Иней на стыках: Подземный город

— Костюмы со склада, — сказала Вивьен. — Карина, оформишь.

— Оформлю. — Карина дописала строчку.

— И ещё, — Марк отложил журнал. — Трубы на первом промёрзли изнутри. Прежде чем гнать по ним талую воду, их надо прогреть. Иначе вода встанет в стоке и закупорит его льдом. Тогда мы будем бороться не с этажом, а с трубой.

— Сколько на это? — спросила Вивьен.

— День, может, два. — Марк пожал плечами. — Смотря как оттает.

Вивьен помолчала, глядя на разложенный перед ней план этажей. Потом провела пальцем по третьей строчке сверху.

— Тогда порядок такой. Сначала Марк пробивает сток. Потом Харис с Тими колют третий — сверху вниз. Талая вода уходит по трубам, Марк держит её. Как только этаж сухой — утепляем, не откладывая.

— Утепляем сразу, — согласился Харис. — Отдолбили, осушили, обшили — и мороз туда не вернётся. Иначе вся работа насмарку.

— Три дня на этаж, — повторила Вивьен. — Значит, к концу недели третий готов.

— К концу недели, — Харис хлопнул ладонью по столу. — Если погода не подведёт и лёд не окажется хитрее нас.

Он встал, потянулся, забрал кружку.

— Ну что, на выходных и начнём. — Он глянул на Карину, прищурился. — Солнце моё, а ты мне списки-то приготовь. Кто из добровольцев пойдёт, во сколько, кто за что отвечает. А то приду — а там смена, и никто не знает, куда встать.

— Приготовлю, — сказала Карина, не поднимая головы от журнала. — К семи утра.

— Вот и умница. — Харис подмигнул и пошёл к выходу, насвистывая.

Вивьен собрала бумаги в папку и завязала. Марк уже поднялся, забрал со стола журнал — и тут она окликнула:

— Марк. Удели мне пять минут.

Он постоял, подумал, посмотрел на дверь — и сел обратно.

— Что такое?

Вивьен взяла свою чашку, отпила. Чай остыл ещё с ужина.

— Как ты себя чувствуешь?

Он глянул на неё искоса, хотел отшутиться — и не стал.

— Я заметила, что ты за спину держишься, — сказала она. — Когда вставал.

Марк помолчал. Посмотрел на свои руки — ссадины на костяшках, серая пыль под ногтями, — и убрал их под стол.

— Да, есть такое. Отто отказывается обязанности свои выполнять, всё на меня переходит. А те молодые… со всем не справляются. Одному скажешь — сделает. А как самому решить — встают и смотрят.

Вивьен кивнула, держа чашку обеими ладонями.

— Хорошо, что у тебя завтра два выходных.

Марк усмехнулся — коротко, уголком рта.

— Ну да. Только всё равно подойти надо. Вопрос с бригадой решить.

— После этого — иди отсыпайся. — Она допила чай, поставила чашку. — А если мне что-то понадобится, я обращусь к Отто. Пускай поработает, вместо того чтобы вечно злиться на всех.

Марк посмотрел на неё.

— Хорошо. Понял.

Он встал, забрал журнал.

— Ну ладно, всё. Завтра день длинный. Пора по квартирам.

Он пошёл к выходу. У двери на секунду взялся рукой за косяк — и вышел.

Вивьен осталась смотреть на закрытую дверь.

Дверь щёлкнула. Марк переступил порог, снял куртку, повесил на крючок. От куртки потянуло железом и машинным маслом. Лицо усталое, под глазами тени, но улыбнулся — привычно, коротко.

— Наконец-то, — Луиза поднялась навстречу. — Я уже думала, ты там ночуешь.

— Генераторы на двадцать восьмом, — Марк сел за стол. — Аварийное питание, распределение. Три часа на журналах, два — на щитках.

Луиза поставила перед ним тарелку — рис с гуляшом, морковь. Пахло луком и подливой, тёплым. Налила чай. Марк ел молча, быстро — просто голодный.

Лукас сидел на диване, листал альбом Леона. От него пахло землёй и чуть-чуть — помидорной ботвой.

— Лукас, ты ел? — спросила Луиза.

— Да, Хелен накормила. Спасибо.

— Тогда садись к нам, — Марк кивнул на скамью. — Рассказывай.

Лукас сел, положил альбом на колени, и сразу заговорил — как человек, который весь день молчал и теперь не знает, с чего начать.

— Помидоры зацвели. Два сорта — один мелкий, жёлтый, куст компактный, места почти не занимает. Другой повыше, плоды крупнее, красные. Мелкий раньше зацвёл, а крупный крепче. И томатильо — зелёные, в фонариках, растут лучше помидоров. Куст невысокий, не болеет. Леон их любит, кисленькие.

— Ещё томатильо! — Леон поднял голову с подушки.

— Тише, — Луиза улыбнулась. — Ты уже спишь.

— Не сплю, — Леон перевернулся.

— А перец? — спросил Марк, отложив ложку.

— Перец — сладкий и чили. Сладкий слабый, листья желтеют, чего-то ему не хватает. Разбираюсь пока. Чили идёт нормально, но медленно — месяца два, может, три. Зато кустистый, плодов будет много.

— Салат как? — Луиза отпила чай.

— Салат хорошо. Руккола быстро — три недели, и срезай. Романо дольше, зато лист плотный, хрустит. Айсберг капризный — если лампы близко, края подгорают. Я поднял на десять сантиметров, пошёл нормально. Наверху такое только в горах росло, а тут — пошло.

— А капуста? — Марк подвинул тарелку.

— Капуста — четыре месяца. — Лукас улыбнулся, впервые за вечер. — Но получилась. Белокочанная — сочная, хрустящая, не то что наверху росло. Плотная, сладковатая. И краснокочанная — мелкая, но вкус яркий.

— Юка? — Луиза нахмурилась.

— Юка не выходит. — Лукас вздохнул. — Корнеплоды вообще сложно. Земли мало, растворы не те. Она настоящую землю любит, глубокую, а в гидропонике корень не наливается. Хочу перлит попробовать. Но пока — нет.

— А батат?

— Батат лучше. Лоза быстро растёт, лист едят — варёный, как шпинат. Корень пока мелкий, но формируется, ещё месяц, может. Сладкий, оранжевый внутри. Леон любит.

— Батат! — Леон снова поднял голову.

— Спи, — Луиза погрозила пальцем.

— И айоте, — Лукас загнул палец. — Местная тыква. Куст большой, плод круглый, зелёный. Растёт хорошо, только места много — один ряд оставил, не больше. Ещё месяц, будут плоды. Наверху на каждом заборе рос, а тут прижилась под лампами.

— Лук? — спросил Марк.

— Лук-перо хорошо идёт, зелёный, быстро — за две недели срезать можно. Репчатый не получается, луковица не формируется. Но зелёного пера и так хватает.

— А травы? — Луиза отставила чашку.

— Тут смешно вышло. Кинза растёт сама, даже слишком — если не стричь, забивает соседей. Базилик зелёный и фиолетовый, фиолетовый ароматнее. Орегано медленный, но кустистый, крепкий. А петрушка с укропом не пошли. — Он развёл руками. — Тропики им не нравятся, даже под лампами. Кинза — пожалуйста, а эти — нет.

— Картофель? — Марк спросил тихо.

— Картофель пробую. — Лукас помолчал. — Три сорта. Один не вышел, второй чахлый, третий вроде идёт. Но медленно, куст невысокий, клубни мелкие. Меняю раствор каждые две недели. Если получится — будет здорово. Картофель тут — золото.

— Свёкла?

— Свёклу в грунт посадил, не в гидропонику. Там она водянистая, пустая, а в земле плотная, тёмная, сладковатая. Хорошо идёт.

— А грибы? — Луиза улыбнулась.

— Грибы лучше всех, — Лукас оживился. — Вешенки и шампиньоны, в тёмной комнате, без ламп, в компосте. За три недели урожай. И перед сбором я их под УФ-лампой держу. Виктор Стоун, оказывается, эти лампы специально заложил. Грибы под ними витамин D накапливают, а нам его как раз не хватает.

— Это здорово, — Марк кивнул.

— Вивьен дала тебе лабораторию? — спросила Луиза.

— Две комнаты. Одна под образцы и растворы, вторая под семена.

— Семена — это правильно, — Марк встал, отнёс тарелку в раковину. — Чтобы не зависеть от вылазок.

— Вот именно. Я каждый день записываю — температура, раствор, часы света. Если кто-то захочет повторить, сможет.

— Молодец, — Марк сел обратно. — Ладно. Завтра выходной, спать хочу.

Лукас закрыл альбом, поднялся.

— Пойду я. Спасибо за вечер, Луиза.

— Приходи завтра, — Леон зевнул на диване, глаза уже слипались.

— Приду, — Лукас подмигнул ему и вышел.

Дверь за ним щёлкнула, и в комнате стало тише.

Луиза отнесла Леона в кровать, укрыла одеялом. Шмыга запрыгнул следом, свернулся у мальчика под боком. От постели потянуло тёплым, сонным.

Марк прошёл в спальню, сел на край кровати. Луиза вернулась, села рядом.

— Карина заходила, — сказала она.

— Я знаю.

Луиза поправила ему подушку.

— Ложись. Завтра хоть выспишься.

Марк лёг. Луиза погасила свет.

Шмыга мурчал в детской. Леон дышал тихо и ровно. Пахло чистым бельём и немного — тёплой пылью от лампы.

Луиза закрыла глаза.

К семи утра Карина разложила списки на столе в столовой — три листа, по смене на каждый. Добровольцев набралось больше, чем ждали: пришли шахтёры, двое с фермы, молодой парень из мастерской. Карина вписала всех, развела по времени, отметила, кто на лёд, кто на вынос. Хелен молча поставила перед ней кружку с чаем и отошла к плите.

Харис пришёл первым. Тими — за ним, с двумя ломами на плече. Они спустились на третий и остановились у двери.

Дверь поддалась не сразу — лёд держал её изнутри, вцепившись в кромку. Харис навалился плечом, по металлу пошёл скрежет, и в проём пахнуло холодом — сухим, каменным, будто из глубины скалы.

Третий этаж стоял мёртвый. Свет мигал, набирал силу и снова гас — проводка не выдерживала мороза. Белые нити тянулись по стыкам панелей, оплетали трубы, свисали с потолка короткими иглами. Пол — сплошная корка. Стены — камень, только покрытый изморозью, оттого казались не серыми, а седыми.

— Вентиляция тянет, — сказал Харис, прислушавшись. — Гудит. Значит, не всё тут вымерло.

Тими промолчал. Он уже смотрел на пол, выбирая, куда бить первым.

Марк пришёл снизу, с машинного. В руках — фонарь и моток тряпок. Он прошёл вдоль стены, наклоняясь, стучал по трубам костяшками, слушал. Где-то глухо, где-то звонко. У последнего стояка присел, приложил ладонь к металлу. Поднялся, отряхнул колени.

— Начну с этого, — сказал он. — Как отойдёт — дам знать.

— Долго? — спросил Харис.

— Час. Может, два. — Марк уже шёл к лестнице. — Раньше не пускайте воду, иначе этаж уйдёт под лёд. И насос внизу держите наготове — рабочий, резервный рядом. Без нужды не трогать.

Он ушёл вниз, к щиткам, и вскоре в стене что-то зарокотало — низко, без перебоев, будто этаж впервые за год вспомнил, что у него есть кровь.

Харис взял лом. Тими — свой. Встали у дальней стены.

Первый удар ушёл в стену глухо. Лёд не треснул — только белая искра осыпалась на пол. Второй — резче. Третий — и по стене пошла трещина, тонкая, как волос.

Работали молча. Лом входил в стык, поддевал, отламывал пласт. За пластом — новый. Лёд держался за бетон крепче, чем казалось, будто пророс в него за этот год. Иногда кусок отваливался целиком — с глухим стуком, и тогда Тими отступал на шаг. Иногда крошился мелко, ледяной крупой, и она хрустела под ботинками.

К обеду пришли добровольцы. Четверо — ровно по списку Карины. Двое встали с Харисом, двое пошли к дальней стене. Один из молодых взял лом неловко, обеими руками, будто держал что-то чужое.

— Не так, — сказал Тими. Подошёл, переставил его руки.

— Ближе к концу держи. И не замахивайся — толкай.

Парень кивнул. Со второго раза пошло гладко.

— А если промахнусь? — спросил он, глядя на стену.

— Тогда просто снова бей, — сказал Тими. — Тут никто не считает.

Талой воды ещё не было. Марк держал сток внизу, и в стене всё рокотало — на одной ноте. Харис остановился, прислушался, потом махнул рукой:

— Всё, перерыв. Пока воду не пустят — толку ноль.

Они сели на пол, у стены, прямо на лёд — больше было некуда. Тими достал термос. Разлил по кружкам — горячий, сладкий, почти сиропный, тот же, что брали в вылазки. Пили молча, держа кружки обеими руками. Пар от дыхания висел в воздухе и не расходился — холод держал его так же крепко, как всё остальное.

Молодой огляделся, посмотрел на стены, на тусклые лампы.

— Жутко тут, — сказал он тихо.

— Было жутко, — ответил Харис, не открывая глаз. — Пока мы сюда не зашли.

Парень замолчал. Допивал, глядя перед собой.

К вечеру Отто поднялся сам. Лицо сосредоточенное, воротник мокрый — от пара, что поднимался снизу.

— Сток свободен, — сказал он. — Можно.

Харис встал, размял плечо.

— Ну, с богом.

Начали заново — теперь не осторожно, а в полную силу. Лом входил в лёд, откалывал, и там, где пласт отходил от стены, проступала тонкая струйка. Первая вода. Она шла вниз, вдоль стены, находила стык, уходила в трубу — и не вставала. Отто стоял у стояка, смотрел, как она уходит, и молчал. Хмыкнул только раз — когда вода пошла ровно, без задержки. Будто и не ждал, что выйдет с первого раза.

К ночи третий этаж был наполовину сухим. Пол блестел, но уже не льдом — водой, тонким слоем, которая уходила, уходила в сток. Воздух изменился: холод остался, но каменный дух из него ушёл. Пахло мокрым бетоном и железом.

Карина спустилась вниз — посмотреть. Встала в дверях, журнал под мышкой. Лёд лежал ещё на потолке и в дальнем углу, но по стенам уже шли чистые полосы — седые, влажные, живые.

— Идёт, — сказала она.

— Идёт, — отозвался Харис, не оборачиваясь.

Он сидел на полу, привалившись к стене, лом лежал рядом. Пальцы у него были красные, с белыми пятнами по краям — как тогда, после склада. Он их не прятал.

Карина записала что-то в журнал. Постояла ещё секунду и ушла наверх, к своим спискам.

Утеплять начали на второй день, не дожидаясь, пока отойдёт последний угол. Отто принёс рулоны со склада — плотную, серую, тяжёлую ткань, которую Луиза по списку отложила заранее. Обшивали стены, стыки, простенки у труб.

Харис держал, Тими резал, добровольцы крепили. Работа шла уже без лома — руками, в тишине, нарушаемой только шорохом ткани и редким стуком молотка.

— Аккуратно кладёшь, — сказал Харис, глянув на молодого.

— Стараюсь, — ответил тот.

— Вот и старайся дальше.

К третьему дню третий этаж перестал быть мёртвым. Свет горел без перебоев, больше не мигал. Белые нити остались только в самых дальних углах, куда не доставали руки, — тонкие, почти прозрачные. Харис подошёл к одной, потрогал пальцем, стёр.

— Уйдёт, — сказал он. — Дальше сам.

Вивьен пришла к вечеру третьего дня. Прошла по этажу — медленно, от стены к стене. Свет ложился ровно, пол был сухой, воздух — холодный, но не каменный. Она остановилась у стены, приложила ладонь к серой обшивке.

— Тёплая, — сказала она тихо.

Отто хмыкнул, потёр ладонью грубую щетину и покосился на стену.

— Тут хоть пальцы не отваливаются, — буркнул он. — Уже победа.

Вивьен чуть улыбнулась краем губ, но тут же снова стала серьёзной. Обернулась к Карине, что ждала у двери.

— Оформи добровольцам благодарность. И горячее — всем, кто работал. Сегодня же.

— Сделаю, — кивнула Карина.

Вивьен пошла к лестнице. Уже на первой ступеньке остановилась, обернулась.

— Хорошая работа.

Отто только плечами повёл, будто тяжёлый рюкзак скидывал, и отвернулся к стене — постучал по стыку плит костяшками, проверяя, не крошится ли бетон. Вивьен кивнула и поднялась наверх, к своим папкам.

На втором этаже не было ни церемоний, ни долгих взглядов. Только лом, лёд и руки, которые уже не чувствовали холода — только тяжесть удара.

Харис шёл вдоль стены, не глядя по сторонам. Удар — короткий, резкий, в самую толщу. Лёд не рассыпался — он выламывался кусками, будто не хотел отпускать бетон. Кусок отваливался с глухим грохотом, падал, под ногами хрустела ледяная крошка. Харис не тратил слов — только кивал, и кто-то тут же подхватывал глыбу, тащил к тележке.

Тими работал молча, ровно, без суеты. Его лом входил в лёд как нож — не рвал, а поддевал, срывал пласты один за другим. Рядом мелькали другие фигуры: кто-то оттаскивал, кто-то подставлял мешки, кто-то просто стоял и ждал своей очереди, пока освободится участок стены.

Рафаэль не командовал — он просто вставал там, где работа буксовала. Один короткий жест — и парень, который до этого махал ломом впустую, вдруг начинал бить точно, в нужную точку. Без лишних объяснений.

Лукас не останавливался. Тележка лязгала колёсами, глыбы ложились на неё с тяжёлым стуком. Он катил вниз, где лёд таял сам, и возвращался пустым — снова и снова. Лицо у него было спокойным, будто он не лёд возит, а делает самое обычное дело.

Вода уже бежала по стенам — не струйками, а широкими мокрыми дорожками, стекала вниз, уходила в сток. Не застаивалась — Марк держал трубы открытыми, и это спасало: не давало воде схватиться обратно в корку.

К вечеру стены стали тёмными и мокрыми. Лёд держался только наверху, в углах — там, где холод сидел глубже всего. Но и это было уже не сплошной панцирь, а остатки, которые можно добить.

Харис остановился, опустил лом. Плечо ныло, пальцы не разжимались до конца, но он не смотрел на них. Просто обвёл взглядом стену — не для красоты, а чтобы прикинуть, сколько ещё надо.

— На сегодня хватит, — бросил он. — Утром добьём.

Никто не спорил. Инструменты собирали быстро, без лишних движений. Лампы гасили одну за другой, пока не осталась только узкая полоса света у выхода.

Парень из мастерской задержался на секунду, глянул на мокрые стены — будто хотел запомнить, как лёд сдаётся.

Они поднялись со второго этажа последними — Харис, Тими, за ними Лукас с пустой тележкой, Рафаэль в закатанных рукавах, двое молодых из мастерской. Руки красные, плечи опущены, куртки наброшены на одно плечо. По лестнице шли молча, и только у поворота потянуло едой — щами, горячим хлебом.

Харис толкнул дверь столовой плечом.

— Хелен, золотко, дай чего погорячее, а то я примёрзну к табурету и останусь тут жить.

— Садись уже, — Хелен стукнула половником по краю кастрюли.

Щи налила всем без очереди. Тина вынесла поднос с булочками, поставила в середину стола, разлила компот из яблок. Кармен сидела у дальнего стола над банками с заквасками, мешала, пробовала на палец, снова мешала.

Харис сел первым, положил ладони на стол — дерево тёплое. Тими сел рядом, взял ложку, попробовал, кивнул Хелен. Лукас вытянул ноги, откинулся. Рафаэль хлопнул ладонью по столу — все на секунду обернулись и вернулись к еде.

— Ещё кипятку плесни, — Харис подвинул миску. — Остыли, пока я по этажу ползал.

— Не остыли.

— Остыли. Я чувствую.

Тина фыркнула, но чайник принесла.

За столом зашумели. Лукас рассказывал, как на ферме в лотке пошли водоросли — зелёная плёнка поверх воды, он думал, беда, а потом понял: курей кормить. Рафаэль подхватил про лебёдку в мастерской, которая опять заедает, и про молодого, что вчера чуть не выронил ящик с крепежом. Молодой, что сидел рядом, покраснел и уткнулся в компот.

— Компот яблочный? — Харис отхлебнул, причмокнул. — Кислит. Хелен, ты сахар пожалела?

— Тебе пожалеешь, — отозвалась Хелен от плиты. — Пей, что дают.

— Пью. Но с осуждением.

Булочки ломали руками. Щи хлебали, кто-то пошёл за добавкой, кружка с компотом пошла по рукам.

Дверь открылась. Карина вошла с папкой, остановилась у порога.

— Вивьен сказала отдыхать, — сообщила она. — Всем. Никаких смен, никаких обходов. Пусть трубы прогреются, пусть лёд сам чуть поддастся. А первый этаж начнут через пару дней.

— Отдыхать, — Харис откинулся на скамье. — Солнце моё, а ты сама-то отдыхать умеешь? Или опять в папках просидишь?

— Умею, — Карина положила лист на стол, разгладила ладонью. — Просто сначала надо всё разложить. Чтобы потом спокойно.

— Ну-ну. — Харис покачал головой. — Кто-то должен. Только ты бы хоть раз лом в руки взяла. Посмотрела, как оно на самом деле.

— Зато я знаю, кто завтра точно не будет колоть лёд.

— Это уже хорошие новости.

Карина встала, забрала папку.

— Иди уж, труженица, — буркнул Харис с усмешкой.

Она вышла в коридор, чтобы свериться с графиком, и остановилась там, размышляя о предстоящих делах.

Харис отломил половину булочки, протянул Лукасу.

— Держи, работяга. За тележку.

— Спасибо.

Кармен подошла, поставила на стол банку с закваской.

— На утро. Тесто чтоб поднялось.

— Вот за это, — Харис постучал пальцем по банке, — тебя, Кармен, никто не подкалывает. Неприкосновенная.

Она усмехнулась и ушла к своему столу.

Харис встал, потянулся — в спине хрустнуло.

— Хелен, спасибо. Щи — то, что надо. Тина, за булочки отдельно.

Тими и Лукас поднялись за ним. Рафаэль допил компот, подвинул стул.

У двери Харис обернулся:

— Карина, лист свой не забудь. А то придёшь завтра — и опять ничего не знаешь.

— Иди уже.

— Иду. Спокойной ночи, солнце моё.

Дверь закрылась. Хелен собирала миски, Тина вытирала стол, Кармен накрывала банки и закрыла кухню.

Хелен выбралась на ферму — туда, где пахло сеном, мокрой древесиной и кислым квасом. Не в главный зал, где толкались с мешками и спорили из-за норм, а к дальним полкам, где было тише и можно было спокойно перебрать связки сушёных трав, не боясь, что кто-то толкнёт локтем и опрокинет корзину.

Она как раз раскладывала пучки, когда из-за угла вынырнула Дорис. В руках — книга, тонкая, с загнутым уголком на обложке. Дорис остановилась, поправила платок, будто нарочно давая Хелен себя заметить.

— А, это ты, — сказала она, но без злости — скорее как человек, который рад, что есть с кем перекинуться словом. — Всё по делам бегаешь.

— По делам, — улыбнулась Хелен. — Ещё бы кто мне их не добавлял. А ты тут по какой нужде?

Дорис пожала плечами и повертела книгу в пальцах.

— С площадки взяла. Там теперь шкафчик стоит, кто что оставил — то и берёшь. Читаю по странице в день. Больше не могу, буквы плывут.

— И как? — Хелен отложила тимьян.

— Никак. Про любовь какая-то. — Дорис поморщилась. — Но читаю. Хоть что-то делаю, а не на стены смотрю.

— Так и стены — дело, — сказала Хелен. — Если их не разглядывать, а рисовать. Заглянула бы в детскую зону на четвёртом, там мел оставили. Дети весь угол разрисовали, и ничего — никто не ругается.

Дорис хмыкнула, но книгу не убрала.

— Да так… Вивьен вызывала на днях. Ну, ты небось слышала.

Хелен не слышала, но кивать не стала — только чуть склонила голову, мол, продолжай.

— Сказала, что работы для меня пока нет, — Дорис говорила будто между делом, но голос звучал так, словно она убеждала в этом саму себя. — Отдыхай, силы собирай. А на моё место — Луиза. Завхозом. Три раза в неделю, и всё у неё ладно.

— Ну и хорошо, — спокойно сказала Хелен. — Отдохнёшь, придёшь в себя.

Дорис фыркнула — коротко, с кривой усмешкой.

— Ага, приду я в себя. Тут разве в себя придёшь? Каждый день одно и то же: коридоры, лампы, эти бесконечные списки… А теперь вот — «отдыхай». Как будто я и правда могу просто сесть и сидеть.

— Можешь, — мягко сказала Хелен. — Хоть пару дней. Чай пить, книгу читать, на стены смотреть. Это тоже дело.

— Дело… — Дорис снова пожала плечами. — Не моё это.

Они помолчали. Где-то рядом грохнул ящик, кто-то выругался вполголоса, потом засмеялся. Из-за стеллажа донёсся детский голос — кто-то спорил, чей ход в домино.

Хелен смотрела на неё — на платок, на книгу в руке, на то, как Дорис держит спину, — и вспомнила площадку. Пятиэтажка, третий этаж, лестница с облупленной краской, две двери друг напротив друга. У Дорис — двушка с дорогим ремонтом: ламинат, натяжные потолки, всё блестело, гостей она встречала у порога и как бы невзначай давала им осмотреться. У Хелен — комната поменьше, зато с окном во двор, где Тина копалась в песочнице, пока Хелен между сменами успевала переделать тысячу дел. Муж тогда был жив. Потом его не стало — и она осталась одна с девчонкой на руках, и площадка стала теснее, потому что каждый взгляд Дорис на её дверь будто прибавлял в весе.

Дорис на всех смотрела свысока — на лавочке, у почтовых ящиков, в очереди за хлебом. Всегда знала, у кого что и почём, и всегда находила, чем быть недовольной. Только с Хелен почему-то иначе. Может, потому что Хелен никогда не пыталась ей поддакивать.

— Слушай, — Хелен чуть наклонилась вперёд, чтобы Дорис точно услышала и не подумала, что это из жалости, — если хочешь, приходи ко мне. На кухню, на склад — хоть мешки перебирать, хоть банки считать. Хоть просто посидишь, пока я щи варю. Тина прибежит, чай заварит. Места хватит.