Список обреченных - 2

Из всех свидетелей защиты суд согласился допросить еще одного из списка защиты Яна.

Его адвокат Ставицкий нашел парня, который работал в том же автосервисе, что и Дудко. Яна тоже обвиняли в убийстве прокурора, а государственный адвокат Гены не делал вообще ничего.

Свидетель сказал, что приятель Гена накануне убийства прокурора взял отгул, и прокурорским «Лексусом» не занимался. Но помнит, что машина была в сервисе месяца за два до ДТП.

– Его оправдают? – спросил Женя.

– Дудко? – вздохнул Альбицкий. – В наших судах не оправдывают. Если судьи поймут, что человек уж совсем ни при чем, могут дать ниже низшего.

– А условно?

– Ну, что ты, Женя, – усмехнулся майор. – Какое условно? Терроризм же.

– Но убийство прокурора – не террористическая статья, – возразил Женя. – Я точно помню.

– Статья не террористическая, а все вместе терроризм, – сказал Альбицкий. – Они же имеют в виду, что у них на скамье подсудимых члены Лиги.

– Но это не доказано никак! У Дудко вообще алиби.

– Понимаешь, Женя, я не юрист, а ты – юрист, но я столько на эти процессы насмотрелся! – сказал Альбицкий. – Не будут они ничего доказывать. Нельзя доказать то, чего не было. Зато можно написать «в неустановленном месте, в неустановленное время, с неустановленными сообщниками» обвиняемый совершил то-то и то-то. От неконкретного обвинения защищаться невозможно. Ну, как мы опровергнем неустановленное место, например? Да, допустим, накануне Геннадия Дудко не было в сервисе. А, кто сказал, что тормоза испортили в сервисе? Может он ночью на парковку прокрался и все испортил? Неконкретное время из той же оперы. Ну, не было его в сервисе накануне. Ну, и что. Может, заранее все испортил.

– Но это же невозможно в нормальном суде нормальной страны! – воскликнул Женя.

– Так мы, вроде, о России говорим, – хмыкнул Кирилл Иванович.

– Нас в университете учили совсем другому! Да, я видел политические процессы. Знаю, что фабрикуют дела. Я не просто так в Лиге. Знал, что все плохо. Но не настолько же!

– Настолько, Женя, настолько, – вздохнул Альбицкий. – Более того, это еще ничего. Они хоть процедуру пытаются соблюдать, потому что процесс громкий. Бывает и похуже. Так что единственный суд, который сейчас есть в России – это Суд Присяжных Лиги. И нет в России больше никакого суда. А это не суд, а балаган.

Стадия процесса под названием «допросы свидетелей защиты» закончилась за полдня.

Обвиняемых обычно допрашивают последними. Можно, конечно, выступить раньше, но ни Дамир, ни его так называемые сообщники на это не пошли.

Первым допрашивали Яна.

Он встал, подошел к микрофону в аквариуме.

– Ян Александрович, вы состояли в так называемой Лиге Свободы и Справедливости? – спросила прокурорша. – Напоминаю, что организация запрещена в России.

– Да, – сказал Ян.

– Какова была ваша роль?

– Я был пиарщиком, меня и взяли как пиарщика в отдел пропагандистов. Надо было искать сочувствующих, рассказывать о Лиге, зондировать почву на предмет вступления, если человек к этому морально готов. В общем, кухонные разговоры за чашечкой кофе. Для меня было некоторой неожиданностью, что за это может грозить до двадцати лет.

– Раскаиваетесь в содеянном?

– Ни в малейшей степени!

– На предварительном следствии вы показали, что раскаиваетесь.

– Да? Я и не говорю, что никогда не сомневался. Конечно, были сомнения. Насилие же! Я только языком болтаю, но Лига убивает. Вопрос о допустимости насилия в борьбе с тиранией долго был для меня открыт. Даже, когда я работал агитатором Лиги. И мне хотелось услышать мнение людей, чтобы, наконец, решить эту дилемму.

– И что говорили люди?

– Я не буду отвечать на этот вопрос. Статья пятьдесят первая.

– А дилемма как? Решена?

– Да, решена. СБ помогло. Знаете такие методики: одна называется «звонок президенту», а другая «супермаркет». Очень помогают решать дилеммы.

– Вы, о чем?

– Незнакома терминология? Да, неужто? Первая – пытка электричеством, вторая – полиэтиленовый пакет на голову с нашатырем. Удушье гарантированно, причем очень болезненное. Я не выдержал и электричества. Да, не воин. Хипстер изнеженный. Пакет был на другом так называемом допросе, когда на меня вешали еще два убийства.

– Прокуратура проверила ваши заявления о пытках, но они не нашли подтверждения. Так что сейчас вы зарабатываете себе дополнительную статью о даче ложных показаний.

– Меня нельзя по ней привлечь, госпожа прокурор, я не свидетель, да и на фоне двадцати лет это булавочный укол. Так я про дилемму не закончил и про то, как она решена. Вот после того, как меня пытали, и заставили признаться в убийствах, которые я не совершал, я постиг полную и окончательную правоту Андрея Альбицкого.

– Вы хотите обвинения еще в одном эпизоде оправдания терроризма?

– А что мне на фоне пожизненного? Или вы для меня смертную казнь приготовили? И кто тогда здесь террорист? Вы прекрасно понимаете, что мы, сидящие здесь, в этом аквариуме – все невиновны. Вы – убийцы, а не мы!

Раздался грохот молотка судьи.

– Перерыв! – закричал он. – Обвиняемому надо успокоиться.

– Я совершено спокоен, – заметил Ян. – Это вы не в себе, Ваше бесчестье!

– Еще одно такое высказывание, и вы будете удалены из зала суда! – заорал судья.

– Я? – переспросил Ян. – Из этого аквариума? Так я не против.

Перерыв был пятнадцать минут, и после него заседание продолжилось.

– Дамира пытали также, как меня. Пообщались. Неделю назад познакомились, здесь же. Прекрасный парень. Жаль, что раньше не знал.

– Вы не были знакомы?

– Разумеется, нет.

– Ваши показания противоречат тому, что вы говорили на предварительном следствии. «Еще хочу добавить, что ко мне обратился другой член Лиги Дамир Рашитов и предложил принять участие в подготовке убийства Анжелики Синепал», – зачитала прокурорша. – Чем вы объясняете это противоречие?

– Пытками. Я вообще этого не говорил. Это записали следователи, а меня заставили подписать. Я даже не помню, что там было. И я уже отказывался от этих показаний. И еще раз подтверждаю свой отказ.

– Ладно, – сказала прокурорша. – Тогда по порядку. Вы отрицаете, что были ранее знакомы с Дамиром Рашитовым?

– Да, отрицаю. Да и где нам было познакомиться? Он – студент Вышки, я – пиарщик. Живем в разных районах Москвы. Он учится на бульварах, я работаю на Шоссе Энтузиастов. Где мы могли пересечься? История знакомства есть в моих показаниях, кстати? Или следователи поленились придумать?

Прокурорша полистала том у себя на столе и, видимо, ничего не нашла.

– Значит, поленились, – резюмировал Ян.

– Вы могли познакомиться по линии Лиги, – заметила прокурорша.

– Даже следователи СБ не делали подобных предположений. Члены Лиги не знают друга, и спецслужбы об этом прекрасно осведомлены. Вот, когда им спустили сверху приказ про то, что я должен подтвердить обвинение Дамира, они начали нести этот бред.

– Вы готовили яд для Анжелики Синепал? – спросила прокурорша.

– Я не разбираюсь в ядах, госпожа прокурор. И в тормозах тоже, если вы вдруг меня спросите об убийстве прокурора… не помню фамилии.

– Вы даже фамилии не помните?

– Увы! В СМИ видел, следователи говорили, но фамилии не запомнил.

– Вы раскаиваетесь в совершенных убийствах?

– Причем тут я? Как я могу раскаиваться или не раскаиваться в том, чего не совершал?

– У защиты есть вопросы к подсудимому? – спросил судья.

Встал Ставицкий.

– А, о чем здесь спрашивать? – поинтересовался он. – Ян очевидно не имеет к убийствам ни малейшего отношения.

И судья объявил обеденный перерыв.

После перерыва допрашивали Валерия Рекина, того самого закладчика, который объявил себя курьером Лиги.

– Валерий Семенович, вы подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии? – спросила прокурорша Бондарь после дежурных вопросов про имя и год рождения.

– Да, – кивнул он.

– В полном объеме?

– Да.

И слово перешло к стороне защиты.

– Когда вы познакомились с Яном Грановским? – спросил Левиев.

– Здесь, – сказал Валерий. – В аквариуме, неделю назад.

– Что вы говорите? – возмутилась прокурорша. – Вы же вместе работали. Это есть в показаниях.

– Да? – спросил Валерий. – Ну, может быть. Если в показаниях написано, значит так и есть.

– Как называлась фирма? – поинтересовался Левиев.

– Не помню, – сказал Валерий. – Я много где работал: где курьером, где грузчиком – всех и не упомнишь.

– Название «Волшебное слово» вам что-то говорит?

– По-моему, где-то слышал.

– Когда Ян Грановский впервые попросил вас сделать закладку? – спросил Константинов.

– Ян? Не помню. Мне обычно просто координаты приходили на телефон. Надо было достать товар, расфасовать, заложить в других местах и отправить координаты покупателям.

– Товар – это наркотики? – спросил Левиев.

Судья стукнул молотком.

– Вопрос снят как наводящий.

– Ладно, – кивнул Левиев. – Что был за товар?

– Вопрос снят, – отрезал судья.

– Вы никогда не были знакомы с теми, кто закладывал товар для расфасовки? – спросил Левиев.

– Вопрос снят, как наводящий, – сказал судья.

– Где Ян Грановский передавал вам товар? – спросил Ставицкий.

Валерий задумался.

– Не помню. А что там в показаниях написано?

– Давайте-ка без показаний! – призвал Константинов.

Встала прокурорша Бондарь.

– Прокуратура возражает. Свидетель подтвердил показания.

– Подтвердил, но не знает, что в них, – заметил Левиев.

– Ян привозил к вам товар домой? – спросил Константинов.

– Не помню, – сказал Валерий. – Посмотрите в показаниях.

– А там нет, – хмыкнул Левиев. – Там только «получал в запечатанном виде от Грановского». Ни «как получал», ни «где получал».

– Вы по почте посылки получали? – спросил Константинов.

– Не помню, – сказал Рекин.

– Вы знали, что в них? – спросил Левиев.

– Нет.

– Ну, наконец-то что-то конкретное.

– У защиты еще есть вопросы? – спросил судья.

– Да нет, – вздохнул Левиев. – Все ясно.

В тот же день, вечером был допрос Гены Дудко.

– Вы подтверждаете свои показания? – спросила прокурорша.

Глава 3

– Нет, – тихо сказал Гена.

– Нет? – переспросил судья.

– Следователь сказал мне, что все уже решено, что я попал, и мне не отвертеться. Что это дело государево, и им приказали посадить по нему людей. И что им все равно, кого сажать. А, если я дам показания на Дамира Рашитова, они скинут мне срок, дадут ниже низшего за сотрудничество со следствием. А я помогу изобличить террориста. Показали ролик про Дамира, который был по телевизору. И я согласился.

– Вы еще скажите, что вас пытали! – заметила прокурорша Бондарь.

– Нет, меня не пытали. Пытали Дамира и Яна, и я им верю. Их также назначили виновными, как меня, – он посмотрел на судью. – Неужели вы этого не видите? Или вам тоже все равно, кого сажать?

– То есть вы утверждаете, что не имеете отношения к убийству прокурора Земельченко? – спросила прокурорша.

– Нет. Никакого. Я даже не помню этого клиента. У нас их много было. И «Лексус» не один. Помню одному батарею менял. Но если батарея барахлит, машина разгоняется плохо, а не через ограду моста сигает. А тормоза на «Лексусе»? Не помню такого вообще. У них больше царапины парковочные. Так что про убийства я ничего сказать не могу, потому что ничего о них не знаю.

– Мы просим суд разрешить стороне обвинения зачитать показания, данные подсудимым Дудко на предварительном следствии, – сказала Бондарь.

– Защита возражает! – вскочил Левиев. – Какой смысл зачитывать показания, от которых подсудимый отказался?

– Зачитывайте, – сказал судья.

И началась очередная занудная процедура бубнения по бумажке.

Гена вернулся на скамью подсудимых и сел рядом с Дамиром.

– Спасибо, – тихо сказал Дамир.

И протянул ему руку, точнее две, ибо наручники.

– Я виноват перед тобой, – сказал Гена, отвечая на рукопожатие.

– Ты не знал, – вздохнул Дамир.

«Можешь сейчас войти в конференцию? – писал Крис. – Надо поговорить».

«Да, могу», – ответил Женя.

Психолог появился на экране, и вид имел не самый радостный.

– Все плохо? – спросил Соболев.

– Плохо, да. Я подготовил твое Психологическое заключение.

– И?

– Женя, ты знаешь, что депрессия – это смертельная болезнь?

– Я не собираюсь выходить в окно.

– Пока. Но становится все хуже.

– Нет у меня никакой депрессии!

– Ты ее можешь не замечать. Поскольку у тебя ажитированная депрессия: тревога, страх и жажда бурной деятельности. Потому что ты винишь себя и очень хочешь все исправить.

– Да, – сказал Женя, – не спорю. А что в этом неправильного?

– Ваши с Альбицким методы. Я же знаю, как вы рванетесь "исправлять".

– Крис, при всем уважении, твои методы не работают.

Англичанин вздохнул.

– Еще ничего не решено.

– Я вижу к чему все идет.

– Поэтому тебе не стоит досматривать процесс.

– Сорвусь?

– Да, сорвешься. А стоит тебе немедленно, прямо сегодня, купить билет на самолет до Лондона и лечь ко мне в клинику. Деньги на дорогу есть?

– Я не буду этого делать.

– Я ждал этого ответа. Но, знаешь, горько смотреть, как человек гибнет. Я Андрею твое ПЗ перешлю?

– Конечно. Он его и хотел.

– Но я ему скажу все тоже самое.

– Угу.

– Тебе я скинул. Почитай на досуге.

– Угу.

– Андрей будет успокаивать твою совесть, говорить, что ты тут ни при чем, что Дамира судишь не ты, что ты сделал все, что мог. У Андрея большой опыт по усыплению совести – регулярно проделывает такую штуку со своей.

– Я виноват?

– Здесь непрямая связь. Представь себе, что ты поджег лес. Треск горящих деревьев, жар, вой огня, сплошная пелена дыма…

– А там чей-то дом, и он сгорел от моего пожара? Так?

– Не совсем. Так было бы, если бы кто-то дотронулся до программки, которую ты подложил Анжелике Синепал. Вероятность была не нулевая, но, к счастью, обошлось. Здесь другое. Представь себе свой пожар еще раз. Представил?

– Ну, да, – хмыкнул Женя. – Вой пламени, треск, клубы дыма и все такое.

– Молодец. А теперь представь, что некий "добрый самаритянин" толкает случайного прохожего в твой огонь.

– Зачем?

– Ну, мало ли, приказали. Не в этом суть. Конечно, если бы не тот "добрый самаритянин" случайный прохожий, назовем его, скажем, "Дамир", был бы жив. Но пожар запалил ты.

– Извини, Крис, но твоя аналогия страдает. Я не лес запалил, а стену тюрьмы. Да, может погибнуть кто-то из заключенных. Но теперь что, не трогать их стены? Не бороться? Забыть о свободе?

– Женя, это не стена. Стена вообще не там. И не в этом свобода. И все даже хуже, чем я думал…

– Что я такого сказал?

– Только то, что случайные смерти тебя не волнуют.

– Волнуют, к сожалению. Но это эмоции.

– Эмоции – не такая плохая вещь. Понимаешь, вы с Альбицким не там видите выход. Он не в том, чтобы перестрелять всех виновных. А в том, чтобы не заниматься поджогами.

– Угу! Не трогать стены, беречь кандалы и смиренно служить господам, ибо холопы.

– Женя, ты меня не слышишь. Я этого не говорил. Выбор не между бунтом и покорностью, а между стратегиями бунта.

– Бунты редко идут по плану.

– Если у бунта нет стратегии, он обладает только двумя хорошо известными в России свойствами: бессмысленностью и беспощадностью. И никогда не побеждает. Без стратегии мятеж остается мятежом и никогда не превратится в славную революцию.

– Ладно, ок. Мы не правы. Я это десять раз слышал.

– И больше слышать не хочешь? Так?

– Да, так.

Крис вздохнул.

– Андрей тоже все прекрасно понимает, но не хочет себе в этом признаваться. Надо же что-то делать, да? Нельзя покоряться и сидеть, сложа руки. А проще всего взять пистолет и кого-нибудь грохнуть. Так ведь?

– Не всегда это просто.

– Проще, чем думать. Женя, каждый раз, когда ты разрушаешь другого, ты разрушаешь себя. Сейчас уже есть жертвы и разрушения, а будут руины. Недолго осталось. Знаешь, такой термин "распад личности"?

– Я не наркоман.

– Бывает наркомания похуже героиновой.

Крис вышел на связь из кабинета своего дома в Лондоне. Андрей как-то у него был. Такой типичный английский дом, двухэтажный, но очень маленький. Уютно, но тесно. Зато Лондон, недалеко от Хэмптон-Корта, где земля золотая.

Прямо перед камерой стояла чашка чая и соблазнительно дымилась.

– Я карту твоего Жени посмотрел, – задумчиво начал Крис. – Ситуация плохая.

– Понятно, что не роскошная, – хмыкнул Альбицкий.

– Твоему Жене нужна коррекция, – сказал Крис, отпивая чай.

– Угу! – усмехнулся Альбицкий. – Мне тоже. Как и всем нам.

– Женя не безнадежен.

– В отличие от меня, да?

– Сейчас не о тебе речь. К тебе мы еще вернемся. У тебя исполнитель может выйти из-под контроля. Обученный исполнитель, которого ты со товарищи натаскал убивать. И у которого все планки сорваны, все моральные запреты отброшены, который уже убивал. И не один раз. Больше никаких акций! И коррекция в обязательном порядке.

– Насколько велика вероятность, что он может повести себя, скажем так, неадекватно?

– Процентов восемьдесят.

– Что у него дрогнет рука, он как-то себя выдаст, у него сдадут нервы?

– Я даже слышать об этом не хочу… да, тоже самое.

– Женя этого не заслужил. Кроме нового завета, существует Ветхий, и там несколько радикальнее по отношению к преступникам. Понимаешь, иногда убийство не нарушение, а исполнение заповеди.

– Да, я понимаю, о чем ты. Но никто из тех, кого вы убили, не представлял непосредственной опасности для окружающих, их не надо было срочно останавливать. Так что насчет заповедей здесь спорно. Это, во-первых. Во-вторых, психокоррекция – не наказание, я устал говорить об этом.

– Угу, это просто так выглядит!

– Анджей, ничего, кроме моей клинки ему не грозит. Россия исключена из Интерпола, и по запросам вашей страны у нас уже лет тридцать никого не выдают. Кроме добровольного согласия тут вообще ничего быть не может.

– А потом тяжелые препараты.

– Да, не без этого. Ну, не надо было доводить до такой степени. Ненадолго тяжелые препараты. Ему много не надо.

– Женя просто переживает из-за Дамира.

– Слишком переживает. И ты его не удержишь. Пожалей парня. Отошли его ко мне, пока он еще готов тебя слушаться. Пока ты для него еще авторитет.

– И что ты с ним сделаешь?

– На ключ запру для начала.

– Как? Ему же ничего не грозит! Только что речь шла о добровольном согласии. Все преступления совершены за пределами Соединенного Королевства, он российский гражданин, и от его действий пострадали российские граждане на российской территории. И наша власть даже не хочет это признавать. Так что он вообще вне английской юрисдикции.

– Для психокоррекции – да, добровольное согласие. Начет ограничения свободы есть другое решение. Точнее будет. У нас в Парламенте лежит закон о потенциально опасных гражданах. Ничего страшного, конечно. Нельзя наказывать без вины. Нельзя против воли делать коррекцию без приговора. Но браслет наденут и будут контролировать, несмотря на всю экстерриториальность и неподсудность твоего друга. Для английских же граждан потенциально опасен.

– Для английских? Не думаю. У вас же суды нормальные, Крис. Пошлют тебя с такими предложениями.

– Зато у нас судьи не всегда выключают эмоции. Могут просто пожалеть.

– Принят кстати закон?

– Нет пока. Но будет. Нисколько в этом не сомневаюсь. До приговора Дамиру я Женю удержу. А там, с его замечательной картой, запру, не сомневайся.

– Удивительно, что ты мне этого не предлагаешь.

– Уже предлагал. И мое предложение остается в силе. Просто у тебя состояние стабильно тяжелое, а у Жени экстренное.

– Хорошо, я подумаю. Относительно Жени.

Крис вздохнул.

– Надеюсь, что ты меня услышал.

Руслан Ермилов оказался программистом из Екатеринбурга. Очень таким типичным: полноватым, с круглым лицом и даже в очках.

Для подсудимых из столицы Урала поставили отдельную клетку, где их должны были допрашивать, причем, именно клетку, а не «аквариум». Туда Руслана и завели, так и не сняв наручники.

– Подтверждаете ваши показания, данные на предварительном следствии? – спросила прокурор.

– Нет, – сказал Руслан.

И застенчиво улыбнулся.

– С чем связано то, что вы меняете показания? – спросила Елена Бондарь.

– С тем, что здесь меня слышит не только следователь, который их сочинил.

– Вы не отказывались от показаний.

– Теперь отказываюсь.

– Почему только теперь?

– Потому что до этого все мои отказы следователь рвал и выбрасывал в мусорное ведро.

– Но вы сознались в соучастии в убийстве губернатора! Показания подписаны вами?

– Подписаны мной. Правда, рука там не очень твердая.

– Вас что, напоили?

– Увы! Господа из СБ предпочитают методы подешевле. После дюжины ударов электрошокером уже совершенно пофиг, что подписывать.

– Следите за речью. Здесь суд!

– Суд выносит замечание подсудимому! – вмешался судья.

– Извиняюсь, – сказал Руслан. – Совершенно все равно, что подписывать.

– Вы не заявляли о пытках! – взвилась прокурорша.

– Теперь заявляю, – сказал Руслан.

– Почему только сейчас?

– Потому что ко мне не пускали нормального адвоката. А государственный сидел, как неживой и подписывал все, что скажет следователь. Знаете, после чего пустили?

Он поднял руки в наручниках, вывернул их ладонями к публике и сжал кулаки. Вдоль обеих рук, от запястий по предплечьям вились неровные длинные шрамы.

– Прекратите! – прикрикнула прокурорша.

– Почему? – невинно поинтересовался Руслан. – Что вам не нравится?

– Суд выносит вам замечание! – сказал судья и стукнул молотком. – Прекратите!

– Ну, что ж, – хмыкнул Руслан. – Не смею шокировать.

И опустил руки.

Дамир знал, откуда берутся такие шрамы и как их себе нанести. В тюрьме просветили. Это не очень опасно, если тебя не бросят умирать. Он знал, как сделать заточку и пронести ее в суд. В общем-то тоже не очень сложно, если карта не под мониторингом. А бывает и под мониторингом проносят, если психологу пофиг.

Штерну точно было не пофиг. Но и Дамиру пока не приходило в голову.

О попытке самоубийства Руслана он раньше не слышал. Значит, Штерн умолчал. Наверняка было громкое событие.

– Ян, а где Руслан вскрыл себе вены? – тихо спросил он. – В камере или на суде?

– На суде. Мне об этот писали.

– А я впервые узнал сейчас.

– Берегут тебя. А, может, цензура не пропускает.

Теперь этот выход казался Дамиру не таким плохим. На случай обвинительного приговора.

Допрос Руслана еще не был закончен.

– Так вы не признаете причастность к убийству губернатора Артюхова? – спросила прокурорша.

– Нет. К убийству этого гада не имею ни малейшего отношения. То, что он гад, вор и холуй, – да, писал, да, комментировал. Но к тому, что его траванули, – никакого.

– Следите за словами! – проорал судья. – То, что вы сейчас сказали подпадает под статью об оскорблении власти!

– Еще одну? Так меня за это и арестовали. Только оскорбление должно быть в нецензурной форме, Ваша честь. А холуй – слово литературное. То же, что лакей.

– «Холуй» – это вообще клевета.

– То есть он не был официально нанят лакеем этой власти? А говорили, что губернатор.

– В вам адрес суд вынесет частное определение, – заявил Кабанов.

– Выносите. Только если запретить называть гада гадом, вора вором, а холуя холуем – они ведь таковыми быть не перестанут. Или народ сам не видит, где гад, где вор и где холуй?

– Суд объявляет перерыв! – сказал Кабанов.

Дамир наблюдал за тем, как Руслана выводят из клетки, поймал его взгляд и показал большой палец вверх. Не ожидал он от уральского парня, который сначала во всем признался и все подписал, такого великолепного презренья.

Лена Мальцева из Екатеринбурга оказалась маленькой и живой: этакий лисенок с острым носиком и задорными глазками. Дамир всегда побаивался таких девчонок: отошьют и еще обсмеют.

Наручники с нее сняли.

– Елена Витальевна, вы подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии? – спросила Бондарь.

– Да.

– Полностью?

– Да.

– Вы были агитатором Лиги?

– Была и остаюсь.

– Вы участвовали в подготовке убийства губернатора Артюхова?

– Это есть в моих показаниях?

– Нет.

– Тогда, что спрашивать? Нет, конечно! Агитаторы Лиги не участвуют в акциях, это железное правило. Так же можно всю организацию спалить! Вы что, считаете нас сумасшедшими?