Метка Зверя 3: Право Дня и Право Ночи

Алексей Герасимов

Метка Зверя 3: Право Дня и Право Ночи

Глава 1. Шесть лет тишины

Алиса проснулась оттого, что кто-то прижал к её губам холодные, липкие пальцы. Она открыла глаза, увидела над собой растрёпанную голову Мирона и несколько секунд решала, стоит ли начинать возмущаться. По спальне разливался аромат крови, мокрой шерсти и лечебной мази Владаны. За узким окном небо только начало светлеть. Белая луна уже опустилась к зубчатому хребту, а Кровавая висела чуть выше, окрашивая снег на дальних сопках в грязновато-розовый цвет.

— Только не ори, Лис, — прошептал Мирон. — Я никого не убил.

— Убери грабли.

Мальчик послушался. На его пальцах блестнула кровь.

Алиса села, откинула одеяло и нащупала под кроватью нож Зорены. Мирон стоял перед ней в длинной шерстяной рубахе, с голыми коленками и с надетой на ногу шлёпкой. Одной. Вторую он, похоже, потерял по пути в комнату сестры. Серебристая прядь призывно торчала над его левым ухом. Под мышкой брат держал серую лесную куницу, завёрнутую в полотенце из лечебного дома. Животное, обессиленно свесив голову, тяжело дышало. На каждом вдохе маленькие рёбра вздрагивали, а из разорванного бока сочилась тёмная кровь.

— Где ты её подобрал, мелкий?

— Она лежала возле каменной ограды. Я подумал, мама сможет зашить ей бок.

— Мама спит всего третий час после двух операций.

— Тогда ты зашей.

— Я лечу людей в дороге. Иногда волков. Куниц я не латаю.

Мирон посмотрел на сестру так, словно она призналась в чудовищном преступлении, и жалобно прошептал:

— Значит… она умрёт?

Алиса мысленно выругалась, выбралась из постели и натянула штаны. Пол в комнате был ледяным, пришлось искать тапочки. Местный примитивизм в плане быта раздражал девушку до сих пор. На Земле она спокойно могла дойти босиком до ванной, повернуть кран и получить в любой момент горячую воду. Здесь же приходилось с вечера ставить у печки кувшин, постоянно следить за дровами и надеяться, что Мирон не выльет питьевую воду в бочку с дождевыми червями ради какого-нибудь важного опыта. Пускай, за шесть лет она и успела привыкнуть к холоду в спальне, но примириться с ним Алиса так и не смогла.

— И куда же ты дел вторую шлёпку?

Мирон опустил взгляд.

— Ой… Она, наверное, осталась в лечебном доме.

— И каким образом ты оказался там до рассвета?

— Через дверь.

— Дверь в клинике запирают.

— Маленькая дверь была открыта.

— В лечебном доме нет маленьких дверей.

Брат помолчал и потупился, продолжая прижимать к себе куницу.

— Теперь есть.

Алиса обречённо закатила глаза. В пять с половиной лет Мирон Ветров умел проникать в закрытые помещения, находить спрятанные инструменты, разговаривать с узловыми камнями и доводить взрослых до состояния, при котором даже Право Ночи волков начинало казаться удивительно гуманной системой воспитания.

Она зажгла свечу, отобрала у него куницу и уложила животное на стол. Рана оказалась глубокой, края уже успели забиться землёй и клочьями шерсти. На полотенце блеснула вышитая серебряная ветка — знак личных вещей Владаны.

— Ты ещё и мамино полотенце умудрился стащить?

— Оно было самое чистое.

— А щипцы у тебя откуда?

Мирон быстро спрятал руку за спину, но металлические концы предательски звякнули. Алиса заставила брата выложить щипцы на стол, затем отвела его к умывальнику и дважды вымыла ему руки водой с щелочным мылом. Мирон шипел, дёргал пальцами и уверял, что грязь защищает кожу от холода. Эту житейскую «мудрость» он услышал от одного из старейшин Боривого и использовал всякий раз, когда хотел избежать умывания.

— Грязь защищает тебя лишь от девочек, — сказала Алиса. — От заражения она не спасёт.

— Мне девочки и не нужны.

— Я припомню тебе эти слова лет через десять.

— Через десять лет я уже женюсь на Ярне.

— Эта карга старше тебя лет на сто, как минимум.

— Зато она умеет делать сладкую настойку.

— Железобетонный аргумент.

Алиса промыла рану куницы кипячёной водой, выбрала сор и осторожно ощупала брюшко. Кишечник, похоже, остался цел. Зверёк пытался кусаться, однако сил ему хватило всего на два слабых движения головой. Мирон держал свечку и сопел Алисе под ухо.

Девушка достала свой дорожный набор. Инструменты лежали раздельно: чистые в промасленной ткани, использованные в кожаном футляре с красной полосой. Шесть лет назад такое разделение вызывало у местных лекарей снисходительные улыбки. Но после того как в лечебном доме Владаны втрое сократилось число воспалений после операций, улыбки исчезли. Мачеха, будучи на Земле, успела почерпнуть кое-какие сведения из медицинских стандартов землян и активно применяла их в своём мире.

Алиса хорошо умела очищать раны, накладывать швы, останавливать кровь и определять по виду уже пару десятков лекарственных трав. Иногда этого хватало. Иногда человек умирал от заражения, которое на Земле вылечили бы курсом таблеток из ближайшей аптеки. Названия некоторых лекарств она помнила до сих пор, но формулы, способы их производства и нужное оборудование четырнадцатилетней школьнице добыть было неоткуда. Интернета с маркетплейсами в Терра Люпус не завезли.

На восьмом стежке дверь распахнулась. Владана, в длинной ночной рубахе и распущенными волосами, вошла в комнату Алисы. Серебристые пряди женщины падали ниже пояса, закрывая грудь. Со сна лицо мачехи казалось мягче, хотя серые глаза уже грозили виновному суровым разговором.

Максим вошёл следом. Волосы у мужчины заметно поседели на висках, да и в бороде появились светлые нити, но взгляд бывшего опера сохранил ту же неприятную способность находить правду раньше, чем человек успевал придумать удобную ложь. Отец посмотрел на Алису, потом на Мирона, затем на окровавленное полотенце и щипцы Владаны.

— Я правильно понимаю, — спросил Максим, — Мой сын снова обокрал лечебный дом, а дочь покрывает преступника?

— Я спасал куницу, — заявил Мирон.

— Вот в протоколе так и запишем.

Владана подошла к столу, положила ладонь на бок животного и прикрыла глаза. Под её пальцами проступили тонкие тёмные жилки. Куница судорожно вдохнула, расслабилась, и кровь в ране стала сворачиваться.

— Швы ровные, — сказала Владана. — Повреждены только мышцы. Внутренности целы.

— Значит, я могу вернуться в постель?

— Сначала найдёшь мне вторую шлёпку, — напомнил Мирон.

Алиса медленно повернулась к брату, едва сдерживая гнев.

— Ты разбудил меня, залил кровью стол, втянул в кражу лекарских инструментов, и теперь я должна искать твою шлёпку?

— Я же ещё маленький!

— Когда ты проникаешь в запертую клинику, ты почему-то сразу становишься больши́м.

Максим взял сына за плечо и отвёл от стола. Мирон попытался спрятаться за отцом, однако тот развернул его лицом к Владане.

— Будешь неделю помогать в прачечной, — решила она. — Использованные повязки будешь носить щипцами. Руками к ним не прикасаться.

— Почему?

— Потому что я хочу вырастить сына, у которого все пальцы останутся целыми.

— У дяди Хальвара одного кусочка на пальце нет, а он вырос.

— Если продолжишь маме перечить, поможешь ещё и на кухне, — сказал Максим. — Там тебе подробно объяснят, сколько частей тела требуется человеку для чистки корнеплодов.

Мирон насупился. Через мгновение он заметил на подоконнике деревянную лошадку, схватил её и принялся катать по краю стола. О недавней смертельной угрозе кунице он уже почти забыл.

Алиса смотрела на брата и чувствовала привычное раздражение, к которому примешивалась нежность. Она любила Мирона легко, пока эту любовь можно было выразить сладкой лепёшкой, деревянной игрушкой или разрешением забраться к ней в кровать во время грозы. Повседневная часть родства доставалась всем остальным. Владана следила, чтобы он ел. Максим учил читать и отвечать за поступки. Ярна лечила разбитые колени. Человеческая воспитательница по имени Домна пыталась объяснить мелкому счёт и письмо. Алиса же появлялась рядом с братом между дозорами, приносила подарки и позволяла то, за что остальных взрослых Мирон назвал бы бессердечными мучителями.

Её это вполне устраивало. До сегодняшнего утра.

***

Дом Ветровых стоял на северной окраине Седого Перевала, где городская земля переходила в пастбища Серых. От нижней стены сюда тянулась широкая дорога с водоотводными канавами. Дальше начинались сосновые леса, каменистые склоны и старые тропы, которыми стаи пользовались задолго до появления человеческого магистрата.

За завтраком Максим получил свёрнутую записку из смешанной следственной палаты. Прочитал, бросил в очаг и продолжил есть кашу.

— Очередное убийство? — спросила Алиса.

— Пока только спор о том, имеются ли основания называть смерть убийством.

— Значит, опять человек зарезал волка на человеческой земле?

— Нет… Волк умер на дороге, а человек утверждает, что дорога принадлежит городу. Серые же считают её частью зимнего Следа.

— А мёртвый, что утверждал?

Максим уважительно посмотрел на дочь поверх кружки.

— В нашей палате… тебя ждёт большое будущее.

Владана сидела напротив, перебирая записи лечебного дома. За ночь к ней доставили двух молодых волков после неудачного оборота, женщину с тяжёлыми родами и мальчика, которому лошадь раздробила стопу. Она спала мало, однако усталость выдавали только чуть замедленные движения.

Максим коснулся пальцами её запястья. Владана подняла глаза, и между ними на несколько секунд установилось то самое, молчаливое согласие, которое Алиса наблюдала все шесть лет. Отец провёл больши́м пальцем по внутренней стороне женской руки. Владана едва заметно улыбнулась и накрыла его ладонь своей.

Со временем их близость стала куда спокойнее, но Алиса всё равно периодически замечала на шее отца следы зубов, а в лечебном доме Владаны все хорошо знали, что после долгих разлук пары руководительницу лучше не искать до полудня. Некоторые привычки у оборотней переживали войны, рождение детей и возраст.

— Домна сегодня остаётся в Верхнем городе, — сказала Владана. — У её сестры жар. Ярна принимает роды. Мирона придётся взять с собой одному из вас.

Алиса тут же перестала жевать.

— Я еду проверять сторожевой пост.

— Вот и чудненько. Дорога спокойная, — заметил Максим. — Да и Хальвар будет рядом.

— Но там старый узел.

— Который молчит уже восемнадцать лет, — сказала Владана. — Защитные подвески целы. Мирону полезно увидеть, как устроены дорожные знаки.

— Вы оба сейчас объясняете, почему пятилетнего шкета нужно отправить к разрыву?

— Мне пять с половиной, — вмешался Мирон.

— Вот видишь, — сказал Максим. — Почти сформировавшийся сотрудник дозора.

Алиса умоляюще посмотрела на отца. Тот выдержал её взгляд, но уголок рта едва дрогнул.

— Это… месть за куницу?

— Воспитательная мера.

— Я могу остаться дома, — предложил Мирон. — Один.

Трое взрослых резко повернули в его сторону головы и ответили одновременно:

— Нет.

Мальчик обиженно засопел.

***

Боривой приехал, когда они уже почти собрались. Старый Альфа Серых всё ещё держался в седле прямо, хотя спускался уже медленнее и перед первым шагом незаметно переносил вес на здоровую ногу. В последние годы у него плохо сгибались два пальца на правой руке, зимой всё чаще ныла поясница, а редкие обороты оставляли кровь в моче. Об этом знали только Ярна, Владана, Максим и Алиса. Для остальных Боривой оставался вожаком, рядом с которым даже самые злобные волки внезапно вспоминали о хороших манерах. Он привёз Мирону в подарок маленький меховой жилет.

— Щенок мёрзнет, — сказал Боривой.

— Мирон портит одежду быстрее, чем её успевают шить, — ответила Владана.

— Значит, пришьём жилет прямо к нему.

Мирон радостно обнял старика за пояс и сразу спросил:

— Деда, а когда ты умрёшь, я стану главным?

Во дворе наступила неловкая тишина. Алиса отвернулась и зажала кулаком рот, чтобы не заржать во весь голос. Боривой же положил ладонь внуку на голову и ответил, ни капельки не смутившись:

— Сначала тебе придётся победить мать, сестру и половину совета для этого.

— А папа говорит, что совет побеждать бесполезно. Со старыми маразматиками надо договариваться.

— Поэтому твой отец до сих пор живёт среди людей.

— Я тоже живу среди людей.

— У тебя ещё есть шанс исправиться.

Максим фыркнул и затянул ремень на дорожной сумке Алисы. За шесть лет Боривой признал Максима мужем Владаны и отцом своего внука, хотя временами обращался с зятем так, словно однажды собирался отменить этот брак решением очередного совета. Максим же не пытался ему понравиться и жёстко пресекал все попытки распоряжаться жизнью своей семьи. В Седом Перевале их отношения считались образцом союза между Правом Дня и Правом Ночи. Но за семейным столом этот союз регулярно трещал из-за Мирона: Боривой хотел воспитать внука по обычаям Серых, а Макс раз за разом напоминал Альфе, что мальчик родился человеком, не чувствует волчьего Следа и не сможет пройти первый оборот.

Хальвар уже поджидал у ворот. На виске оборотня появились длинные седые пряди, левая кисть плохо сжималась после последнего ранения, зато язвительность с годами только окрепла. Он увидел Мирона, сидевшего впереди Алисы, и тяжко вздохнул.

— А мне говорили, мы отправляемся проверять пост.

— Так и есть.

— Так почему третий лишний уже собрался засыпать меня вопросами?

— Я просто хотел узнать, — сообщил Мирон, — Куда девают кровь после казни.

Хальвар печально посмотрел на Алису.

— Верни его родителям. Пожалуйста.

— Поздняк метаться… Они уже заперли ворота.

— Какие мудрые волки.

***

До старого поста добирались чуть меньше двух часов. Первый час дорога поднималась вдоль широкой реки, изгибаясь на узком каменном уступе над водой. Течение здесь оставалось быстрым даже зимой. Между выступавшими из русла валунами белела пена, а возле берегов всё ещё держались тонкие полосы мутного льда. Несколько раз тропа сужалась настолько, что лошадей приходилось вести след в след, почти касаясь коленями мокрой скалы.

Дальше река сворачивала на восток, а дорога сворачивала между серыми утёсами. Ветер сюда почти не проникал. Снег сохранился в расщелинах, под нависающими камнями и возле корней низких горных сосен. На солнечных участках земля уже оттаяла, а из бурой прошлогодней травы пробивались острые зелёные побеги. Пахло мокрой хвоей, камнем и холодной водой.

Следы человеческого присутствия появились ближе к посту. Сначала вдоль дороги потянулись старые столбы с вырезанными знаками границы. Большинство покосилось, а на одном остались глубокие царапины, словно кто-то пытался содрать знак ножом. Затем впереди показалась сложенная из тёмного камня подпорная стена. За ней дорога делала последний поворот и выходила к седловине, где располагался сам пост.

Алиса ехала впереди. За шесть лет жизни в Терра Люпус её научили различать свежий След на промёрзшей земле, слышать изменение ветра перед оборотом и спать в седле во время долгих переходов. Тело девушки изменилось кардинально. Плечи стали шире, движения обрели уверенность, а под кожей постоянно жила готовность к превращению. От земной, четырнадцатилетней девочки остались только рыжие волосы, куча словечек, которые здесь почти никто не понимал, и привычка проверять снаряжение по списку.

Мирон сидел перед ней и разговаривал почти всю дорогу. Он спрашивал обо всём. Почему человеческие дорожные столбы ставят через одинаковое расстояние, кто измерил гору, видят ли мёртвые обе луны и сможет ли оборотень превратиться внутри кита.

— Здесь нет китов, — сказала Алиса.

— А на Земле были?

— Были.

— Ты видела?

— По телевизору.

— Телевизор — это стекло, в котором живут маленькие люди?

— Иногда мне кажется, что я хреново объясняю тебе про Землю.

Она почему-то запомнила всякую чушь гораздо лучше, чем лица одноклассников. Образ Мишки удержался в памяти дольше остальных. Иногда Алиса пыталась представить, каким парень стал за эти шесть лет: вытянулся ли после окончания школы, вспоминает ли первую любовь, исчезнувшую из его жизни? Но лицо Мишки с каждым годом вспоминалось немного другим. Алиса помнила его улыбку и голос, однако уже не могла поручиться, что память ничего из этого не исказила.

Иногда ей снился школьный коридор, наполненный детьми. Во сне Алиса знала их имена, смеялась вместе с ними и торопилась на урок, словно прожитых в Терра Люпус лет не существовало. После пробуждения в памяти оставались лишь цвет рюкзака, запах столовой и короткая трель телефонного звонка, которую она не могла воспроизвести целиком. Раньше такие сны заставляли её часами думать о возвращении. Теперь же Алиса почти что смирилась: дорога на Землю могла больше никогда и не открыться. Она ещё называла тот мир домом, хотя давно перестала строить планы, связанные с ним.

К двадцати годам Алиса оставалась невинной, хотя мужского внимания хватило бы и на нескольких менее раздражительных девушек. Первые ухажёры появились уже в шестнадцать: сыновья торговцев приносили дорогие безделушки, молодые волки приглашали её на ночные праздники, а племянник городского судьи прислал сватов после нескольких разговоров у колодца. Обычно девушке хватало одной встречи. Алиса задавала неудобные вопросы, смеялась над попытками командовать ею и однажды вывихнула палец сыну оружейника, решившему заменить её согласие крепким вином.

С молодыми оборотнями всё заканчивалось ещё быстрее. Во время полного оборота Алиса сохраняла человеческое сознание и слишком хорошо понимала смысл каждого движения возбуждённых волков: обход по кругу, демонстративно поднятый хвост, попытку прижаться боком или положить морду ей на холку. Волчье тело распознавало запах феромонов самца раньше, чем Алиса успевала его увидеть. Но вместо ответного интереса приходили злость и почти физическое отвращение. Она четырнадцать лет прожила человеком и воспринимала такие ухаживания, как грубое вторжение, от которого хотелось оскалиться и вцепиться наглецу в морду.

На одной из весенних охот молодой Серый попытался оттеснить её от остальных и перегородил тропу. Алиса для сначала исполнила предупредительный рык. Самец решил, что она продолжает игру, приблизился и потянулся носом к её хвосту. Через несколько секунд он лежал в грязи с прокушенным ухом, а Алиса сжимала клыки на его горле. Боривой потом назвал случившееся полезным уроком для обоих. Алиса так и не поняла, чему должна была научиться лично она.

К восемнадцати годам число желающих заметно сократилось. К девятнадцати остались самые самоуверенные, а к двадцати даже они предпочитали любоваться Ветровой с безопасного расстояния. Максим наблюдал за исчезновением поклонников с плохо скрываемым удовлетворением. Владану это радовало куда меньше: она видела, как Алиса отгоняет перспективных волков раньше, чем успевала разобраться в собственных чувствах.

— А можно построить телевизор здесь? — перебил мысли девушки Мирон.

— Я не умею.

— Но ты же с Земли.

— Там люди тоже не умеют строить всё подряд. Папа, например, не умел делать холодильник.

— А что он умел?

— Находить тех, кто врёт.

— Это он умеет и здесь.

— Вот поэтому в Терра Люпус его уважают!

Старый сторожевой пост стоял у развилки. Низкая каменная башня давно потеряла верхний этаж. Рядом находились сарай, колодец и навес для сменных лошадей. Двое дорожных стражей встретили Хальвара у ворот. Под навесом сидели трое торговцев с телегой: у кобылы лопнула подкова, и местный кузнец ставил новую.

Слабую линию разрыва отмечали три вкопанных камня. На каждом из них висела медная подвеска с человеческим Знаком и узел из волчьего волоса. Тарий нанёс линию на дорожную карту восемнадцать лет назад. С тех пор Знак оставался бледным, След не менялся, а редкие колебания прекращались сами собой.

Мирон спрыгнул с лошади раньше, чем Алиса успела его поймать.

— Стой рядом.

— Стою.

— Рядом со мной.

— А насколько рядом?

— На расстоянии руки.

Мирон вытянул свою руку, сравнил длину и сделал шаг к камням.

Алиса тут же схватила брата за ворот жилета.

— Моей руки.

Пока Хальвар проверял записи поста, Алиса обошла узел. Подвески были холодными, а волчий волос пах пылью и старым жиром. Земля вокруг камней оставалась твёрдой. Никаких свежих Следов она не почувствовала.

Мирон присел возле крайнего камня.

— Там кто-то скребётся.

Алиса повернулась к нему.

— Где?

— Внизу.

— Отойди от камней.

Мирон, игнорируя просьбу, приложил ухо к шершавой поверхности.

— Она говорит, что долго ждала.

Кровь в левой руке девушки стала горячей. Ощущение возникло под мышцами, будто кто-то перетянул сосуды возле плеча, заставляя пульс уходить в землю. Алиса всегда испытывала подобное возле разрывов. Владана называла это тягой границы. Сама же Алиса предпочитала слово «давление»: оно хотя бы не звучало, как приглашение судьбы испортить день. Девушка рывком подняла брата и быстро передала его в руки ближайшему стражу.

— Подержи-ка его.

Земля неожиданно дрогнула. Колебание казалось слабым, но вода в ведре у колодца пошла кругами. Медные подвески одновременно нагрелись, волчий волос натянулся и издал свист на ветру. Хальвар уже бежал к линии, вытаскивая короткое копьё и командуя стражам:

— Людей отвести в башню!

Между камнями на земле возникла тонкая белая трещина, из которой повалил холодный пар. Лошади у навеса беспокойно заржали, а та, что подковывали, ударила кузнеца плечом и едва не опрокинула телегу.

Алиса подтолкнула стража с Мироном в руках к строениям.

— В башню. Сейчас же.

Мальчик, не отрывая взгляда, смотрел на трещину. Его лицо стало серьёзным и удивительно взрослым.

— Ей больно.

Из земли показались три костяных пальца. Они цеплялись за края разрыва, словно пытаясь расширить щель. Следом вылезла узкая голова существа, покрытая прозрачной плёнкой. Под ней двигались челюстные мышцы и два мутных глаза. Тварь была размером со среднего волка в полном обороте. Передние конечности состояли из лишённой кожи костей, соединённых красными тяжами, а вторая половина тела ещё оставалась внутри линии.

Алиса почувствовала, как под ногтями возникло давление. Пальцы вытянулись, суставы сместились, на ладонях лопнула кожа. Вместо ногтей появились тёмные когти. Частичный оборот прошёл быстро, хотя боль дошла до локтей.

Хальвар ударил первым. Наконечник копья вошёл существу под челюсть. Тварь дёрнулась, перехватила древко костяными пальцами и вырвала оружие из рук оборотня.

Алиса прыгнула на монстра сбоку. Когти рассекли прозрачную плёнку, под которой почти не оказалось крови. Существо развернуло голову на слишком большой угол и щёлкнуло челюстями возле её щеки. Девушка увернулась и ударила снова. Кость треснула, один из мутных глаз вытек на морду сероватой жидкостью, но тварь продолжила выбираться. Трещина уже достигла длины человеческого роста.

— Алиса! — крикнул Хальвар.

И тут Мирон вывернулся из рук стража. Мальчик пробежал между ними, опустился на колени и положил ладонь на средний камень. Мир вокруг линии замер. Алиса успела увидеть, как серебристая прядь на голове брата задралась, хотя ветер стих. По запястью мальчика прошла белая полоса, камень под детской ладонью стал мягким, и пальцы Мирона погрузились в поверхность до первых фаланг. Костяная тварь снова раскрыла пасть, но звука уже не последовало, а вот трещина начала сжиматься. Существо рвануло вперёд, но линия перерезала пополам его грудную клетку. Кости одна за другой треснули, отсечённая верхняя часть упала на землю и рассы́палась серой пылью.

Мирон продолжал держать ладонь на камне.

— Убери руку! — Алиса схватила его за плечо.

Брат не отреагировал. Белая полоса поднялась уже выше локтя. Кожа на ладони Мирона стала почти прозрачной, а под ней проступили тонкие сосуды. Камень уменьшался, теряя вырезанные знаки и привычную шероховатость.

Алиса потянула сильнее.

— Мирон, отпусти!

Мальчик вдохнул, из его носа потекла кровь, а линия растворилась. Медные подвески погасли и сорвались с камня. Узлы волчьего волоса распустились. На карте, прикреплённой к стене поста, исчезла белая отметка Тария, оставив после себя лишь чистый участок пергамента. Мирон обмяк. Алиса поймала тело брата у самой земли.

— Мирон!

Мальчик не дышал. Она уложила мальчика на спину, запрокинула голову и прижалась ухом к бледным губам. Дыхания не было, но сердце под рёбрами билось, хоть и слишком редко. На Земле в такой ситуации она вызвала бы скорую. Кто-то назвал бы адрес, диспетчер дал инструкции, машина привезла кислород и лекарства. Здесь же вокруг Алисы стояли испуганные люди, а до лечебного дома оставалось два часа верхом. Алиса зажала Мирону нос и выдохнула воздух ему в рот.