Апокалипсис. Поиск жены

Их пропустили внутрь периметра. Ощущение безопасности тут же испарилось. Как только мотоциклы заглушили двигатели, Андрей понял, что находится внутри мышеловки. Со всех сторон их окружали вооруженные люди. Не рейдеры с обрезами, а дисциплинированные наемники. Оружие одинаковое (в основном АК сотой серии), экипировка подогнана, взгляды пустые и профессиональные. Эти ребята убивали так же буднично, как чистили зубы.

Старший Орлов оказался невысоким, плотным мужчиной с абсолютно лысой головой, покрытой сложными татуировками, изображающими карту звездного неба. Противогаз он снял, повесив его на грудь. Вместо лица у него была неподвижная маска из пересаженной кожи неизвестного происхождения — слишком гладкая, лишенная пор, с глазами светло-серого цвета, в которых не отражалось ничего. — Говоришь, на Воронеж? — спросил Орлов, разглядывая Андрея, как биолог разглядывает редкого жука. — Там сейчас пепел с дождем идет. Местные научились делать стекло прямо в лужах. Зачем тебе туда, сталкер? — Женщину ищу, — коротко бросил Андрей. Ложь про склады Росрезерва здесь могла стоить жизни; эти люди знали каждый камень на юге. Правда иногда обезоруживала лучше пистолета. — Женщина — это самый дорогой вид багажа, — усмехнулся Орлов. Его кожа на лице слегка натянулась, имитируя эмоцию, но глаза остались мертвыми. — Особенно если она ушла добровольно. Присоединяйтесь. Правила простые: едете в середине колонны. Ночью дежурите по графику. Еду покупаете у моего повара. Вода своя. Если начнется замес — умираете последними, чтобы мои мальчики успели перезарядиться. По рукам?

Андрей протянул ладонь. Рукопожатие Орлова было сухим и твердым, как деревяшка.

Вечером караван встал на стоянку в остове заброшенного элеватора. Место было выбрано грамотно: высокие бетонные стены давали защиту от ветра, а единственный подъезд легко простреливался. Пока наемники Орлова выставляли растяжки с сигнальными ракетами по периметру, пассажиры и охрана рангом пониже разводили костры прямо на бетонном полу. Огонь разводили скупо, используя прессованные брикеты из сушеных водорослей — они горели ровным синим пламенем почти без дыма.

Атмосфера в лагере была напряженной. Люди сбивались в группы по принципу принадлежности к машине. Возле огромного колеса «Урала» сидели суровые мужики в ватниках. Рядом с платформой-танком расположилась группа южан в ярких банданах, играющих в кости.

Андрей отошел подальше от основного скопления людей, ближе к завалу из железобетонных перекрытий. Ему нужно было подумать. Карта из коллектора вела строго на юго-запад, огибая крупный лесной массив. Но обход добавлял два дня пути, а припасы таяли быстрее, чем снег в радиактивной печи. Кроме того, интуиция подсказывала ему, что Марина, всегда презиравшая легкие пути, пошла бы напрямик.

Он сел на перевернутый ящик, достал из внутреннего кармана жилета замшевый мешочек. Внутри тяжело стукнули бабки. Те самые, выигранные еще в Рязани-Сити, отполированные временем и чужими страхами.

— Играешь? — раздалось из темноты.

К костру подошел один из наемников Орлова. Молодой парень, лет двадцати пяти, с обожженным наполовину лицом. Левая сторона выглядела нормально, правая представляла собой сплошной глянцевый рубец без ресниц и бровей. Глаз на этой стороне был затянут молочной пленкой. — Бывает, — кивнул Андрей. — Садись, стрелок. Только учти, я играю на желания. Деньги здесь ни к чему, ими разве что задницу подтереть удобно перед смертью.

Парень оскалился половиной рта. Смех вышел жутким. — Меня зовут Шрам. А деньги мне нужны, чтобы купить новые кишки. Старые сгнили от плохой воды. Так что играть буду на интерес. Или на информацию.

Шрам вытащил свои кости. Пластиковые, белые, залитые прозрачной смолой. Внутри каждой смолы была запаяна настоящая человеческая фаланга пальца. Маленькие косточки казались янтарными инкрустациями. — Семейная реликвия, — пояснил Шрам, заметив взгляд Андрея. — Дедушка собирал. Хороший был хирург. До войны.

Правила предложил Андрей. Простая «Больше-Меньше» на двух кубиках. Три раунда. Тот, кто набирает больше очков суммарно, задает вопрос или дает задание. Отказаться от выполнения нельзя — вылетишь из каравана посреди ночи пешком.

Первый раунд остался за Андреем. Выпало одиннадцать против семи. — Вопрос, — сказал Андрей, тряся кости в ладони. Теплые. — Что ждет нас впереди по южной трассе? Почему все боятся Засечного леса, кроме вас?

Шрам пожал плечами. Сустав на шее щелкнул неестественно громко. — Лес дерьмо. Мы его не боимся, потому что платим пошлину. Чистильщикам. Десять литров спирта и одного пассажира. Каждую среду. Они пропускают колонну, берут своего человека для ритуалов и уходят. Завтра среда. Так что готовься спать плохо, сталкер. Твой сосед может стать ужином для деревьев.

Информационный куш сорван, но радости это не принесло. Платить людьми за проход… Это объясняло идеальный порядок в колонне Орлова. Они были не героями, а самыми прагматичными стервятниками региона.

Второй раунд. Шрам выбросил двенадцать. Две фаланги уставились на Андрея своими пластиковыми гранями. Максимум. В животе похолодело. Теперь бросать ему.

— На желание, — напомнил Шрам.

Андрей выдохнул. Выбросил восемь. Мелочь. Проигрыш.

Шрам задумчиво посмотрел на свои костяные пальцы внутри кубиков. Затем перевел взгляд на Андрея. — Я мог бы приказать тебе сплясать голышом на капоте, — начал он. Голос был обманчиво мягким. — Но это скучно. Я люблю полезные вещи. Снимай часы.

Андрей замер. Справа на запястье у него висели старые механические «Командирские». Отец подарил их ему на восемнадцатилетие, за год до падения мира. Механизм был антимагнитным, корпус — из тяжелого титана. Часы пережили падение с пятого этажа, купание в болоте и взрыв гранаты неподалеку. Они тикали мерно, успокаивающе, связывая Андрея с миром, где время имело значение. — Это память, — тихо сказал Андрей. — Именно поэтому я их и хочу, — ухмыльнулся Шрам. — Хочу носить чужое прошлое на руке, пока мое собственное утекает сквозь гнилые кишки. Снимай. Или иди доказывай лесу, что ты невкусный. Без машины.

Пальцы Андрея непослушно расстегнули потрепанный ремешок. Металл часов холодил кожу. Он положил их на ладонь Шрама. Парень довольно хмыкнул, надел их на свое здоровое запястье и полюбовался, как секундная стрелка отсчитывает чужие секунды. — Красота, — прошептал он. — Чувствуешь пульс времени? Он теперь мой. Ладно, утешительный приз. Третий раунд.

Третий раунд превратился в пытку. Андрей чувствовал себя ограбленным не столько материально, сколько духовно. Словно Шрам забрал кусок его неуязвимости. Он взял кости. Вспомнил трюк Свища с клеем. Но клей остался в рюкзаке. Оставалось полагаться только на чистую механику броска.

Он бросил. Кости покатились по неровному бетону. Одна остановилась быстро — четверка. Вторая крутилась долго, ударяясь о камешки. Пять. Девять очков.

Шрам нахмурился. Его очередь. Он взял свои костяные кубики. Посмотрел на них долгим, тяжелым взглядом. — Папа говорил, что кости чувствуют кровь, — сказал он вдруг. — Если игрок боится проиграть, они ложатся самым худшим образом. Не бойся, сталкер. Бойся надеяться.

Он бросил мягко, почти катнул. Семерка. Сумма — семь плюс вторая кость… Шрам замер. Его белая кость медленно качнулась и легла единицей. Восемь. Восемь против девяти.

Победа.

Андрей шумно выдохнул воздух, который задерживал в легких. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты везучий псих, — констатировал Шрам, убирая кости. — Но часы мои. А информация стоит дороже. Раз уж третий раунд мой…

Он наклонился вперед, упираясь руками в колени. Синее пламя костра отбрасывало глубокие тени на его изуродованное лицо. — Хочешь знать правду о Воронеже? — зашептал Шрам. — Ее там нет. Ни твоей Марины, ни города. Есть только Котлован. Три года назад тектонический разлом прошел ровно по центру области. Город провалился. Там теперь озеро кипящей грязи глубиной в полкилометра. Птица падает в этот пар и сваривается заживо. Никто не живет в самом Воронеже. Живут под ним. В старых шахтах метро и пусковых установках РВСН. Входов много, но выходов нет. Система лабиринтов тянется на сотни километров. Кто спускается вниз за хабаром, либо возвращается седым и безумным, либо не возвращается вовсе. Там внизу бродят тени тех, кто строил ракеты. И они очень не любят гостей. Твоя женщина, если она умна, обошла бы это место за версту. Если глупа — ее уже переваривает подземная слизь.

Шрам поднялся. Сделал несколько шагов прочь, затем обернулся. — Кстати, сталкеры часто оставляют метки. Знаки для своих. Чтобы другие знали, куда не ходить. Или наоборот — куда идти вслед. Твоя баба любила оставлять следы? — Она рисовала угольком воробьев, — машинально ответил Андрей. — Маленьких таких, неуклюжих. На стенах. Говорила, что воробьи выживут даже после конца света, потому что им нечего терять.

Шрам постоял секунду, глядя на огонь. Потом молча кивнул и растворился во тьме среди храпящих наемников.

Андрей сидел неподвижно. Чужой механизм на чужой руке продолжал отмерять секунды его жизни. Потеря часов ощущалась физической болью, ампутацией. Но слова Шрама… Котлован. Кипящая грязь. Шахты. Это всё усложняло. Если Марина спустилась туда, шансов найти ее живой практически нет. Но рисунок воробья… Это зацепка. Единственный маяк в темноте.