Апокалипсис. Поиск жены

Сергей Патрушев

Апокалипсис. Поиск жены

Глава 1. Последний чек-поинт

Гермодверь закрылась за спиной с глухим, утробным лязгом. Звук отрезал от Андрея не просто кусок ржавого бетона и фильтрованного воздуха — он отсек иллюзию безопасности. Там, внутри, под сорока метрами московской земли, остались работающие генераторы, бесконечные ряды стеллажей с законсервированной гречкой, хлорированная вода в цистернах и люди, которые спали по расписанию. Там осталась жизнь, похожая на старую черно-белую фотографию: статичная, плоская, лишенная запаха гнили.

Снаружи пахло иначе.

Андрей сделал первый вдох полной грудью, тут же пожалев об этом. Легкие обожгло смесью озона после недавнего кислотного дождя, сладковатой вони разложения из ближайшего оврага и едва уловимого, фантомного аромата горелой резины, который въелся в этот мир еще тридцать лет назад. Небо над МКАДом висело низкое, цвета мокрого асфальта. Солнце давно перестало быть желтым диском; теперь это было лишь бледное, размытое пятно, источник тусклого серого света, вокруг которого медленно вращались пепельные облака.

Он стоял на крыше вентиляционной шахты, бывшей когда-то частью элитного жилого комплекса. Теперь комплекс напоминал гигантский гниющий зуб — скелет из арматуры, торчащий из бурой грязи, которая поглотила нижние этажи. Внизу, у подножия холма, змеилось Третье транспортное кольцо. Вернее, то, что от него осталось. Реки спекшегося металла, застывшие навсегда в час пик. Андрей видел проржавевший остов автобуса, забитый костями тех, кто пытался вырваться из города в первые дни Падения. Двери были распахнуты, а кости лежали так плотно, словно люди пытались утрамбовать друг друга, спасаясь от того, что пришло с восточным ветром.

Дождя не было, но воздух казался тяжелым и влажным. Капли оседали на прорезиненном плаще, стекая мутными дорожками. Андрей поправил ремень автомата. Старый АК-74М весил привычно и успокаивающе. Это был его единственный настоящий друг в этом мире. Не Марина, мысли о которой сейчас пульсировали тупой болью где-то под ребрами, не бункерные товарищи, готовые продать почку за фильтр для воды, а холодный вороненый металл.

Марина. Мысль о ней была как открытая рана, которую приходилось постоянно бередить, чтобы не забыть, ради чего он вообще дышит. Она исчезла год назад. Просто ушла в ночную смену на периметр «Юго-Западной» и растворилась. Бункерная сеть тогда уже трещала по швам, связь рвалась, паника пожирала остатки дисциплины. Но неделю назад старый кабельщик Егор, ковыряясь в обломках ретранслятора, поймал обрывок шифрованной передачи. Южный вектор. Колонна беженцев. И женский голос, певший ту самую дурацкую песенку про кузнечика, которую Марина всегда напевала, когда резала лук. Голос мог померещиться, сигнал — исказиться до неузнаваемости. Но Андрей знал свою жену. Если есть хоть один процент вероятности, что она едет на юг, к Каспийским пустошам, где, по слухам, снова начали зеленеть степи, он должен проверить.

У него была карта. Настоящая, бумажная, довоенная топографическая карта Московской области, заламинированная в пластик. На ней красным маркером был отмечен путь. Сначала — на юго-восток. Обход Балашихи через лесопарк, который местные называли Костяным садом. Затем — бетонка. А дальше первая серьезная остановка. Первый крупный анклав новой формации. Место, которое выжившие пафосно именовали «Рязань-Сити».

Спуск занял двадцать минут. Ноги скользили по мокрому металлу лестницы. Андрей двигался экономно, выверяя каждый шаг. Энергия в новом мире стала валютой более твердой, чем патроны. Уставший человек — мертвый человек. Он спустился на уровень земли, вернее, на слой слежавшейся золы и мусора высотой в полтора метра. Пришлось прыгать. Грязь чавкнула, принимая тяжелые армейские берцы.

Тропа шла вдоль эстакады. Идти по открытому пространству было самоубийством. Андрей держался тени разрушенных торговых центров. Витрины зияли черными провалами, внутри все было выжжено дочиста, покрыто слоем жирной копоти. Иногда из темноты на него смотрели глаза. Не человеческие. Слишком много отраженного света, вертикальные зрачки. Местные кошки-мутанты, размером с хорошую собаку, провожали его голодными взглядами, но нападать не решались. Автомат на груди говорил им достаточно.

К полудню он вышел к развязке возле бывшего поста ДПС. Здесь пейзаж менялся. Среди хаоса намеренной анархии появился порядок. Уродливый, жестокий, но порядок. Дорога была перегорожена тремя старыми бензовозами, сваренными между собой арматурой. Над баррикадой возвышалась смотровая вышка из корабельных контейнеров. На ней сидел часовой с пулеметом ПКМ.

«Рязань-Сити» не строили. Его нагородили. Город-спрут, выросший на пересечении остатков Рязанского шоссе и старой окружной дороги. Десятки автобусов ПАЗ, поставленных друг на друга, ангары из гофрированного железа, перевернутые фуры, образующие лабиринт. Жизнь здесь кипела, если можно назвать жизнью суету стервятников. Воздух дрожал от сизого дыма сотен самодельных печурок, работающих на всем, что способно гореть — от старых покрышек до прессованных брикетов из человеческих волос. Стоял неумолчный гул: рев моторов без глушителей, ругань, удары молота по железу, визг пилы.

Внутри ворот царила вонь. Смесь нечистот, жареного мяса сомнительного происхождения и дешевого самогона. Люди бродили толпами. Кто-то был одет в лохмотья химзащиты, кто-то щеголял в обрезанных кожаных куртках, увешанных собачьими клыками и гильзами. Лица у всех были серые, одутловатые, изъеденные язвами лучевой болезни или грибковыми инфекциями. Дети здесь взрослели за месяц, а стариков не было вовсе — порог выживаемости заканчивался на тридцати пяти годах.

Андрей шел сквозь рынок. Торговцы кричали прямо в уши: — Фильтры! Угольные фильтры, три рожка! — Вода! Литр за два магазина! — Девочки чистые, проверенные доком, налетай!

Его толкнули плечом. Высокий мужик с лицом, состоящим из одних хрящей, смерил Андрея взглядом, задержавшись на рюкзаке. Андрей даже не повернул головы, лишь положил ладонь на цевье автомата. Мужик хмыкнул и растворился в толпе. Правило номер один анклава: выглядишь опасным — проживешь дольше.

Целью Андрея была заправка. Ему нужен был транспорт. Пешком до Каспия он будет идти полгода, если раньше не пустит корни в какой-нибудь радиоактивной луже. Нужен был байк или хотя бы квадроцикл с баком, полным топлива. Своего у него не было. Значит, нужно было купить информацию. А информация здесь продавалась только одним способом — через доверие местных хищников. Хозяином местной топливной мафии считался некто Свищ. Говорили, у него половина лица сожжена напалмом еще в двадцатых, и поэтому он никогда не снимает бандану.

Свища Андрей нашел в самом центре этого термитника, в кабаке, носившем гордое название «Метан». Заведение располагалось в подвале очистных сооружений. Запах дерьма там смешивался с запахом кислой капусты и крови. За грубыми столами из дверей микроавтобусов сидели рейдеры. Те самые парни, которые контролировали трассу. Они пили мутную жидкость из алюминиевых кружек, громко смеялись и резались в карты.

Андрей подошел к стойке — длинной доске, положенной на бочки. Бармен, одноглазый парень со шрамом через весь череп, протирал стакан грязной тряпкой. — Мне нужен Свищ, — сказал Андрей, кладя на стойку две потемневшие латунные гильзы двенадцатого калибра. Стандартная плата за право говорить. Бармен посмотрел на гильзы, потом Андрею в глаза. Кивнул в дальний угол.

Свищ играл в нарды сам с собой. Рядом с ним стояли двое шкафов-телохранителей, чьи шеи были шире их голов. Андрей сел на ящик напротив, не спрашивая разрешения. Это было дерзостью. Рейдеры такого не любили. — У тебя пять секунд, чтобы объяснить, почему мои ребята не должны выпустить тебе кишки прямо на скатерть, — просипел Свищ. Голос у него действительно был сломан, выходящий через обожженное горло звук походил на скрежет пенопласта. — Потому что я знаю, где стоит нетронутый склад Росрезерва под Шатурой, — спокойно ответил Андрей. — Полторы тысячи квадратных метров. Консервы, медикаменты, одежда. Замки срезаны чисто. Охраны нет. Я пришел оттуда вчера.

Это была ложь. Наглая, продуманная ложь. Склад существовал, но подходы к нему стерегли боевые дроны старого МО, и любой, кто приближался ближе чем на километр, превращался в пепел. Но Свищу об этом знать было необязательно. Главное — предложить наживку, которая заставит акулу открыть рот.

Свищ перестал двигать кости. Его единственный целый глаз впился в лицо Андрея. — Докажи. — Доказательство придет вместе с первой партией товара, — улыбнулся краем рта Андрей. — Мне нужна наводка. Дальше Москвы. Что происходит на юге? Где начинаются обжитые земли? — Земли везде обжитые, брат, вопрос только кем, — усмехнулся Свищ, обнажая металлические зубы. — Юг закрыт. Степь горит вторую неделю. Горючая смесь из нефтепровода. Орда Огненных Цепей держит переправу через Оку. Пропустят только за голову местного царька или за тонну чистого бензина. У тебя есть тонна бензина? — У меня есть ноги и язык, — парировал Андрей. — Мне нужно место, где меняют информацию на топливо. Честный обмен.

Свищ долго смотрел на него, затем перевел взгляд на своих людей. Телохранители напряглись. Разговор заходил в тупик, а тупики в «Рязани-Сити» обычно заканчиваются заточкой под ребра. — Здесь честность измеряется весом свинца, чужак, — наконец произнес Свищ. — Ты кажешься мне слишком чистым для этих дорог. Твоя куртка не пахнет отчаянием. Такие либо приносят большие деньги, либо приходят за чужими жизнями.

Пора было менять тактику. Логика и блеф могли довести до могилы. Андрей вздохнул, расстегнул верхнюю пуговицу плаща и расслабленно откинулся на спину контейнера. — Послушай, командир, — голос его стал тише, почти дружеским. — Я сегодня утром чуть не наступил на капкан-растяжку, замаскированный под детский ботинок. Потом меня пыталась изнасиловать собственная тень от радиационного свечения — показалось, что сзади кто-то идет. Я жрал холодную тушенку последние три дня, и мой желудок уже начал переваривать сам себя. Я прошел через Костяной сад, наступив ровно на те ветки, которые не хрустят. Я устал, я грязный, и мне чертовски хочется выпить. Давай не будем меряться длиной предохранительных скоб.

За соседним столом заржал один из рейдеров. Громко, раскатисто, хлопнув себя по колену. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Свищ моргнул. Металлические зубы скрипнули в подобии улыбки. — Нахальный, — констатировал он. — Люблю нахальных. Выживальщики нынче пошли пугливые, сразу в землю прячутся. Ладно. Раз ты такой разговорчивый, сыграем. Проверим твою удачу. Моя игра. Мои правила.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек. Внутри оказались не игральные кубики, а настоящие бабки — суставные кости крупного рогатого скота, отполированные до блеска. На каждой были вырезаны символы: солнце, череп, спираль и перекрещенные кости.

— Играем в «Старуху», — сказал Свищ. — Три броска. Ставишь свой нож. Против моего фильтра тонкой очистки. Хорошая вещь, промышленный, такие на АЭС ставили. Тебе ведь дышать еще далеко ехать?

Нож Андрея был особенным. Самодельный, тяжелый, из клапана дизельного двигателя. Идеально сбалансированный. Расставаться с ним не хотелось, но фильтр стоил дороже трех автоматов. Без нормального фильтра легкие в южных болотах сгниют за месяц.

— Согласен, — кивнул Андрей.

Правила он знал. Нужно выбросить комбинацию выше, чем у соперника. Звучит просто. Проблема в том, что кости были заряжены. Профессиональные каталы использовали ртуть или смещенный центр тяжести. Андрей заметил, как Свищ перед броском незаметно трет пальцы о край засаленной банданы. Жир. Или клей. Чтобы контролировать вращение.

Первый бросок сделал Свищ. Кости покатились по столу, издав сухой стук. Выпало солнце и спираль. Неплохо, но не максимум. Пришла очередь Андрея. Он взял кости в руку. Они были теплыми и странно живыми. Он не собирался выигрывать честно — против физики не попрешь. Он собирался сделать так, чтобы Свищ подумал, что контролирует ситуацию, пока та не выйдет из-под контроля.

Андрей бросил. Одна кость встала на ребро, вторая показала череп. Череп бил солнце. Очко уходило Свищу. — Не повезло, — осклабился вожак. — Видишь, чужак, удача любит подготовленных. Тех, кто смазывает шестеренки.

Второй бросок. Свищ кинул уверенно. Выпали две спирали. Высшая комбинация в этой игре, если не считать редчайшего «Всевидящего». Почти победа.

Андрей взял кости. Поддел ногтем одну из них. Пока Свищ отвлекся на крик торговца снаружи, Андрей быстро провел большим пальцем по грани «спираль». На пальце остался след — липкий, прозрачный. Силиконовый герметик. Кто-то из прошлых соперников Свища оставил ему подарок. Андрей растер герметик по грани «череп» своей кости, сделав ее тяжелее с одной стороны. Мелочь, которая меняет физику падения.

— Кидай давай, время — патроны, — торопил Свищ.

Андрей бросил. Мягко, кистевым движением, придав минимальную ротацию. Кости ударились о столешницу. Первая замерла гранью «череп». Вторая закрутилась волчком. Медленно, бесконечно медленно она качнулась и упала. «Череп».

На столе лежало два черепа. Комбинация старше двух спиралей.

В «Метане» стало тихо. Так тихо, что было слышно, как капает конденсат с труб под потолком. Две капли упали в лужу мочи на полу. Кап. Кап.

Лицо Свища пошло пятнами ожогов. Белые рубцы побагровели. Его рука медленно поползла к голенищу сапога, где прятался свинокол. Телохранители сделали шаг вперед, загораживая свет от керосинки.

— Интересная физика, — процедил Свищ. — Очень интересная. Кость сама решила лечь нужной стороной?

Андрей не стал оправдываться. Он смотрел вожаку прямо в глаза, слегка улыбаясь. Улыбка должна быть спокойной, почти скучающей. Никаких признаков страха. Страх провоцирует агрессию, уверенность заставляет задуматься.

— Старуха слепа, Свищ, — сказал Андрей, небрежно придвигая к себе выигранный фильтр. — Она иногда промахивается палкой. Оставь гнев для тех, кто пытается украсть твой бензин. Я просто забрал свое.

Один из телохранителей схватился за рукоять монтировки. Второй положил руку на плечо Андрея. Это был конец. Сейчас его выведут за ворота, прострелят колени и оставят кормить слепых собак.

И вот здесь вступала третья фаза плана. Самая рискованная. Отвлечение через абсурд.

Андрей резко выдохнул, закатил глаза и картинно схватился за сердце. — Ох… — прохрипел он, заваливаясь набок. — Командир… печень… старая контузия…

Он рухнул со скамьи на грязный пол, задрав ноги. Рейдеры опешили от такой театральности. Телохранитель убрал руку, опасаясь заразы. — Эй, доходяга, вставай! — рявкнул Свищ.

Андрей открыл один глаз. — Прости, — прошептал он трагическим шепотом. — Меня с детства укачивает, когда ставки превышают стоимость моей почки. Как увидел твои спирали, так давление и скакнуло. Доктор в бункере предупреждал: никаких азартных игр, говорит, Андрюша, сосуды слабые. А я не послушал. Вот, смотрите, руки уже синие.

Он вытянул вперед ладони. В свете лампы они действительно казались синюшными из-за густой грязи в трещинках кожи.

Сначала раздался одиночный смешок. Потом заржал тот самый громила, что смеялся минуту назад. Он хохотал, тряся огромным животом, сгибаясь пополам. Следом захихикал одноглазый бармен. Через секунду ржали уже все столы в заведении. Даже охранники Свища неуверенно переминались с ноги на ногу, пытаясь сдержать ухмылки. Вся ситуация — проигрыш главаря подозрительному чужаку, готовый поножовщина и внезапный приступ падучей с жалобами на давление — выглядела настолько нелепо, что мозг бандитов отказывался воспринимать это как угрозу. Это превратилось в цирк.

Свищ смотрел на смеющуюся кодлу, потом на валяющегося на полу Андрея, потом на свои выигранные бабки. Желваки на его скулах ходили ходуном. Еще секунда, и он бы плюнул на авторитет и прирезал шута. Но смех толпы удерживал его. Нельзя терять лицо перед своими, наказывая человека, который рассмешил весь притон.

Вожак медленно вынул руку из-за голенища. Достал самокрутку. Прикурил от фитиля лампы. Глубоко затянулся, выпустил облако едкого дыма. — Встал, — сипло приказал он. — Встал и пошел отсюда, шутник. Фильтр твой. Жри его.

Андрей поднялся, отряхивая плащ. Движения его были медленными, подчеркнуто слабыми, поддерживая легенду о больном сосудах. — Спасибо, командир, — серьезно сказал он. — Ты продлил мою жизнь минимум на двести километров. Если буду в районе Шатуры и найду тот склад — первая канистра спирта твоя. Поставишь памятник своему великодушию.

Он развернулся к выходу. Спина была самым уязвимым местом. Каждый шаг отдавался звоном в ушах. Он ждал удара в позвоночник, звука взведенного курка. Но ударов не было. Только спины расступающихся рейдеров, которые продолжали посмеиваться ему вслед.

Когда тяжелая дверь «Метана» отрезала его от шума и вони кабака, Андрей позволил себе глубоко вдохнуть ночной воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. Адреналиновый отходняк накрыл тяжелой, дрожащей волной. Он прислонился к холодной броне бензовоза, сжимая в кармане драгоценный фильтр.

Выигрыш ножа дал ему уважение. Проигрыш ножа дал бы ему смерть. Актерская игра дала ему нечто большее.

Из темноты переулка показалась фигура. Это был тот самый громила, который смеялся громче всех. Тот, что сидел за ближайшим к двери столом. Он подошел, оглядываясь по сторонам. В руках он крутил дешевую пластиковую зажигалку. — Эй, чистый, — позвал он. Голос у него был неожиданно высоким для такой туши. — Погоди.

Андрей напрягся, но виду не подал. Руку держал недалеко от автомата. — Чего тебе? Сигареты кончились? — Приборка барахлит, — громила протянул ему зажигалку. — Свищ психанул, когда ты кости швырять начал. Думал, ты магниты подсунул. Приказал ребятам пробить дорогу на случай, если ты начнешь стрелять. Ребята нервные. Стволы чистили. Патроны рассыпали. Короче, никто ничего не слышал, кроме твоего храпа на полу.

Он помолчал, щелкая колесиком зажигалки. Искры вылетали в темноту. — Ты спросил про юг, — продолжил громила. — Свищ наврал тебе. Нет там никакого пожара. Есть хуже. Сухой туман. Едешь по трассе — видимость десять метров. Выходишь из машины — вязнешь в пыли по пояс. Земля трескается, как стекло. И тишина. Такая, что кровь из ушей течет. Ни птиц, ни зверей. Только башни из костей стоят. Мародеры ставят. Примета такая: поставил башню — значит, место чистое, аномалий нет.

Он наклонился ближе, запахло чесноком и машинным маслом. — Мой кореш ходил туда месяц назад. Привез странную штуку. Похожа на компас, только стрелка крутится бешено и светится синим. Говорил, ведет к воде. Живой воде. Той, что раны затягивает. Его через неделю собаки съели, а приборчик я прибрал. Могу сменять. На воду. Двадцать литров чистой. Или на инфу. Я знаю обходную тропу мимо Орды. Старая узкоколейка. Заброшены туннели. Ржавчина там такая, что свод сыпется, зато патрулей нет. Проводником пойду. За половину груза, что вынесешь. Имя мое — Батон.

Андрей смотрел на этого огромного, нелепого и смертельно опасного человека. Батон не просил аванса. Он предлагал сделку. В мире, где слово стоило меньше плевка, это было почти родственной клятвой.

— Почему помогаешь? — спросил Андрей. — Из-за шутки? — Из-за шутки живут только идиоты, — фыркнул Батон. — Я помогаю, потому что Свищ зажрался. Скоро начнет своих резать, чтоб хабар не делить. А ты… ты неправильный. Ты улыбаешься, когда страшно. Такие либо первыми дохнут, либо уходят дальше всех. Мне надоело дохнуть на одном месте. Хочу увидеть море. Говорят, оно там соленое. Никогда не ел ничего соленого, кроме слез.

Андрей задумался. Туннели звучали как ловушка. Но альтернатива — ехать по открытой степи под прицелом Огненных Цепей — звучала как гарантированное погребение.

— Двадцать литров воды у меня есть, — сказал Андрей. — В бункере плесенью пошла, пить нельзя, технику мыть — самое то. Плюс отдаю вон тот спальник. Синтетика, греет даже мокрым. Батон осмотрел спальник, взвесил его в огромных лапищах. Кивнул. — По рукам. Выходим через час. Луна пойдет на убыль, стража на вышках будет спать. Проверь колеса своего самоката, чистый. До Ока-реки нам придется бежать очень быстро.

Батон бесшумно растворился в тенях рынка.

Андрей остался один. Он вытащил карту. Посветил на нее диодом фонарика. Нашел ниточку железной дороги, уходящую на юго-запад. Тонкая линия среди коричневых пятен зараженных зон. Последний известный маршрут. Последняя надежда.

Он отстегнул флягу, свинтил крышку и глотнул теплой, отдающей пластиком воды. Марина. Если она прошла этим путем, если ее следы ведут сквозь сухие туннели, он пройдет за ней.

Андрей поднял голову. Серое небо начало сочиться редким, мелким дождем. Капли падали на лицо, смывая грязь и пот последних часов. Он чувствовал вкус соли на губах. То ли дождь был соленым от испарений мертвого моря, то ли это сказывалось напряжение. Он стер влагу перчаткой, забросил рюкзак на плечи и пошел искать свой транспорт. Время игры в кости закончилось. Начиналось время долгого пути домой.

Глава 2. Бар "У Последнего Пессимиста"

Тула встретила их запахом горелого сахара.

Этот аромат был настолько густым, приторным и неуместным среди серой пыли и остовов бронетехники, что первые полчаса Андрей физически не мог сглотнуть слюну. Он стоял на гребне холма, где когда-то заканчивалась объездная дорога, и смотрел на город-призрак. Тула сгорела красиво, если можно применить это слово к массовой гибели людей. Огонь прошел по ней избирательно, словно пьяный художник с огнеметом. Спальные районы превратились в черные зубья, торчащие из земли, а вот исторический центр… Центр оплавился. Кирпичные стены кремля покрылись стекловидной глазурью вишневого цвета, купола храмов просели внутрь, как проколотые мячи, а асфальт превратился в волнистое черное стекло, отражающее тусклое небо.

Но самым страшным был самоварный завод. Вернее, то место, где он находился. Огромные чаны с патокой и сахарным сиропом для кондитерской фабрики лопнули от жара тридцать лет назад. Сироп выплеснулся на улицы, смешался с дождями и бетонной крошкой, застыв причудливыми, искрящимися на свету сталагмитами. Сейчас ветер гонял по этим стеклянным джунглям мелкую угольную пыль, и она скрипела на зубах Андрея вкусом дешевой карамели.

— Сладкая смерть, — хмыкнул Батон, сплевывая вязкую слюну за борт квадроцикла. — Говорят, те, кто оказался здесь в день удара, умерли счастливыми. Задохнулись в парах жженного сахара быстрее, чем поняли, что кожа плавится. Я бы предпочел пулю.

Андрей ничего не ответил. Он поправил респиратор. Фильтр Свища работал исправно, отсекая сладкую вонь, но глаза слезились. Они пробирались через город уже третий час, ведя свои машины — старый, гремящий костями эндуро Андрея и переделанный под три оси грузовой трайк Батона — буквально по трупам улиц. Приходилось постоянно петлять, объезжая провалы, заполненные густой, черной жижей неизвестного происхождения. Иногда эта жижа пузырилась, выпуская наружу пузырь метана, пахнущий тухлыми яйцами и детским питанием.

Они искали воду. Любой анклав строится вокруг воды или энергии. В Туле не было ни того, ни другого в чистом виде. Зато здесь была геотермальная активность — земля местами дышала жаром, подогреваемая остатками каких-то подземных коммуникаций. И именно этот жар позволил выжить одному странному месту.

Батон остановил свой трайк у перекрестка, заваленного скелетами детских колясок. Он указал стволом обреза вниз, в темноту подвального окна жилого дома сталинской постройки. — Пришли, — сказал великан. — Только учти, чистый, там народ нервный. Стволы на входе сдавать обязательно. У них правило такое. Оставишь при себе нож длиннее ладони — будешь танцевать со своей селезенкой на полу.

Вход в бар выглядел как пасть сказочного чудовища. Массивная стальная плита, явно снятая с банковского хранилища, лежала под углом, прислоненная к пролому в стене. Изнутри тянуло теплом, запахами жареного лука, табака и кислым духом перебродившего зерна. А еще оттуда доносился звук. Скрипичный плач. Кто-то играл Рахманинова на расстроенном инструменте, отчаянно фальшивя на высоких нотах.

Андрей снял автомат, вытащил рожок, передернул затвор, выбрасывая патрон из ствола, и положил оружие на общую полку у входа. Рядом лег тяжелый пистолет Токарева и нож. Батон оставил только обрез двустволки, демонстративно повесив его дулом вниз на пояс так, чтобы снять было невозможно без ампутации пальцев. — Порядок, — кивнул Батон охраннику — одноглазому парню с лицом, похожим на плохо прожаренный блин. — Это со мной. Не бузит, платит наличными.