих рыбок с переливающейся на солнце чешуей, и наслаждаться свободой. Хотя чаек, наверное, и здесь неплохо кормят. А романтика странствий им чужда в отличие от Жюля Верна.

Какие-то пьяные крики, в которых едва можно было разобрать хоть одно цензурное слово, и оглушительный грохот отвлекли меня от фантазий. Трое люмпенов в изрядном подпитии вопили и крушили что-то, пиная ногами. Обычно я держался подальше от таких личностей, но тут вдруг мой взгляд зацепился за яркое пятно на асфальте. Картина, разорванная, с отпечатком ботинка посередине, изображала море: бескрайний простор, безмятежное закатное солнце и корабль, едва видимый у линии горизонта. Чайка парила над волнами: моя фантазия ожила на холсте. Я вдруг понял, что именно так выглядело море в моих детских снах — спокойное, безбрежное, с одиноким странником-кораблем. Длинноволосый парень в тёмно-серой грязной куртке с наполовину оторванным капюшоном пытался спасти другие холсты, не так сильно пострадавшие, от ярости пьяных подонков, однако силы были явно неравны.

Я, борец за права униженных и оскорбленных на минималках, ни разу в жизни не участвовавший в драке, вдруг впервые за двадцать с лишним лет почувствовал, что должен заступиться за чайку, корабль, искусство и длинноволосого художника. Ничего не соображая, я направил на бомжей телефон и заорал: «Фиксирую все на камеру, полиция уже едет!» Я не рассчитывал, что пьяные вообще способны реагировать на крики, однако спектакль настойчиво продолжал, истошно подвывая: «Мужчины, помогите, на человека напали!»

Прохожие шарахались от нашей странной компании. На помощь, конечно, никто не спешил, но, неожиданно для меня, сказав на русском полуматерном что-то вроде «мусоров нам только не хватало», гопники оставили свою жертву с картинами в покое и скрылись за углом.

«Ого, бабуля говорила: на всякий случай и палка стреляет!» — удивленно подумал я о своей первой победе над вселенским злом и присел на корточки рядом с парнем. Под глазом у него уже наливался синяк, на разбитой губе запеклась кровь, но он улыбался со странной безмятежностью, почти радостно, будто драка для него стала чем-то вроде признания.

— Ты крутой! Спасибо! — услышал я.

— Чайка… — как идиот, протянул я, не сводя глаз с испорченной картины.

— Любишь марину? — кто про что, а художнику сразу любовь подавай.

— Какую еще Марину? Никого я не люблю.

— Марину… в смысле, пейзажи с морскими видами.

— Не знаю, не задумывался, — до меня, как обычно, не сразу дошло, что он говорил о работах художников-маринистов.

— Значит, ты — просто Дон Кихот, вступающийся за угнетенных, и карающий злодеев? — подмигнул деятель искусств.

— Очень далеко от истины! — я начал осознавать, что я не Дон Кихот, а клинический идиот, которого только сейчас начало колотить от осознания всей тупости ситуации, произошедшей пять минут назад.

В критических ситуациях меня несло: молча покинуть поле боя было выше моих сил.

— Что спровоцировало столь роковой конфликт служителя муз с недостойными маргиналами? — я кивнул на пострадавшие холсты.

— У нас возник небольшой спор по вопросам богословия, — ухмыльнулся художник.

— Не сошлись в одном пункте из святого Августина? — отсылка к «Трем мушкетерам», любимой книге моей мамы, была слишком явной, чтобы ее игнорировать.

— Респект, — протянутую грязную ладонь художник предварительно вытер о джинсы. — Я, кстати, Ник!

— Как Рерих? — не удержался я от игры в имена.

— Хотелось бы, но нет, — картинно вздохнул он.

— Тогда как Пиросмани?

— Ого! Вспомнил про «Миллион алых роз»? — задорно улыбнулся парень.

— Конечно, это ж любой интеллектуал знать должен. Сейчас такой музыки и не пишут.

— Кстати, с Пиросмани тоже мимо — ни миллиона, ни роз у меня нет. Общего у нас только то, что мы нищие художники-самоучки.

— Но имя-то общее?

— Не-е, я Ник, который Никита, а не который Николай, так что ни Рерих, ни Пиросмани мне даже не тезки. Снова блеснешь эрудицией и все-таки назовешь художника с моим именем?

— Знаю только Номерза из Нижнего с его «Живыми стенами».

— Да, я видел его стрит-арт, реально оживляет старые здания. А ты, рыцарь, кстати, так и не представился.

— Эрик.

— Как Ремарк? Или как хитрый викинг, который открыл Гренландию и наврал всем, что она «green»? — подача в турнире интеллектуалов отбита, мяч на моей стороне.

— Не-е, викинг — это вряд ли. Да и Ремарка вообще-то Эрих звали. Я скорее, как Эрик, который Призрак Оперы.

— Любишь театр? — заинтересованно проговорил он.

— Просто всю жизнь ношу маску, за которой никто не видит моего реального лица, — драматично откликнулся я.

Мы были до жути довольны друг другом и нашим интеллектуальным диалогом.

— А чего они до тебя докопались? — задал я давно волнующий меня вопрос.

— Не знаю. Решил нести искусство в массы, продать свои картины на улице, как это делают коллеги по цеху. Но потом, как всегда, сболтнул лишнего и получил ответочку от проходивших мимо персонажей, более похожих на приматов, чем на людей.

Три картины — чайка над морем, барханы пустыни и закатное солнце, садящееся за горы, — были безнадежно испорчены. Ник без лишних слов швырнул их в мусорный бак, и у меня внутри все сжалось: столько труда, столько души — и вот так в один миг в урну. Оставшиеся две работы, по странному совпадению изображавшие не природу, а городские пейзажи, почти не пострадали.

— Ужасно жалко, — кивнул я в сторону выброшенных холстов, а на глаза даже слезы навернулись. — Такая красота испорчена.

— Да ладно, еще нарисую.

— Такой труд! А эти варвары…

— Да какой же это труд, это любимое занятие, — лукаво подмигнул Ник. — Знаешь, я могу не есть, не пить целый день, не спать пару ночей, а вот без красок и кисти будет невыносимо. Бесцветно и тошно!

Мой преданный слушатель затих, пальцем ковыряя дырку в покрывале на кресле.

— И вы подружились? — первый вопрос за время сегодняшнего рассказа, хотя обычно слышу их по паре в минуту.

— Да, с ним невозможно было не подружиться. Он, как рассвет с его картины, — согревал всех своим теплом и талантом. Его душа — точно не снежинка. Пожалуй, она как луч солнца: щедрый, бескорыстный и яркий.

— И вы вместе отправились в сказочную страну, навстречу приключениям?

— Все-то ты знаешь, Лисенок!

— А как она называлась? Асгард, как небесный город в скандинавских мифах? Помнишь, мы читали?

— На небесные чертоги и на мир богов то место было мало похоже. Пусть в нашей сказке это место будет называться Аквагард, суровый северный порт с крепостью на берегу моря.

— Красивое название, — мечтательно протянул он.

— Давай я продолжу завтра.

— Расскажешь побольше?

— Если будешь хорошо себя вести, Лисенок.

— Ты всегда так говоришь. Но длина твоих рассказов не зависит от моего поведения! А жаль!

Замолкает после очередной умной фразы, а я погружаюсь в воспоминания.

Неделю я прожил в комнатушке, которую снимал Ник, и куда он пустил меня по доброте душевной. А потом он неожиданно предложил поехать в затерянный городок за полярным кругом на берегу Баренцева моря, где когда-то и правда была деревянная крепость.

Ник доказывал мне, что в этом захолустье точно требуются рабочие руки, да и зарплата в Заполярье высокая. Думаете, я возражал? Отговаривал от поездки? Нет, конечно! Я ведь и сам давно хотел посмотреть на северное сияние и белые просторы. К тому же по семейной легенде мой отец был родом из этих суровых краев, которым мое северное имя соответствовало гораздо больше, чем средней полосе. Короче, одиннадцатилетний мечтатель Жюль Верн точно пришел бы в восторг от открывающихся перспектив.

Глава 3

Глава 3

«The secret of happiness is freedom, and the secret of freedom is courage» — Thucydides

Трек: Redemption Song — Bob Marley & The Wailers

— Ну и как вас с папой встретил Аквагард? — Лисенок требует продолжения истории с самого утра. — Злой король был в ярости, потому что два рыцаря приехали его победить?

— Лисенок, ты придумываешь сказки лучше меня. Зачем тогда рассказывать дальше? — разыгрываю я обиду.

— Нет, рассказывай! — настаивает он. — Могу сто дней подряд слушать твои истории. И мне не надоест, правда!

Интересно, это потому что у меня хорошая фантазия? Или, может, ребенку просто не хватает внимания?

Лихорадочно перебираю в голове воспоминания, которые почему-то представляются пожелтевшими страницами фотоальбома. Я могу забыть, куда положил телефон, могу тупить на кассе, вспоминая ПИН-код, но я никогда не забуду тех безбашенных парней, которые приехали в заснеженный город.

— Эй, ты заснул? — теребит меня мое чудо.

— Лисенок, подожди, дай собраться с мыслями…

Как рассказать моему мальчику о беспросветной безнадеге города за полярным кругом? О хмурых людях, которые, увязая в сугробах, спешат домой, в обшарпанную хрущевку со сквозняком из окон, заиндевевшими стенами, тараканами на кухне и вонючим подъездом? Как описать зиму с обжигающим ветром, экстремальными морозами и свинцовой тьмой, сквозь которую едва-едва пробивается призрачный свет луны?

Настоящий Аквагард оказался далеко не сказочным.

Постоянно сонный, с потрескавшимися от мороза ладонями и покрасневшими от ветра глазами, я снова искал работу, теперь уже в условиях угрюмой северной ночи. Тогда я злился на себя и весь мир за свое решение переехать. Хотя было ли оно моим?

Зарплаты в этом отвратительном месте были чуть выше, чем в моем родном Подмосковье. Но конские цены, отсутствие выбора в магазинах, ужасно дорогой интернет, плохая вода, постоянные ветра и метели компенсировали все. Денег на то, чтоб вернуться, нам не хватало, так что мы в конце концов устроились в школу: я — учителем английского, а Ник — руководителем изостудии и фотокружка. Школьники, такие же хмурые и не выспавшиеся, как мы, не интересовались ни живописью, ни фотографией. Книг не читали, кино не смотрели, а из английского знали в лучшем случае одну легендарную фразу из «Mortal Combat». Ситуация удручала.

Зато нам дали служебное жилье — общежитие барачного типа с удобствами на этаже, где из-под крана текла ржавая, чуть теплая вода.

Как-то раз мы готовили себе обед — дешевые макароны с тушенкой — на общей кухне, пропахшей кошачьей мочой. В тот момент я решил спросить Ника:

— Почему ты выбрал именно этот город?

Знаешь, какой был ответ?

— Ну … здесь так красиво, — мечтательно улыбнулся Ник, сидя на хлипком подоконнике. — Однажды я видел фильм о русском севере. Знаешь, как меня поразили полярные сумерки! А длинные тени от низкого солнца? Они создают такой удивительный рассеянный свет, что восприятие пространства меняется. Я захотел увидеть все это своими глазами, и вот — вижу.

— Подожди, мы приехали сюда только из-за длинных теней? — от удивления я едва не всыпал в сковородку с тушенкой всю пачку перца.

— А, да нет, конечно, — опомнился Ник. — Я тогда в Москве встретился с суровым северным мужиком. Лицо обветренное, глаза усталые. Он рассказал мне об этом городе, о его жителях, о природе. Увидел, что я заинтересовался, и пригласил приехать. Даже оставил свой номер и пообещал помочь, если что.

— То есть все из-за мужика и теней?

— Ну да. Так в Москве все равно не складывалось! Вот я и предложил переехать. И зарплаты-то здесь правда выше, ну!

Я бездумно помешивал лопаткой жирную тушенку, сверля взглядом стену, и даже не заметил, как макароны уже закипели. Поняв, что моя рассеянность может лишить нас обеда, Ник лихо спрыгнул с подоконника, снял кастрюлю с плиты и пошел сливать воду. Сизый пар поднялся вокруг него, на мгновение скрыв его силуэт.

— Слушай, а где он сейчас? — задумался я, повернув голову к Нику.

— М-м? Тот, кто номер оставил? — уточнил он. — Не знаю, мы так и не связались. Может до сих пор в Москве: он говорил, что приехал разыскать кое-кого. А это процесс небыстрый.

Мой мозг ухватился за образ этого мужика, пускай всего пару минут назад я и не подозревал о его существовании. Хотелось повесить на него вину за все: за ржавую воду в кране, за слипшиеся макароны с неаппетитно пахнущим пережеванным мясом, за то, что парой ярких фраз затащил нас в этот серый город. Но я понимал, что это нечестно: мы сами приняли решение, сами сюда приехали.

— Ты опять где-то далеко? — Лисенок теребит меня за плечо.

— Сейчас-сейчас.

— Расскажи про северное сияние. И про холодные волны, которые бьются о белые скалы, со всех сторон окружающие Аквагард, — подсказывает он.

— Честно говоря, северное сияние я видел нечасто. Чтобы его увидеть, нужно выехать ночью из города, а там холод, ветер, спать хочется! Да, красиво, но …

— Но ты не ездил за ним, потому что много сражался и уставал, да? — немного разочарованно произносит Лисенок, но потом находится. — Зато вы всех победили, стали богатыми, сильными и прокачали свои скиллы.

— Да, сначала было трудно, но мы со всем справились.

В этой общаге мы прожили больше года, ведь нет ничего более постоянного, чем временное. Я совсем отупел на работе, озверел от холода, нищеты и серости. А самое страшное, что мне уже ничего не хотелось: ни смотреть сериал с чашкой кофе в руке, ни общаться со знакомыми в соцсети, ни читать умные книги, ни спорить до хрипоты о смысле жизни. Ник — вот единственный спасательный круг, который держал меня на плаву. Он, казалось, не замечал нашего бедственного положения, по-прежнему улыбался, рассуждал об искусстве и рисовал, рисовал, рисовал. Пальмы и бескрайнее море, замок на песке и тореадора с ярко-красной мулетой в руках, облака и бенгальского тигра в джунглях…