Зэра. Восход

На втором заходе Гирион скользнул вниз вдоль спины зверя. Дракон перевернулся, встречая его когтями. Один рассёк рукав, другой прошёл у лица. Вспышка на сапоге вынесла Гириона к голове, и меч углубил рану возле глаза. Каждый такой рывок отзывался болью в израненном плече.

Лир метнулся перед мордой. Дракон попытался схватить его, но феникс ушёл из-под клыков и ударил синим пламенем в глаз.

Зверь завыл. Теперь он повернулся не к Гириону — к Лиру. Из пасти вырвался огонь.

Феникс взмыл вверх. Пока пламя тянулось следом, Гирион ударил под челюсть, между пластинами. Клинок вошёл, однако по металлу прошёл тяжёлый стон. Он выдернул меч прежде, чем трещина успела разойтись.

— Недостаточно.

Они снова набрали высоту. Дракон следовал за ними, всё тяжелее работая крыльями. Раны ослабили его, но сил у зверя всё ещё оставалось слишком много, а руны Гириона гасли одна за другой.

Повторять прежние атаки больше нельзя. Нужен был один удар — между глаз, где чешуя тоньше. Гирион уже заметил: при атаке дракон прикрывал это место. Значит, знал о слабости.

— Лир!

Феникс повернул голову. Гирион указал мечом вверх, и Лир сразу понял замысел.

Птица сделала широкий круг над драконом, удерживая его взгляд. Гирион поднялся выше на последних силах сапог. Серебряные руны дрожали; одна погасла, за ней другая.

— Давай…

Лир рухнул вниз перед самой мордой. Дракон рванулся следом и вскинул голову. Между глазами открылась тонкая линия.

Гирион отпустил опору.

Ветер ударил в лицо. Он падал, сжимая меч обеими руками. Дракон заметил его и раскрыл пасть.

— Конечно.

Огонь хлынул навстречу. Лир развернулся, и синее пламя окутало Гириона. Защита дрожала, край рубахи загорелся, кожу обжигало даже сквозь свет феникса. Но падение продолжалось.

— Держись, друг!

Лир ответил криком. Синее пламя вспыхнуло ярче, и они пробили огненную завесу. Перед Гирионом возникла голова дракона: красные глаза, чёрная кровь и узкий стык между пластинами.

— Сейчас!

Он вложил в удар всё, что осталось. Меч вошёл между глаз. Чешуя треснула, клинок погрузился глубже, и дракон взвыл.

Трещина побежала по стали. Гирион продолжал давить на рукоять, пока не раздался звон. Клинок сломался, но обломок уже засел глубоко. Дракон потерял равновесие. Гириона отбросило, и Лир потоком воздуха смягчил его падение.

Гирион ударился о склон и едва успел прикрыть голову рукой. Ниже дракон проломил каменный выступ и вместе с обвалом рухнул в глубокую расселину у подножия Ривенхайма. Земля содрогнулась, над склоном поднялась пыль.

Несколько секунд Гирион лежал, пытаясь отдышаться. Лир опустился рядом. От клинка в рукояти осталось меньше половины.

— Не говори ничего.

Лир наклонил голову.

— Я и так знаю, что ты думаешь.

Феникс тихо свистнул.

— Да. Ты был прав.

Гирион поднялся и пошёл к расселине. Дракон лежал среди разбитых камней. Обломок меча торчал между глаз. Гирион осторожно подошёл ближе. Положил ладонь на чёрную чешую.

Сначала ничего. Потом едва заметный толчок. Грудь зверя поднялась. Гирион закрыл глаза.

— Жив.

Лир отозвался тревожным криком.

— Вижу.

Гирион поднял остаток меча.

— А этим я его уже не закончу.

Дракон был тяжело ранен. Возможно, смертельно. Но он всё ещё дышал. Гирион оглядел расселину.

— Нужно удержать его, пока я не найду способ вернуться сюда подготовленным.

Лир посмотрел на него.

— Сможешь?

Феникс расправил крылья. Гирион кивнул.

— Тогда давай.

Лир опустился на голову дракона и запел. Тихая, почти невесомая песня не походила на человеческую музыку, однако Гирион почувствовал, как напряжение оставляет мышцы. Первая слеза феникса упала на чешую и стала прозрачным кристаллом. Следом упали вторая и третья.

Кристаллы росли и соединялись, медленно покрывая голову, шею и тело зверя. Пока они оставались сырыми — бесцветными и хрупкими, — они постепенно поглощали магию, наполнявшую пространство вокруг дракона. Сила, выходившая из его тела, исчезала в камнях и уже не возвращалась; лишённый возможности восстановиться, зверь дышал всё реже.

Пока камни оставались ненасыщенными, они перехватывали магию, просачивавшуюся из тела дракона, и удерживали его в глубоком сне. Это и было печатью. Но однажды кристаллы насытятся — и тогда дракон начнёт возвращать силу.

Кристаллы не различали источников: они медленно поглощали любую магию, наполнявшую пространство вокруг. Когда Гирион наложит руны на вход в расселину, вложенная в печать сила окажется в том же поле, и камни понемногу будут забирать её.

— Значит, времени будет меньше, чем хотелось бы, — тихо сказал он.

Когда Лир закончил песню, дракон почти исчез под прозрачной кристаллической коркой. Его дыхание стало редким. Он не умер: лишённый силы, погрузился в глубокий сон.

Гирион выдохнул.

— Пока хватит.

Лир спустился к нему. Гирион машинально коснулся груди. Там остался только один кристалл. Кристалл долголетия. Кристалл призыва исчез.

Он посмотрел на феникса. Лир смотрел в ответ.

— Похоже, это действительно был последний раз.

Лир резко мотнул головой. Его короткий крик прозвучал почти сердито. Гирион протянул руку. Феникс приблизился и коснулся клювом его пальцев.

— Я не смогу вызвать тебя снова.

Лир прижал крылья и склонил голову. Низкий, едва слышный свист прозвучал уже без протеста.

— Знаю. Мир велик. Может быть, когда-нибудь ещё встретимся без призыва.

Оба понимали, насколько мала эта надежда. Гирион медленно провёл рукой по горячим перьям, запоминая их тепло.

— Спасибо, друг.

Золотой свет начал собираться вокруг феникса. Гирион опустил руку.

— Прощай.

Лир расправил крылья. На мгновение его сияние заполнило всю расселину. Потом феникс исчез. Гирион остался один. Он ещё некоторое время смотрел туда, где стоял Лир.

Затем повернулся к дракону.

— А с тобой мы ещё не закончили.

Работа заняла остаток дня. Гирион обрушил часть скалы, закрыв расселину каменной преградой и оставив лишь узкий вход. Затем начал выводить на камне руны, накладывая на вход вторую печать. В новом мире даже это требовало непривычно много сил. Руки дрожали. Дыхание было тяжёлым.

Но он продолжал. Руна за руной. Когда последний знак замкнулся, по камню прошёл голубоватый свет. Печать на входе встала. Гирион приложил ладонь к холодной поверхности.

Она держалась. Но кристаллы Лира уже медленно поглощали магию, которой печать наполнила расселину. Те же камни, что погружали дракона в сон, понемногу ослабляли запечатанный вход. Со временем каменная преграда начнёт разрушаться. Сколько у него есть? Год?

Десять? Больше? Гирион не знал. Однажды кристаллы насытятся, а руны на входе лишатся силы. Тогда ничто не удержит дракона. Он посмотрел на обломок меча. Старый клинок не выдержал. Чтобы вернуться и закончить бой, понадобится другое оружие — из металла, способного выдержать такую магию и не разрушиться после нескольких ударов. Звёздного металла, редкого даже в его родном мире.

Гирион не знал, существует ли звёздный металл в Зэре. Но искать придётся. Он должен успеть выковать новый клинок, пока обе печати ещё держатся. Он вышел из ущелья уже на закате. Небо снова было голубым, словно ничего не произошло. Только внизу горел Богфор.

Над деревней стояли чёрные столбы дыма. Где-то кричали люди. По дороге двигались маленькие фигуры — кто-то нёс раненого, кто-то ребёнка, кто-то просто шёл, не понимая куда. Гирион остановился. Этот мир был ему чужим. Он не знал названия реки. Не знал, какие короли правят этими землями.

Не знал ни одного человека внизу. Можно было искать путь домой. Но старое правило Ордена всплыло в памяти раньше, чем он успел всерьёз подумать об этом. Хранитель обязан защищать мир, в котором оказался, если миру угрожает беда. Даже если этот мир не его.

Гирион посмотрел на горящую деревню.

— Значит, придётся остаться.

Он убрал обломок меча и пошёл вниз.

* * *

Когда Газар пришёл в себя, дым уже застилал берег. Он выбрался из-под разбитой лодки и сначала не узнал Богфор. Там, где ещё утром стояли дома, лежали горящие балки. Причал был наполовину разрушен. Вода у берега была мутной от пепла и крови. Люди ходили среди развалин. Некоторые кричали.

Другие молчали. Это молчание пугало сильнее криков. Газар поднялся.

— Отец?

Никто не ответил. Он пошёл к воде. Торн лежал на боку. В нём ещё можно было узнать человека, который утром спорил с Греном и смеялся над сетями. Но половина тела была покрыта чешуёй, пальцы заканчивались когтями. Чуть дальше лежал Грен — изломанный, уже почти не похожий на прежнего толстяка в смешной шапке.

Газар отвёл взгляд. Отец был там же, где упал. Вода осторожно касалась его сапога и отступала. Газар опустился на колени.

— Отец.

Он положил ладонь ему на плечо.

— Вставай.

Хадар не двигался.

— Всё уже закончилось.

Газар сам услышал, насколько неправдоподобно это прозвучало. Ничего не закончилось. Он потряс отца.

— Ты сказал мне бежать. Я убежал.

Голос сорвался.

— Я сделал, как ты сказал.

Ответа не было. Газар сидел рядом, не зная, сколько прошло времени. Солнце опускалось к горам. Золотой разлом давно исчез. Небо снова стало обычным.

И от этого было почти страшнее. Ещё утром отец говорил, что человеку хватает загадок возле собственного дома. Теперь Газар знал, насколько тот был прав. Только эти загадки оказались совсем не такими, какими они с отцом их представляли. Одно слово изменило Торна.

То же слово — Грена. Из пустоты появилось огромное крылатое чудовище, которому в Богфоре никто не знал названия. Следом пришёл человек, способный сражаться с ним в небе. Всё, во что Газар верил утром, оказалось слишком маленьким для нового мира.

Он должен был думать только об отце. И думал. Боль была такой сильной, что временами становилось трудно дышать. Но рядом с ней появлялось другое чувство. Любопытство.

Сначала едва заметное. Потом всё настойчивее. Почему? Почему слово сработало? Почему именно сейчас? Что было за золотым разломом? Кто был человек с мечом? Откуда у него такая сила? И можно ли этому научиться? Газар посмотрел на отца.

Ещё утром Хадар был самым сильным человеком в его маленьком мире. Он умел управлять лодкой в бурю, мог один вытянуть тяжёлую сеть и всегда знал, что делать. А потом появилось существо сильнее. И этого оказалось достаточно. Газар сжал пальцы.

Он был ребёнком и пока не умел назвать то, что зарождалось внутри. Но понял одно. Не знать — значит оставаться беспомощным. Он поднял глаза к Ривенхайму.

— Я узнаю, — тихо сказал он.

Ветер поднял пепел с земли.

— Всё узнаю.

Он ещё не знал, куда приведёт его это обещание. В тот вечер оно родилось из боли, страха снова оказаться беспомощным и желания понять.

Над Богфором медленно опускалась ночь. Люди говорили тихо, опасаясь собственных слов, хотя ещё не знали новых законов мира и не понимали, что именно произошло. Так началась Эпоха Тишины.

Глава 1: «Тени прошлого»

Пятнадцать лет оказалось достаточно, чтобы Зэра научилась жить со страхом — не победить его, к этому люди даже не стремились, а просто жить рядом.

По утрам крестьяне всё так же выходили в поля, торговцы поднимали ставни лавок, рыбаки сталкивали лодки в воду. На дорогах ругались возницы, на рынках спорили из-за цены на мясо, в трактирах к вечеру становилось тесно и шумно. Жизнь, упрямая и равнодушная к человеческим бедам, очень быстро потребовала продолжения.

Но теперь у каждого разговора была невидимая граница.

Стоило кому-нибудь в ярости выкрикнуть непривычное старое слово — и ближайшие люди невольно замолкали. Кто-то отступал. Кто-то хватался за амулет или знак своего бога. Несколько ударов сердца все ждали.

Чаще всего не происходило ничего, и через несколько мгновений разговор возвращался к прежнему руслу.

Кто-нибудь неловко смеялся, а виновник старался сделать вид, что сам не испугался.

Но иногда мир всё-таки отвечал. Такие случаи люди запоминали надолго.

Тайкури остался прежним языком, и вырвать из него опасные слова оказалось невозможно. Поэтому людей учили другому: не повторять незнакомых выражений из старых песен и следить за языком в минуты страха или ярости. Большинство слов оставались всего лишь словами, а почему некоторые обретали силу — никто до конца не понимал.

Постепенно у страха появились собственные привычки и правила, а у новой эпохи — имя: Эпоха Тишины.

Старые культы пережили катастрофу, но прежней уверенности уже не вернули. Люди по-прежнему ставили свечи знакомым богам, однако всё чаще искали там, где им обещали хотя бы порядок. Так усилилась Церковь Тишины, учившая простому: владей собой, не бросайся словами и не призывай беду туда, где её ещё нет.

В Тавендоре её влияние оставалось слабее, чем в других королевствах: здесь терпели небольшие храмы и сборщиков свидетельств, но не позволяли Церкви диктовать законы. Однако и за этими храмовыми дверями занимались не только проповедями — там собирали сведения.

В церковных архивах год за годом копились донесения о превращениях, странных смертях и случаях проклятия слова. Иногда в записях утверждалось, что человек сумел направить действие опасного слова намеренно, но такие свидетельства были редки и почти всегда противоречили друг другу. Одно и то же слово могло десятки раз остаться обычным звуком, а потом в другой деревне искалечить человека. Именно поэтому Церкви были нужны те, кто умел слушать очевидцев и замечать подробности.

В старых книгах встречалось и другое слово — «магия». Его употребляли авторы давно исчезнувших религиозных учений, когда писали о чудесах богов, скрытой силе мира, гаданиях и запретных обрядах. Тем же словом охотно прикрывались ярмарочные прорицатели и шарлатаны, обещавшие снять порчу, отыскать пропажу или увидеть будущее. Церковь почти не пользовалась им в серьёзных донесениях: слишком многое за века успели назвать магией, чтобы слово само по себе хоть что-нибудь объясняло.

Газар встречал его не раз и давно перестал задерживать на нём взгляд. Если одним словом можно было назвать и древнее чудо, и ловкость фокусника, и выдумку пьяного рассказчика, для исследователя от него было мало пользы.

Газару такая работа нравилась.

В двадцать пять он уже мало напоминал десятилетнего мальчика с берега Ярви. Он вырос высоким и жилистым, волосы носил до плеч и обычно перехватывал кожаным шнурком, когда они начинали лезть в глаза. На руках осталось несколько шрамов — не память о великих сражениях, а следы дорог, тяжёлой работы и тех случаев, когда опрос очевидцев внезапно переставал быть разговором.

Он жил в Ривенхолде, у подножия Ривенхайма, восточнее Арасина.

Город встречал утро дымом, который тянулся из труб серых каменных домов, смешивался с влажным горным воздухом и стлался между крышами.

Где-то уже звенел молот, на площади скрипели колёса первой повозки, у хлебной лавки ругались из-за очереди. Ветер с гор пробирался под одежду даже летом и приносил запах мокрого камня.

Газар шёл через рынок в простой серой рясе. На груди поблёскивал небольшой знак Церкви — круг, разделённый одной вертикальной чертой, словно палец прижатый к губам призывая к молчанию. За плечом висела старая кожаная сумка. Чернила, перья, несколько листов, записной свиток и кусок сушёной рыбы — обычное снаряжение человека, которому предстояло провести день, расспрашивая других людей о том, чего они сами предпочли бы не вспоминать.

У кузницы Талвина уже спорили.

Газар услышал старика раньше, чем увидел.

— Если хочешь хороший нож за три медяка, купи три медяка и любуйся ими! Железа я тебе за них не дам.

Кто-то раздражённо ответил, но слова утонули в звоне молота.

Газар невольно улыбнулся.

Значит, Талвин сегодня был в хорошем настроении.

В плохом он вообще не торговался.

Талвин заметил серую рясу, но голову поднял не сразу.

— Если пришёл напомнить мне о вечерней службе, ступай дальше, — сказал он. — Я старый. Мне разрешается забывать то, на что я всё равно не собирался идти.

Газар усмехнулся.

— Доброе утро и тебе.

— Утро было добрым, пока ты не встал перед светом.

— Я могу отойти.

— Тогда разговаривать придётся громче, а твоя Церковь этого не любит.

Газар прислонился плечом к деревянному столбу навеса.

— Ты каждый раз говоришь «твоя Церковь», будто сам никогда не ставил свечу в храме.

Талвин проверил пальцем лезвие ножа.

— Свечу ставил. Рясу не надевал. Между этими вещами есть разница.

— Огромная.

— Вот и славно. Значит, ещё не совсем оглох от молитв.

Газар подождал, пока старик сделает ещё несколько ударов.

— Что слышно?

Талвин фыркнул.

— А вот теперь узнаю тебя. Ни «как здоровье», ни «не ломит ли спину». Сразу: что слышно?

— Я видел тебя три дня назад. Спина у тебя тогда уже болела.

— Три дня — это тебе не три удара молотом. За три дня и спину прихватит, и дождь крышу найдёт, и человек успеет нажить себе новую беду.

— Лицо у тебя, кажется, осталось прежним.

Талвин остановил молоток и посмотрел на него чуть внимательнее.

— Я смотрю, ряса тебе язык не укоротила.

— Пока нет.

— И слава богам.

Он отложил нож и вытер руки о фартук.

— Ладно. Было кое-что. Вчера с нижней переправы пришёл парень. Молодой, лет двадцати, не больше. Тащил сеть вместе с братом. Сеть зацепилась за корягу. Он разозлился и крикнул старое опасное слово. «Силус».

Газар перестал улыбаться.

— Точно это слово?

— Я сам там не стоял. Но брат его клянётся, что точно.

— Что произошло?

Талвин поднял свои узловатые руки, словно показывая невидимый предмет.

— Сначала ничего. А потом парень потянул сеть. Говорят, вырвал корягу вместе с корнями. И чуть следом не вырвал себе руки. Кости не выдержали.

Газар уже доставал из сумки небольшой лист.

— Он жив?

— Жив. Если это можно так назвать. Лекарь обе руки сложил и перевязал. Будут ли работать — никто не знает.

— Что он чувствовал перед тем, как сказал слово? Только злость?

Талвин пожал плечами.

— Вот это спроси у него, а не у меня. Но его брат говорил, что они два часа пытались освободить сеть. Значит, злости накопить успел.

Газар записал несколько строк.

— Имя?

— Керн. Дом у старой мельницы.

— Я отправлю к нему лекаря и ещё одного служителя. Спасибо.

Талвин снова взялся за нож.

— Не благодари. Вы всё равно потом придёте и будете спрашивать ещё раз, только уже втроём и с печатями.

— Если я хорошо запишу, его не будут расспрашивать трижды.

— Тогда пиши очень хорошо.

Газар уже собирался убрать перо, но Талвин неожиданно сказал:

— И ещё кое-что. Мира утром присылала мальчишку к храму. Какой-то человек заходил к ней ещё затемно — перепуганный, твердил про тень у старого моста. Ушёл прежде, чем за ним пришли. Если будешь в «Клыке», спроси.

По голосу старика Газар понял: вот ради этого тот и позволил разговору тянуться.

— Что?

Талвин посмотрел на проходящих мимо людей и только потом наклонился чуть ближе.

— Один охотник вернулся с северных склонов. Рагн. Знаешь такого?

— Слышал имя.

— Он вчера половину вечера сидел в «Волчьем Клыке» и рассказывал, что нашёл место, куда зверьё не подходит.

— Какое место?

— Северные скалы. Точнее, не сказал. Говорил, птицы там не садятся, даже следов почти нет. А на одном камне — чёрная гладкая полоса, будто огонь расплавил сам камень.

Газар не стал записывать.

Талвин заметил.

— Это уже не для церковной бумаги?

— Пока не знаю, что это вообще такое.

— Вот и я не знаю. Рагн был пьян.

— Сильно?

— Настолько, что сперва рассказывал про чёрный след на камне, а через кружку уже уверял, будто там оплавилась вся скала.

— Значит, к концу вечера должна была расплавиться гора.

— Не успел. Уснул.

Газар улыбнулся, но имя и подробности уже отложились в памяти: Рагн, северные склоны, место, которого избегают животные.

— Он ещё в городе?

— Не видел сегодня. Спроси в «Клыке». Мира должна знать.

Газар убрал лист в сумку.

— Теперь спасибо.

— А теперь я принимаю.

— За что именно?

— За то, что ты наконец спросил про что-нибудь интереснее сломанной руки.

Газар убрал листы и двинулся дальше. Рынок уже окончательно проснулся: над рядами поднимался пар от горячей похлёбки, мальчишка с корзиной хлеба едва не врезался ему в бок, возле сапожника кто-то громко доказывал, что новая подошва разошлась не от старости, а от дурной работы. Всё было обыкновенно — настолько, что рассказ о пустых скалах казался здесь особенно неуместным.

Он успел пройти несколько шагов, когда за спиной окликнул Талвин:

— И ещё, Газар!

Он обернулся.

Талвин снова работал ножом.

— Если полезешь куда не надо — хотя бы не говори потом, что старик тебя послал.

— Ты меня никуда не посылал.

— Вот это запомни особенно хорошо.

* * *

«Волчий клык» стоял там, где Ривенхолд начинал редеть и городская улица незаметно превращалась в дорогу к предгорьям. Газар бывал здесь достаточно часто, чтобы не замечать перекошенной вывески, пока ветер не заставлял деревянную волчью голову жалобно скрипеть над дверью. Постоялый двор был старым ещё до Эпохи Тишины. Его латали, белили, перестилали крышу, меняли ставни — а он всякий раз через год снова выглядел так, словно пережил небольшую осаду.

После холодного ветра внутри его сразу обдало тяжёлым теплом. Здесь было темнее, чем на улице; дым от очага лениво собирался под потолком, а воздух пах элем, мокрой шерстью, жареным луком и старым деревом. За дальним столом стучали кости. Кто-то смеялся. Кто-то спал, уронив голову на сложенные руки. «Волчий клык» жил своей обычной полуденной жизнью и не собирался замечать ни Церковь, ни тайны Ривенхайма.

Газар ещё не успел выбрать место, когда из-за стойки донёсся знакомый голос:

— Если опять пришёл записывать, сколько мои гости выпили, садись ближе к двери. Мне стыдно перед приличными людьми.

Мира поставила на стойку глиняную кружку.

Она была старше Газара на несколько лет. Тёмные волосы собирала на затылке, а через левую бровь проходил тонкий шрам. Они оба пережили Богфор, но почти никогда не говорили об этом прямо.

— У тебя бывают приличные люди? — спросил Газар.

Мира посмотрела на зал.

— Бывают. Иногда заходят спросить дорогу.

— И сразу уходят?

— Умные — да.

Газар сел у края стойки.

Мира поставила перед ним кружку воды.

— Не смотри так. В рясе я тебе эль не налью.

— Почему?

— Потому что прошлый послушник после двух кружек начал объяснять посетителям, как правильно молчать.

— И чем закончилось?

— Его вынесли.

— Посетители?

— Нет. Я.

Газар взял кружку.

— Тогда вода меня устраивает.

— Что ищешь?

— Рагна.

Мира сразу перестала улыбаться.

— Поздно.

— Ушёл?

— На рассвете. Сказал, что больше в горы не полезет, и лучше месяц будет ночевать в канаве, чем ещё раз увидит то место.

— Он сказал, где оно?

— Не мне.

— А кому?

— Половине зала. Только каждому по-разному.

Газар вздохнул.

— Насколько он был пьян?

— Когда пришёл — не очень. Когда начал рассказывать — уже достаточно.

— Что рассказывал сначала?

Мира вытерла стол тряпкой, и некоторое время молчала, словно решая, стоит ли вообще продолжать.

— Говорил, поднялся к северным скалам. Неглубоко в горы. Хотел обойти старый обвал. Потом заметил, что вокруг стало пусто. Ни птиц, ни звериных следов. Даже насекомых не слышно.

Газар поставил кружку.

— А оплавленный камень?

Мира подняла на него взгляд.

— Уже слышал?

— Талвин.

— Конечно. Старик знает всё раньше меня, хотя из кузницы почти не выходит.

— Что именно видел Рагн?

— Сказал, нашёл на скале чёрную гладкую полосу, будто камень когда-то расплавили. Трогать не стал. Потом за осыпью что-то сдвинулось, и Рагн побежал.

— За ним гнались?

— Нет.

— Он видел, что оставило этот след?

— Нет. След уже остыл. Но Рагн охотник, а не полный дурак. По крайней мере, трезвый.

Газар задумался.

— И место, где нет животных, было рядом?

— По его словам — да.

Мира опёрлась ладонями о стойку.

— Теперь скажи мне другое. Почему тебя это так интересует?

— Потому что меня для этого и посылают по городу.

— Не ври мне церковными словами.

Газар посмотрел на неё.

Мира выдержала взгляд.

— Когда речь идёт о превращениях, ты достаёшь бумагу. Сейчас ты ничего не записываешь.

Он машинально посмотрел на сумку.