Список обреченных - 2

– Мне передал приказ Стасов, – тихо сказал Ринат.

– Это детали, – отрезал Альбицкий. – Что обещал взамен?

– Пожизненное заключение для моего сына.

Андрей вздохнул.

– Да, отличная плата за убийство, ничего не скажешь.

– Андрей, ты ему веришь? – спросил майор.

– Да, я ему верю. На оправдание не расщедрился значит?

– Стасов сказал, что оправдание невозможно, – вздохнул Ринат. – Это дискредитирует суд.

– У нас суды не ошибаются, – хмыкнул Кир.

– Их можно чем-то дискредитировать? – спросил Андрей.

– Если будете стрелять – стреляйте, – сказал Ринат. – Мне все равно жизни нет.

– Мне очень жаль вашего сына, – сказал Альбицкий. – Он – заложник. И взяли его заложником не мы. Диктатор мог захватить любого другого и шантажировать нас, играя на нашем благородстве. Ваш главный переоценивает мою роль. Лига давно может функционировать без меня. Да, притормозит немного, но не более. Моя смерть почти ничего не изменит, но этот подарок я ему не сделаю.

Ринат был смертельно бледен и тяжело дышал.

– Не тяните, – сказал он.

– Не тяну, – кивнул Альбицкий. – Передайте вашему Главному, что у меня к нему другое предложение. Если смертная казнь вашему сыну не будет приведена в исполнение, мы обещаем, что он умрет своей смертью. И пока Дамир жив, мы не тронем никого из его мерзавцев. Но если с Дамиром что-то случится – пусть не ждет от нас пощады. Надеюсь, вы ему передадите.

– Ты его отпускаешь? – спросил Кирилл Иванович.

– Да, я его отпускаю. Идите домой, Ринат Ильясович.

– Что теперь? – спросил Женя, когда Ринат ушел.

– Меняем симки, собираем вещи и покидаем страну, – сказал Альбицкий.

– Куда? – спросил майор.

– В Лондон.

– Андрей, по-моему, ты неправ, – заметил Кир.

– По поводу моратория? По делу Дамира я давно его объявил. Теперь официально. Не сомневаюсь, что этой старой мрази передадут.

– Мы даем им форму во времени.

– Это не значит, что мы будем сидеть, сложа руки. Будем готовить группы на случай, если этот гад не примет наши условия. И если они убьют парня, задействуем все одновременно.

– Андрей, эти двое мои, – сказал Женя. – Судью и прокуроршу я имею в виду.

– По ним еще нет решения Присяжных Лиги. Там посмотрим.

Симки сменили еще по дороге, в ближайшем салоне связи. Там же переписали инфу на новые.

Взяли такси: одну машину на троих. Роботизированную без водителя. Просто загрузили адреса в систему, вел автопилот. Сначала вышли Кир с Андреем, Женя жил немного дальше.

Он не ел с утра. В ресторане сначала не хотелось, потом все было отравлено, так что хозяйка по совету Кирилла все выкинула на помойку и вылила вино.

Так что теперь Жене зверски хотелось есть, и он заказал себе пиццу прямо из машины. Понял, что не может расплатиться онлайн, ибо новая симка. И выбрал оплату по карте.

За такси тоже расплатился картой.

Вышел и понял, что к пицце нет ничего попить. Напротив его студии, на другой стороне улицы, был магазинчик, который Женя ценил за живых продавцов и теплую атмосферу.

У кассы сидела девушка, черненькая, с огромными глазами, высокой грудью и милой улыбкой, что придавало магазину дополнительное очарование. Он взял из холодильника две бутылки швепса «Лимон», поставил на прилавок и приготовил карту.

И тогда позвонили из пиццерии.

Говорили по-немецки, и он включил автопереводчик.

– Вы дома? – спросили его. – Нашему курьеру никто не открывает.

Заставлять ждать курьера, даже железного, было неудобно, он не одному ему пиццу развозит.

– Пусть оставит у двери, – ответил Женя по-английски. – Я сейчас расплачусь.

Там немного зависли, потом, видимо догадались включить автопереводчик и спросили:

– Что?

Женя повторил.

– И продублируйте мне номер для оплаты на телефон.

– Фройляйн, – обратился Женя к девушке за кассой и улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ.

И включила автопереводчик, Женя был здесь не впервые, а по-английски фройляйн понимала мягко говоря, не идеально.

– У меня к вам просьба, – продолжил Женя. – Я сменил симку и не могу расплачиваться с телефона. Можете заплатить за мою пиццу, а вы столько же спишете с моей карты?

– Ок, – сказала фройляйн и взяла у него карту и телефон.

Хрен ее знает, как она это собиралась через бухгалтерию провести…

– Минуту, – сказал Женя, ушел вглубь магазина и принес упаковку бельгийского шоколада.

– Это вам, – сказал он. – Спишите с моей карты.

Девушка улыбнулась.

– Данке.

И вернула карту и телефон. Он загудел и выдал сообщение от пиццерии: «Спасибо за оплату».

Женя прихватил бутылки швепса и вышел на улицу.

До дома было метров пятьдесят.

Ранние сумерки. Синий час. Прохладно. Пахнет шашлыком и шаурмой из арабской кафешки.

Зазвонил телефон.

Женя со вздохом поставил бутылки на подоконник витрины и взял трубку.

Альбицкий.

– Женя, Кирилл заметил слежку около нашего дома. Говорит, что, возможно, от ресторана следили. Так что будь осторожен, посмотри по сторонам прежде, чем в дом заходить, вспомни, чему тебя учили. За ручку двери берись только носовым платком или салфеткой в два-три слоя. С собой бери только самое необходимое. Если заметишь хотя бы минимальные следы проникновения в квартиру – ничего не бери. И поторопись! У нас самолет через два часа, мы должны успеть к концу регистрации.

Ни салфеток, ни носовых платков у Жени с собой не было. Так что он нырнул в ближайшую аптеку и купил бумажные и платки и, на всякий случай резиновые перчатки. Загрузил это все в бумажный пакет с ручками, ужасно жалея об остывающей у него под дверью пицце.

Вышел на улицу и, пошел к пешеходному переходу.

Раздался грохот и звон стекла. Он поднял голову: с верхнего этажа дома через улицу, из окон его студии вырвалось пламя и клубы дыма.

Женя отступил на шаг, к витринам. Высыпали на улицу арабы из кафе, аптекарь и милая девушка из магазина.

Пожар разгорался, огонь ревел и рвался вверх к крыше, обугливая стеклопакет. Запахло жженым пластиком.

Женя позвонил Альбицкому.

– Знаю, – сказал он. – Уже в новостях. Ты уверен, что это у тебя?

– Да. Мои окна. Видимо бомба была в коробке для пиццы. Я заказывал пиццу.

– Благодари бога, если веришь. И пулей в Хитроу. Мы будем тебя ждать.

Они остановились в гостинице недалеко от Кенсингтонских садов. Место не самое дорогое, но и не дешевое. А что в Лондоне дешево?

В субботу Крис пригласил к себе.

– С тобой хочет познакомиться один наш профессор, – сказал он Альбицкому. – Можно мне его пригласить?

– Наш – это из Оксфорда?

– Да.

– Что за профессор?

– Игорь Юрьевич Бутицкий. Никогда не слышал?

– Кажется, что-то знакомое. Просто читает у вас лекции или эмигрант?

– Политбеженец.

– В шпионаже обвинили?

– Нет, он историк.

– Дожили! Что за дела у СБ к историку?

– Он историк «Народной воли».

– А! Кажется я его читал. «Истоки и идеология русского терроризма»?

– Да.

– Объясни ему, что я не террорист.

– Вот и подискутируете. Или мне его послать?

– Нет. С удовольствием познакомлюсь. И подискутирую.

– Только я сейчас не в Лондоне. До Оксфорда доедете?

– С удовольствием. Давно мечтал побывать.

От Лондона до Оксфорда ехать чуть больше часа. Только микроскопические европейские масштабы мешают воспринимать его как дальний пригород.

Приехали как раз к обеду.

Трех-четырехэтажные средневековые домики, увитые плющом до крыш, здания факультетов, похожие на средневековые замки или готические храмы.

Любая магическая академия должна выглядеть именно так. С Оксфорда, похоже, и списаны все магические академии.

Женя явно наслаждался ситуацией и с любопытством смотрел по сторонам.

– Хотел бы здесь учиться? – спросил Альбицкий.

– Вряд ли это возможно.

– Почему нет? Здесь, конечно, подороже, чем в Праге или Вене, но Дубов оплатит, думаю. Только чтобы вырвать человека из Лиги.

– Если только Дамир останется жив, а наш мораторий станет бессрочным, – сказал Женя.

– Очень на это надеюсь, – кивнул Андрей.

– Зря надеешься, – подключился к беседе майор. – Они устроили перестрелку в Праге, потом тебя пытались отравить, Женьку чуть не взорвали, а у нас все мораторий?

– Они меня до этого пытались отравить, – заметил Альбицкий. – Когда взрывали студию Жени, думаю, еще не знали о моем предложении. Уж, не говоря о Праге. Так что мораторий.

– Сколько еще своих похороним? – спросил Кир. – Еще для десятка акций все готово, а мы сидим и ждем. Одни разговоры!

– Мы не может забывать о случайных людях, которые могут пострадать.

– Дамир там не по нашей вине, мы его не задели осколком, в него не попала наша пуля, и мы его не подставляли. Вина здесь полностью на них. А случайные люди всегда страдают, Андрей. Это война!

– Кир, тебя заносит, извини. Если так рассуждать, следующий этап – это тротил и гексоген. И плюнуть на то, сколько людей пострадает. Зато куда эффективнее пуль и ядов.

– Я этого не говорил, – сказал майор. – Я не призывал к взрывам. Я просто считаю, что нельзя прекращать борьбу.

– Не прекратим, не беспокойся.

Они подошли к высокой готической колонне, украшенной скульптурами.

– Памятник англиканским священникам, сожженным при Марии Кровавой, – сказал Андрей. – Все-таки приятно, что не только у нас ставят памятники жертвам репрессий.

– А когда Мария Кровавая умерла, народ танцевал на улицах, – блеснул эрудицией Женя.

– Надеюсь, и мы попляшем, – улыбнулся Альбицкий.

– Главное, чтобы не в петле, – мрачно заметил Кир.

Здесь была назначена встреча с Крисом. Он взялся сам проводить гостей, чтобы не заплутали в волшебных оксфордских переулках.

Вот и он в неизменных шортах и футболке.

Утром был дождь и холодный ветер, а теперь жара. В Лондоне не климат, в Лондоне – погода, как у нас где-нибудь на Урале, так что кутаться в свитер и раздеваться до футболки иногда приходится по нескольку раз в день.

Но местное население обычно не заморачивается и ходит в майках и шортах в любую погоду, независимо от показаний термометра.

– Ну, пойдемте, – сказал Крис. – Игорь у меня бывал и не заблудится.

– Да, конечно, спорить не буду, – сказал профессор Игорь Юрьевич Бутицкий, – вы ведете себя значительно приличнее и «Народной расправы», и «Народной воли» и, тем более Боевой организации эсеров.

Профессор имел обширную лысину в обрамлении седых волос, круглое лицо с крупным носом и квадратные очки.

На столе стоял чай, мясной пирог и даже традиционный английский пудинг. За столом, кроме Игоря Юрьевича, расположились Альбицкий, Соболев, майор и Крис. Андрею положительно нравились эти интеллигентские посиделки.

– Мы вообще не о том, Игорь Юрьевич, – сказал Альбицкий. – Ну, какая «Народная расправа»? Мы не убиваем по принципу: этот человек мешает революции. Мы вообще революцию не готовим. Даже не уверен, что расшатываем ситуацию. Мы казним только по приговорам, после расследования и суда, а не потому что нам так захотелось. И довольно мало. И ни один случайный человек не пострадал!

– Это вам везет.

– Просто мы не используем динамит.

– А Дамир?

– Не от нас. Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Это полностью вина диктатора.

– Разборчивые убийцы, – хмыкнул Бутицкий. – Русский терроризм и начинался с таких «казней». Только после разборчивых убийц с револьверами и кинжалами пришли неразборчивые с бомбами и динамитом, которым было все равно, сколько человек погибнет. Что значат какие-то несколько сотен жизней по сравнению с грядущим счастьем человечества!

– Мы не занимаемся подобными расчетами. Да и о грядущем счастье не мечтаем, нам бы только немного свободы и немного справедливости.

– И тирания безразлична? Пусть правит диктатор?

– Не безразлична. Но мы бы и тирана пощадили, не будь он людоедом. И пусть десятки людей, убитых по его приказу, останутся не отмщены, в том числе моя жена и мой друг. Личная месть – не главное. Лучше бы вообще без нее. Вот, у Жени нет мотива личной мести, и он гораздо чище меня.

– Андрей, вы не представляете, насколько ваши слова похожи на слова ваших предшественников!

– Неужто Нечаев?

– Именно: «Катехизис революционера». Личная ненависть и мщение – это плохо. Должна быть одна цель – беспощадное разрушение.

– У нас нет этой цели. Ни разрушения, ни беспощадности. Щадим, знаете. Даже больше, чем следует.

– Вы – может быть. Но вами не кончится. Вы знаете, сколько во время терактов гибло случайных людей, «мелких сошек», судьба которых никого не интересовала?

– Подозреваю, что много, но мы очень аккуратны.

– Только с 1901 по 1917 год в терактах погибло 17 тысяч человек!

– А мы никак до дюжины не доберемся.

– Доберетесь, к сожалению. И, думаю, что скоро.

– Я мораторий объявил, – сказал Альбицкий. – Ни одной казни, пока Дамир жив. И слово держу. Вот и посмотрим, кто из нас террорист. Пойдет диктатор на то, чтобы сохранить жизнь ни в чем неповинному мальчишке, чтобы остановить насилие, или на все наплюет.

Профессор вздохнул и отпил чаю.

– Поймите, Игорь Юрьевич, – сказал Альбицкий. – Мы не приморские партизаны. Мы не убиваем, кого попало: ни полицейских, ни судейских, ни чиновников. Даже, если человек служит этой власти, нам нужны очень веские основания, чтобы его приговорить. И это всегда его личная вина в совершенно конкретных преступлениях, а не принадлежность к какой-то группе или абстрактная опасность для революции. Мы не строим свое революционное правосудие. Мы строим правосудие вообще. И не потому что правосудие тирана нам не нравится, а потому что его нет в принципе.

– Ну, есть… иногда, – возразил Бутицкий. – В уголовных делах.

– Угу! Изредка в уголовных делах, когда ни у кого нет ни политического, ни экономического интереса, и судья не поленился разобраться вместо того, чтобы переписать обвинительное заключение в приговор. Счастливое исключение из правил. Но в правосудии «иногда» не работает. Правосудие либо есть, либо нет.

– Вы слишком максималист, Андрей. Даже здесь, в Англии, суды не идеальны, несмотря на всю независимость и старые традиции.

– Я не об идеале, я о минимальном соответствии понятиям о справедливости. Вы, кстати, почему в эмиграции? Что вас заставило уехать?

– Ну, как? Статья об оправдании терроризма.

– Супер! Вы мне сейчас полчаса очень красноречиво оправдывали терроризм. За такое же?

– Примерно. В моей книге целая глава посвящена случайным жертвам и недопустимости насилия.

– И не спасло?

– Понимаете, я же историк, Андрей. Я не могу писать о террористах, как о патологических злодеях с непонятными мотивами. Я пишу о людях, а значит об их вере, убеждениях, целях и намерениях. Иногда благих. У нас считают: значит, оправдываю. А я просто пытаюсь разобраться и предостеречь. Понять причины. Указать власти на ошибки, посоветовать свернуть с того пути, который уже привел к большой крови.

– Слышат?

– Нет. Ну, вы же видите. Идут проторенной дорожкой по следам российских властей позапрошлого века, как по рельсам, никуда не сворачивая. Те сначала выгнали из университетов «неблагонадежных», чем создали целый класс профессиональных революционеров, ушедших агитировать «в народ», потом арестовали Чернышевского, сфабриковали против него улики и отправили на каторгу, потом начали арестовывать и отправлять туда же мирных агитаторов из бывших студентов. Эти, которые наши современники – ну вы знаете! Найдите десять отличий.

– Мы другие.

– Вы идете по стопам их оппонентов. И тоже след в след!

– Нам не оставили возможности для мирного сопротивления. Все запрещено: любая критика властей, даже на уровне эпитетов (ибо оскорбление власти), любая оппозиция, любые собрания, даже пикеты.

– Им тоже. Знаете, что сказал по этому поводу Милюков? Всякое революционное движение, не приводящее к цели, заканчивается террором. Они тоже разочаровались в мирном сопротивлении и решили подстегнуть неповоротливого осла истории. К чему привело – мы проходили.

– Понимаю, но у нас есть край, моральные ограничители и границы, за которые мы не заступим.

– Это сейчас. А, если придете к власти?

– Мы не придем к власти, потому что мы от нее откажемся. Для нас власть – табу, потому что у нас кровь на руках.

Бутицкий покачал головой.

– Вот тогда и посмотрим, хватит ли вас на то, чтобы отказаться.

– Посмотрим. Кстати, у меня к вам предложение, Игорь Юрьевич. Только не отказывайтесь с порога.

– Что за предложение?

– Я предлагаю вам войти в состав Суда Присяжных Лиги. Увидите все изнутри.

– Я не юрист.

– Присяжный и не должен быть юристом.

– Я принципиальный противник смертной казни.

– Вы не один такой. Часть присяжных – ваши единомышленники. Вы знаете, иногда голосуют «за». У нас такие подсудимые, что иногда трудно придерживаться принципов.

– Значит, слабые принципы.

– Человек с сильными принципами нам бы очень пригодился.

– А, кто еще в вашей коллегии присяжных?

– Я не могу разглашать их имена. Но вам будет не стыдно такого соседства.

– Хорошо, не буду отказываться с порога. Я подумаю.

На следующий день Альбицкий официально объявил о моратории. Ролик записывали прямо в гостиничном номере. В качестве фона повесили простыню для лучшей картинки, закамуфлировав интерьер, чтобы не идентифицировали отель.

– Мы приостанавливаем акции пока жив Дамир Рашитов, – объявил Андрей. – Очень надеемся, что диктатор оценит нашу инициативу и остановит насилие. Это вполне в его власти и должно быть легко, поскольку Дамир не имеет отношения к Лиге. Но если он будет расстрелян, акции возобновятся. Мы все ближе подбираемся к тирану. В конце концов доберемся.

Прошел месяц, акции активно готовились. К Жене то и дело обращались за консультациями. Но все общение шло через Альбицкого, прямых контактов не было, и Женя опасался, как бы такая помощь не превратилась в испорченный телефон.

– Не обижайся, – комментировал Альбицкий. – Я же вижу, как ты хочешь сорваться в Россию. Нам не надо, чтобы ты попался и всех выдал.

Женя не спорил. Да, хочет. Только до конца моратория в этом нет никакого смысла.

Апелляцию на приговор Дамиру рассматривал Апелляционный военный суд в закрытом городе Власиха. Ни посетителей, ни оппозиционных журналистов туда не пустили. Государственные суд не снимали, а кратко пересказывали, половину перевирая. Так что реальную картину было невозможно восстановить.

Апелляционный суд – не суд первой инстанции, он не будет заседать неделями и месяцами. Решения ждали в этот же день.

Глава 6

Оно появилось на сайте суда около семи вечера: «Определением судебной коллегии по уголовным делам Апелляционного военного суда приговор в отношении Рашитова Д.Р. оставлен без изменения, а апелляционные жалобы его защитников адвокатов – без удовлетворения».

В СМИ просочился только минутный эпизод, где Дамир прислоняется лбом к стеклу «авкариума», слушая приговор, а потом его уводят полицейские.

Женя смотрел на это и кусал губы.

Позвонил Альбицкому.

– Андрей, мы снимаем мораторий?

– Нет. Я сказал, пока Дамир жив. Дамир жив.

– Теперь приговор вступит в законную силу, и парня переведут из Психологического Центра. В Лефортово. В камеру смертников!

– К сожалению, да.

– Андрей! Ну, все же ясно. Этот гад не принял наши условия!

– Ничего не ясно. Возможно, просто играет с Дамиром, как кошка с мышкой. Парень же нехорошие слова написал. Таковы понятия диктатора о справедливости.

Спустя неделю Андрей получил письмо от Штерна: «Сегодня Дамира от нас увезли. Мы обнялись на прощание».

Письмо содержало невысказанный упрек.

«У нас мораторий, Олег Николаевич, – ответил Альбицкий. – Мне кажется, вы должны быть довольны».

«Я знаю про мораторий», – коротко ответил Штерн.

Андрей поручил Жене заниматься разборами жалоб из глубинки. Не ему одному: были еще сотрудники в юридическом отделе. Одному справиться невозможно: жалоб море.

В провинции действительно царила полная жесть.

Власть на законы даже не оглядывалась, даже те писаные и зачастую идиотские законы, которые так раздражали в столицах. Здесь глупость российских законов не компенсировалась, а только усугублялась произволом.

Осенью была кассация. В Новосибирске, поскольку там кассационный военный суд.

Дамира туда не повезли, даже видеоконференции не было. Все заочно, в отсутствии подсудимого. И решение то же: все оставить без изменения.

Женя позвонил Андрею и напросился в гости.

Был вечер, они пили неизменный чай с мясным пирогом.

Кирилла не было, и Женя чувствовал себя спокойнее.

– Андрей, я не хотел по телефону, включи меня в группу, которая готовит казни прокурорши Бондарь и судьи Кабанова.

– Это две разные группы.

– Ну, хоть в одну!

– Нет.

– Ну, почему?

– Крис дал отрицательное заключение. Ты плохо держишь себя в руках.

– Я отлично держу себя в руках!

– Психологу виднее. Уж, не говоря об опасности провала. Жень, пойми, ты не вернешься.

– И что? Как прикажешь с этим жить?

– Нормально жить. Ответственность, необходимость отдать свою жизнь, если взял жизнь другого – все это хрень полная. А концепция искупления имеет смысл только в рамках религии. Ты – атеист, я надеюсь.

– Я не о судье и Сипепал, я о Дамире.

– Я понял. Тут ты вообще не при чем. Сделал все, что мог. И утешься.

– Мы что его уже похоронили? Вовсю готовим акции, хотя он еще жив.

– Я не верю в благородство этого мерзавца на троне. И поэтому мы готовим акции. Не пригодится – буду только рад.

– Я не усижу в Лондоне.

– Жень, ты прекрасно работаешь в аналитике и юридическом отделе, я очень доволен. Ей-богу, от тебя здесь больше пользы, чем в расстрельном подвале на Лубянке.

– А я не доволен, – сказал Женя.

– Ты клялся подчиняться.

Адвокаты Дамира использовали все возможности. Подали жалобу в Верховный Суд: отказ. В Президиум Верховного Суда: отказ. К началу зимы осталась одна неиспользованная возможность: президентское помилование. И Дамир подал прошение.

Крис и Бутицкий организовали петицию ученых за помилование Дамира: «Ученые против произвола и политического террора». Подписало несколько нобелевских лауреатов. Потом петицию сделали открытой и собрали еще полмиллиона подписей.

Подали в Администрацию Президента. Ответа не последовало.

Зато Дамиру передали через отца, что, если он признает вину, у него будет шанс.

Левиев встретился с ним в Лефортово. Дамир страшно похудел и выглядел смирившимся со своей судьбой.

– Я не буду признаваться в том, чего не делал, – сказал Дамир. – За комментарий я извинился.

Канун Рождества: двадцать четвертое декабря. Не так давно в Европе именно Рождество и праздновали, в отличие от России, где празднуют Новый Год. Но времена менялись, общество становилось все более секулярным, и от рождественских традиций осталась только традиция сидеть дома и праздновать в кругу семьи.

Так что на улицах было довольно пустынно. Зато в Новый год здесь, как и в России будет грохот фейерверков и веселые толпы на улицах.

Женя не усидел дома и пошел гулять по городу, украшенному к празднику, мимо деревьев, увитых гирляндами, под ангелами и рождественскими звездами из мелких лампочек, с елками на площадях и в торговых галереях.

После венского взрыва Женя стал крайне осторожным: каждый раз, выходя из дома, оставлял несколько ловушек для незваных гостей.

Сегодня он заметил двух накаченных парней у выхода из дома. Стояли и курили поодаль, у поворота в переулок. Увидев его, быстренько затушили сигареты и скрылись за углом.

Женя кинул сообщение Альбицкому: «За мной кажется слежка».

«Будь осторожен, – ответил тот. – Обращай внимание на тех, кто идет за тобой».

Вестминстерское аббатство подсвечено голубым и желтым, рядом возвышается наряженная живая ель, сияет золотой подсветкой Парламент.

Прохладно и влажно.

Преследователей, вроде нет.

Зато звонит телефон.

– Уже знаешь новость? – спрашивает Альбицкий.

– Что-то случилось?

– Дамир умер.

– Как? А помилование? Еще же не было отказа! Его расстреляли?

– Нашли в петле.

– Значит, сам…

– Ничего не значит. Мне уже Штерн написал. Ни на грош не верит. Они переписывались почти до конца. Не было никаких признаков суицидального поведения. Дамир надеялся на помилование. Хотел жить.

– Гады, – говорит Женя.

– Так как его не расстреляли, тело выдадут родственникам. Может быть, что-то прояснится.

– Точнее гад. Теперь будет делать вид, что он не при чем, а мы, сволочи, без оснований сняли мораторий. Мы ведь снимаем мораторий?