ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Мужчина помнил, как в их комнатах скрытно пробегали тараканы всех мастей в ночи и тени, а затем, привыкнув к людям, стали и днём появляться с дюжей наглостью. Это злило, обескураживало, приводило в отчаянную ярость — и он давил их тем, что попадалось под руку, а сейчас видел взрослого таракана, такого же потерянного, как и они все, голодного… Радующегося крошке с их стола. Лежащий на полу и сам был бы не прочь поесть отварной гречи, многие проблемы бы ушли, но её ели те, кто держали их в доме — закрывали, открывали, собирали с улиц. Христофор, перекатившись на плечо, придвинулся ближе к трапезничающему таракану — так, чтоб не коснуться щекой досок, которым давно требовалось шлифование наждачной бумагой, убравшей бы коварные занозы, что проступали и через истончившийся воняющий ковер.

Усики, как антенны, ловящие неведомые сигналы, двигались взад и вперёд своим поочерёдным ходом, таракан уже вгрызся так, что голова погрузилась в гречинку.

Дверь открылась, до слуха донёсся скрип и громкие голоса. Христофор захотел убрать собрата по голоду. Длинные усики, превосходящие тушку своего хозяина, замерли, встав торчком, таракан вынул головку и посмотрел на Христофора. Солнечный луч упал на насекомое, снова сделав прозрачным, золотым.

Зрачки расширились; он услышал голос, чем-то похожий на тот, которого не замечает погружённый в слова человек, читая что-либо: «Его нужно спасти… Безмятежное существо…»

Христофор достал салфетку из кармашка на груди и потянулся, чтобы аккуратно взять таракана. Тот вмиг вознамерился убежать, но Христофор уже его коснулся. Он осторожно поднял салфетку, перевернул и увидел, что нежное тельце таракана наполовину расплющилось. Какая-то жижа вышла из заднего прохода. Насекомое корчилось в неслышимой его уху мучительной агонии.

Страдание, а не спасение я принёс…

Добрый порыв, а… Он решил, что будет вернее избавить от мучений существо, и сжал указательным и большим пальцем через салфетку. В лицо брызнули внутренности: сопливая бежевая жижа. Христофор не ощутил злости, переживания, не выругался. Лёг на спину и опустил руку на пол, сжав в кулак салфетку. Стал смотреть в облупившийся потолок и на провод с проплавленным цоколем, вместившим в себя ультрасовременную энергосберегающую спиралевидную лампу. Мужчина не видел. Не слышал топота ног. Лиц, голосов. Всё стало неважно.

Какое оправдание у меня будет в том мире… Человечество достигло совершенства в способности дистанцироваться и теперь убивает всё что угодно, ничего не испытывая, наделяя высшим смыслом, фиксируясь на фатуме и возводя примитивные пережитки во главу всех своих начинаний. Сосредотачиваться на вкусе, а не на том, что ты убиваешь корову, которая способна выносить и родить новую жизнь, вскармливать, заботиться и любить… Человечество удобно надело блестящую шкуру, которая тяжела и непрактична, игнорируя то, что неисчислимое множество животных — матерей и отцов, их детёнышей — прошли через мучительную операцию живьём, чтобы с них стянули мех. Человек убивает всё, что ему угодно. Погребает идею любого изобретения, превращая в продукт и очередное устройство для добычи призрачного статуса шаткой власти. Призрачно — всё…

Христофору стало жутко.

Любая красота, любое знание, что окружает, прикоснись мы к нему со всей нежностью, на которую только способны — покалечим. Калечим всё. Жизни, себя, мечты… Мы не те, кто может в чём-то быть уверенным; мы не те, кто может спасти… И спастись…

Он выдохнул горячую дымку изо рта и огляделся, передёрнув промёрзшими плечами.

II

По заснеженной улице потянулась шумная толпа людей, одетых не пойми во что — мужчины в шортах и шлёпках на босу ногу и невероятных тулупах, натянутых один на другой, словно капуста; кто-то в больничных халатах с неприкрытыми полужопиями, а кто-то и с балетной пачкой на лысой голове. Толпа улюлюкала и плясала; кто-то пел, шагая и периодически выдавая танцевальные па, а кто-то, уйдя в себя, крутил руками, смотрел под ноги, шептал, истерически дёргая каждой мышцей лица. Христофор вспомнил, что в психиатрических лечебницах содержались только опасные для себя и общества или те буйные, на которых заявили. И однажды некие врачи выдвинули теорию, будто понятие сумасшествия слишком расплывчато. Исторически так сложилось, что были талантливые деятели науки, творческие личности, страдавшие от неврозов и психозов, проявлявшихся самыми безумными выходками. И у такого типа людей с особенностями мозговой функции, незаслуженно принятыми за расстройство, на самом-то деле просто иное восприятие реальности. Которое и будет ключом к гениальности. Оттого и были учинены такие парады. Психического здоровья… Он улыбнулся и опустил голову задремав.

III

…Перед Христофором появилась тень, заслонившая солнце. Перед этим было хрумкание снега — шаги удалившихся было, прошедших мимо, но внезапно вернувшихся ног, — и вновь тишина. Он поднял голову — о чудо! — Валерия. Перед ним была она. Валерия. Он не верил.

— Боже… — улыбнулся ей посиневшими и потрескавшимися губами. — Что ты тут делаешь?

— Что они с тобой сделали, мой мужчина… — она застыла в ужасе, непроизвольно вскинув ко рту не желавшие поддаваться возрасту руки.

— Лера, это опасно, везде фискалы… — он затравленно посмотрел по сторонам.

— Грек в тюрьме.

— Как? Он же купил всех…

— А попался, как и легендарный гангстер ушедших эпох. Он не платил налогов. Понабрал бизнесов, дурак, и не проследил.

— С ума сойти!

— Ты свободен!

Христофор не понял, что она сейчас сказала и недоумённо застыл. Мельком пронеслась мысль, что стал похож на дурачка Митьку, такого доброго и необъяснимо сильного. Подарившего чёрного кудрявого барашка с белой звёздочкой на головке той девочке в станице…

Она обошла его инвалидное кресло и, взявшись за ручки, покатила, хрустя по снегу. Странное зрелище: изящно одетая роскошная женщина и грязный, запущенный калека в многослойной ветоши, пережившей не одного владельца.

— Что ты делаешь? — он, взволнованно не веря происходящему, стал оборачиваться, придерживая сломанный карабин на поясе, страховавшем от падения.

— Пойдём, поедим хорошо, — она поцеловала его в щёку, ничуть не брезгуя, и нежно принялась оттирать помаду.

— Да подожди, как так… Я… Как всё… Как свободен?.. — он не верил, но глубоко внутри уже начал осознавать это и, сам того не ожидая, почувствовал, как по впавшим от голода щекам побежали слёзы.

Валерия, остановившись, обняла за шею, уткнувшись подбородком в его плечо.

— Всё теперь будет хорошо… Боже, ты весь ледяной… Твои ноги… Ты босиком… — с ужасом заметила она.

— Носки в карманах, да они и не греют совсем.

Она, резко обойдя коляску, настойчиво принялась растирать его босую пятку. И поняв, что безрезультатно — вбила в поисковик смартфона обувной и спортивный магазины. Вскоре, с трудом закатив в торговый центр и не раздумывая, не чураясь вони от него, переодела его в термобельё и тёплые новые вещи, не забыв укомплектовать несколькими парами обуви; после чего покатила в ресторан на новом и широком кресле с высокой спинкой. Заказала шашлык и коньяк, как Христофор любил, и вина для себя. Глоток обжёг его обветренные губы и горло так, будто он пил впервые. Впрочем, и опьянел мгновенно. Перед ними поставили шикарные яства: салаты, лаваши и шампуры с изумительно благоухающим и аппетитным мясом, соусы, гарниры. Безликий юноша-официант стянул столовыми приборами пару кусочков шашлыка Христофору на тарелку и, налив вина, удалился. Валерия, улыбнувшись, подняла бокал. Он, не раздумывая, вторил ей.

— За твоё рождение заново, Христофор!

— О, достаточно мне кружить в сетях Сансары! — он не понял, откуда мог знать такие слова, но вроде сказал к месту. — Довольно! За свободу!

— Договорились…

Они чокнулись. И он, отпив слегка, водрузил бокал на стол и замешкался, позабыв, в какую руку брать нож, а в какую вилку.

— Раньше ты всегда ел руками!

— Я хочу в полной мере испытать цивилизованность…

Он взял приборы и принялся резать мясо на косточке. Это была нежнейшая баранина. Зажмурился от удовольствия. Открыв глаза, увидел одноглазого старца, сидевшего за столом вдали и сверлившего единственным оком, как и в первую встречу в раздолбанном вагончике с контингентом из калек.

— А я рад, что вы здесь! — поднимая бокал, улыбаясь вымазанными в шашлыке губами, жуя, прокричал, приветствуя давнего знакомого.

— С кем ты говоришь, Христофор?

— Вот о чём вещал старец: о насыщении… Он… — Христофор вспомнил, что того не было рядом, когда пришла Валерия. Начал вспоминать всех опустившихся или выброшенных из системы людей, с которым делил дом, сродный с кошарой. — А что же будет со всеми этими людьми, если Грека…

Всё вокруг пошатнулось — стол, яства, здание, — изрядно зашумев. В ушах раздался раскат низкочастотного гула, Христофор зажмурился от пробирающей боли.

— Тебе разве не хорошо здесь? Не думай о них!

— Что это было? Землетрясение?

— Тебе здесь хорошо? — протянула к нему руки Валерия, с надеждой глядя в глаза.

— Подожди… — он случайно посмотрел на свои ладони и понял, что на них нет линий. — Что с моими руками? Ты…

На миг вместо Валерии появилась чёрная образина с тьмой в пустых глазницах, изливавшихся чёрными слезами, а вместо ужина — объедки, по которым ползали черви, — и вновь всё стало в порядке, как и было.

— Что за бред! — он откинул вилку и схватился за голову, оглядел ресторан. Вокруг были пустые столы и стулья.

— Христофор, ты же так голоден, — ласково заговорила Валерия.

— Старик. Одноглазый старик. Где он… Он был со мной… Здесь… — мужчина почувствовал, что его сердце замедляет биение, а по грудной клетке расползается холод. Христофор начал вспоминать: последнее, что он сделал, так это заснул на морозе, думая о побеге. Волна ужаса прокатилась, вызвав озноб.

— Я умираю! Ты ненастоящая! Это всё проекция, увлекающая меня всё глубже. Так червей и тьму я заслужил? — он нервно засмеялся. — Проснуться! Проснуться! Не о таком побеге я думал! Просыпайся!

Иссушенная почва пустыни была под колёсами его кресла, вокруг тлели поросшие толстой корой, криво тянущиеся вверх ветви кустов. Было нечем дышать: едкий воздух нёс пепел, застилавший всё вокруг. Перед ним стояло существо, состоявшее из клубов чёрного дыма. В его глазницах было пламя. В дряблом нечеловеческом существе угадывался отчим.

— Ещё не поздно… — сказал Христофор сам себе и посмотрел снизу вверх на образину. — Я в тебя не верю. Глупость какая… — на него смотрели ничего не выражающие раскалённые уголья глаз. — Ты не он… Не Артур… А… Убийца сливается со слепком грехов того, у кого отнял жизнь, да? Я… Виноват… Ни дня, ни ночи не прошло, чтобы я не слышал, как ты звал меня в агонии… Впервые не по имени. Ты звал меня сыном. Прости меня… Ты не отец. И я не сын. Но я убийца… Я сожалею… Я…

Христофор скорчился от боли в грудной клетке. Приступы сотрясали, накатывая один за другим. Существо, состоящее из клубов дыма, протянув подобие мерцавшей туманом руки, коснулось виска человека, и чернота, словно наполняя чернилами капиллярную сеть, залила лицо. Несчастный захрипел; по ощущениям, нечто от ног и сконцентрировавшееся в грудине, начало болезненно тянуться вверх, подкатывая к горлу. Снизу вверх, словно выжимая наскоро душу из тела, как содержимое из тюбика пасты. Но вдруг обдало светом, существо распалось, и вслед за растаявшей дымной рукой начала отступать чернь от лица. За призрачным существом находился статный человек с грубыми чертами, сжимая обеими руками двуручный узкий меч-катану с красной рукоятью, перевитой золотой нитью. С клинка капала чёрная жижа, вспыхивая огнём, как только касалась пустынной земли.

— Я заглянул слишком далеко назад, — разнёсся бас мужчины; он говорил, ни к кому не обращаясь. — Ты не в своём начале! Найди себя… Тризну себя! — его по-кошачьи заострённые карминные зрачки блеснули.

Новый удар боли сотряс Христофора, и он открыл глаза, судорожно вдыхая. Над ним склонялось несколько голов медиков, позади которых возвышалась зелёно-жёлтая газелька реанимационной группы. Он лежал на земле. Рубашка на груди была расстёгнута, куртка снята. В вене у засученного рукава был установлен катетер, кто-то держал пластиковую бутыль — ёмкость с лекарством. Христофор тяжело и часто дышал. Онемение языка постепенно проходило, но на вопросы он всё равно не смог ответить ничего путного. В мозгу лишь обрывисто пронеслось:

Ребят, вы и не представляете, какую белиберду я только что видел…

IV

Всё же часть коматозных видений оказалась правдой — в руку, так сказать, сновидение. Нет, не то, что Грека усадили за неуплату налогов, но Христофора отпускали, причём не смилостивившийся вдруг Грек и его люди. Приехали огромные сыновья Старика, которые ему сообщили, что отец обязал дать свободу Христофору, и оставалось только гадать, как обрёкший его на более чем пятилетнее рабство человек согласился с этими людьми. Ведь Грек-то никого никогда не боялся. Тем не менее сыновья сказали, что отец считает, будто в Христофоре, возможно, течёт кровь монаха-отступника Вильгельма, их далёкого прародителя, и теперь-то самому ему, дескать, представится держать ответ за своё выживание. Мужчина поблагодарил их и впервые за долгое время протянул руку. Они, переглянувшись поочерёдно жёстко пожали её и, развернувшись, ушли. Гигантские силуэты ещё очень долго были перед глазами Христофора. Кисть помнила тепло и тяжесть их рук — каждая ладонь с две величиной. Он размышлял, не заметив наступления сумерек, не сразу сообразив, что теперь его вечером не заберут ночевать. Как правило, раньше времени забирали, если наклёвывался дождь или сильный снегопад.

Христофор потёр грудную клетку, изрядно болевшую после дефибриллятора, перед ним, конечно, влили кардиотоники и сделали массаж сердца; и стоит отдать за это должное врачам, которых привыкли чуть что во всём обвинять.

Мне не побрезговали сделать искусственное дыхание. Хотя, возможно, применяли какую-то навороченную помпу для этого. Область вокруг рта уж сильно зудит от боли. Благо, ритм сердца удалось восстановить, но он был уж слишком нестабилен, а сознание моё далеко, а может, и умирало, раз такое привиделось, и они пошли на риск, применяя дефибриллятор. С этим никогда нет уверенности, как оно будет.

Правда, как только реанимационная бригада спасла ему жизнь и убедилась, что Христофор в сознании, — его оставили, отправившись спасать жизни, видимо, более социализированных граждан. Его попросту не позволили бы отправить в медицинское учреждение без каких-либо опознавательных документов — благо, работники видели в колясочнике не грязь, а нуждавшегося в спасении. И кто был тот неравнодушный, что завидев меня в отключке, вызвал их, оставалось тайной. Христофор испытывал неимоверную благодарность к врачам. Молчаливым ангелам… с едким юмором.

V

Мимо собора Христофор ехал на безжизненной, ставшей его продолжением, колеснице из пластика, алюминия, брезентовой ткани и резины. Сам мягкий, пластичный, тягучий и совершенно скованный, привязанный к своему инвалидному креслу, как улитка к раковине. Он остановился напротив старого величественного собора и заинтересованно всмотрелся. Летели стаи воронов. Через дорогу, не желая взлетать, обеспокоенно поворачивая голову, видимо, из-за сомнений, голубь запрыгнул на бордюр с полысевшего газона, где среди снега виднелся чернозём, и вновь, выворачивая головку подобно подслеповатому старичку, сиганул на мокрый асфальт и помчал, ловко переставляя вишнёво-малиновые лапки. Так и не преодолев путь пешком, был вынужден взлететь из-за выскочившего из тумана автомобиля — на потеху ворону, который, наблюдая, даже отложил найденный грецкий орех в маленькой подгнившей скорлупке, схожей с тестикулами прошедшего гормональную терапию спортсмена. И все же орех есть орех. Христофор всегда дивился обаянию воронов и тому, с какой цепкостью они наблюдательны, как молниеносно реагируют. Басня про ворона и лисицу виделась, стоило лишь посмотреть немного за птицами, как нечто совершенно оторванное от реального положения дел в природном мире и относящееся к проявлениям, характерным только людям. От размышлений, навеянных наблюдениями за птицами, его оторвал внезапный крик. За ограду собора вышли представители нового Ханьского Казачества, хватавшие за руку вырывавшегося хорошо одетого юношу. Христофор всмотрелся в лица. Он понял, в чём дело. Парень привлёк внимание своим вопросом. О да, друг, подумал Христофор, интересуешься, почему здоровые люди в лохмотьях стоят перед богатейшим храмом и выпрашивают копейку-другую, и как это храму выгодно. И теперь не понимаешь, почему к тебе сразу же вышли ряженые казаки с перекошенными злобой лицами. Христофор видел такую реакцию прежде, и всегда знал, что она вызвана искренними и бесхитростными прямыми вопросами. Люди, занимающие определённые посты, поддерживают внешние правила, абсолютно игнорируя настоящее положение дел. Теневая, необсуждаемая сторона любой должности. Они негласно одобряют то, что телега катится, если подмазать, поэтому в зависимости от занимаемой стороны, становятся либо теми, кто подмазывает, либо теми, кого… Что, братки желторотые, вас категорически не устраивают такие вопросы?.. О, да тут всего один вопрос, но какой! Он вызвал бы ответ, который вам известен, но вы прячете его сами от себя. Христофор, не был удивлён тем, что этого юношу… Что его просто схватили за руку и пригрозили. Сами не понимая, почему. Видимо, и Христофор бы поклялся, это так и было, их так сильно разозлило желание юноши узнать то, что они очень глубоко прятали, игнорировали, считай — отрезали от себя… Христофор даже услышал, что — в стране Эллос не то время, чтоб вести себя, поганя людям настроение в трудной жизненной ситуации. Он горько улыбнулся. Так они ещё и добавили — чтоб парнишка шёл работать! Работать! А, как вам? Да, согласился Христофор, служба в учреждении — самое то, чтоб обезличиться. Вместо направления сил на раскрытие своего потенциала, своих талантов: перебросить, подобно неподготовленным юнцам на фронт, в самое пекло войны. На потчевание начальника, выявление его маразматических интересов и терпеть, терпеть тупость, разгульные корпоративные пьянки, и молчаливо пособничать, ни с кем не сговариваясь, такому положению дел, не прилагая ни на йоту сил, чтоб обличить тараканов, просочившихся как болезнь, как страхи, в гигантов. Да, думал Христофор, вспоминая слова, так запавшие в сердце, пока он пребывал в вынужденном заключении в той деревне, страна терпил, бесправных терпил, которые вместо того, чтоб своими силами, заручившись поддержкой земели или земелей, покончить с набегами куниц, расхищающих живность в сараях, уничтожить медведок, изгладывающих корни, приводя к гибели растения, идут, затягивая пояса, советоваться, как увеличить приплод скота и урожая. Посчитав притязания вредителей на дело их жизни законными. И как старик, крючковатыми, непомерно сильными пальцами мастерит самокрутку, продолжал формировать мысль, с которой было тяжко не согласиться. И ладно, если б хищники оказывали помощь и защиту, дарили земли, приносили фазанчиков для хозяйства и сами бы помогали сбывать урожай в иностранные пределы. Но нет, своим горбом пробивайся, а пробившись — будь готов, что более половины оттяпают. Христофор вытолкнул воздух из лёгких, взвившийся паром, едва покинув уста, и окоченевшими пальцами придал ускорение колёсам, буксующим на обледенелой дорожке. Он старался сжимать ладони в кулак, вращать кистями, отмечая, что руки стали от холода почти бескровными, кожа обтянула костяшки пальцев.

Но — он был свободен. И это грело душу. Он теперь стал свободен! И хотел жить.

VI

Первую ночь Христофор провёл на улице. Найдя укромное место за опорным Л-образным столбом электропередачи, прямо за гаражами, неподалёку от шестиэтажных общежитий, он лёг поодаль от канализационного люка, облюбованного бродячими псами, которых распугал своим приближением на тарахтевшей коляске. Проехав прямо между «ножек» столба. Как бы давно они ни появились — у людей быстро сформировалось суеверие, что, дескать, такие столбы — «чертовы врата», не иначе, и чрез них матёрые колдуны проникают в другие миры, а обычный люд — как сахарная вата, на которую при проходе под столбом налипает всякая инфернальная дрянь. Правда или нет это было — но древние всегда строили и устанавливали только округлые конструкции, а вот такие прямые, с острыми углами, скапливали в себе негативную энергию. Но животных, не привыкших предаваться безотчетным страхам, холод и сновавшие службы отлова, ведшие непременно к групповой эвтаназии, сподвигли довериться человеческому бродяге. И в скором времени вся стая вновь кучно собралась около нежданного гостя, прильнув к нему поначалу с опасением, но никаких других источников тепла не было — и, чего греха таить, стало не так зябко.

Христофору повезло, иначе он заснул навсегда, если бы не тёплое место, что нашёл, и прильнувшие уличные животные с букетом болезней, таких как лишаи, засохшие клещи на шкуре, блохи и другие паразиты, гноящиеся глаза, а также неочевидные недуги внутренних органов.

Наутро мужчину разбудил истошный кошачий писк и перебранка ломающихся голосов, наверняка принадлежавших молодым людям. Тяжело потягиваясь и жмурясь, бродяга не без труда взобрался на своё транспортное средство, пристегнулся разболтанным и ненадёжным карабином, прилаженным к инвалидному креслу, что чудом осталось без внимания воришек.

Да и кому оно, грязнущее, было нужно?

Христофор динамично крутил колёса, следуя к источнику душераздирающего шума, толком не проснувшись, но будучи уверенным в необходимости разузнать, что там происходит. Направлял его внутренний необъяснимый порыв. Глазам предстала картина невиданной жестокости. Верещащего рыжего котёнка подростки-переростки швыряли друг другу за что попало, прямо у подъезда, а им, перебегая от одного к другому, стремилась воспрепятствовать юная высокая девушка со взлохмаченной под вязаной шапочкой причёской-каре. Пыталась что-то сказать, но раздавалось только еле слышимое мычание. Боль и растерянность ярко отражались на бледном лице. Девушка пыталась достать до котёнка, поднятого на вытянутой руке парнем, которого была намерена отлупить по лицу, но он, скинув с неё шапку, оттолкнул наземь, пнув в девичью грудь — прямо в область сердца. Покачнувшись, защитница котёнка застыла, раскрыв рот и пуча глаза, неспособная вдохнуть, и несколько мгновений спустя забила кулачком по грудной клетке, ссутулившись, пока не стала способна дышать вновь. По комплекции парней и не верилось, что это школьники: только прыщавые детские лица свидетельствовали о юном возрасте. Они раскраснелись, хоть и были в лёгкой одежде. Один, с угрями по всему лицу, достал нож-бабочку и предложил другу:

— Кончай котёнка!

Девушка, неслышно заплакав, поднялась, но ей махнули, пригрозив оружием. Христофор вмешался, окрикнув их басом спросонья:

— А ну, черти, оставили котёнка в покое!

— Это что за клоун нарисовался! Тебя, вспороть, дядя?

«Дядя» немедленно раскрутил колеса и протаранил угреватого парня. Юноша упал, выронив нож. Христофор сделал манёвр с разворотом и сбил второго. Тот выпустил не прекращавшего верещать в его руках котёнка, но не свалился а, скорчив рожу, начал бить кулаком по лицу дерзкого инвалида, который, получив пару ударов, схватил пацана за куртку, притянул к себе и взмахом лба расквасил тому нос. Подросток свалился. Но в ногу Христофора вошёл поднятый первым юношей нож с асфальта. Лезвие вонзилось на всю глубину в медиальную широкую мышцу бедра. Мужчина зарычал. И хуком вырубил пацана, которого схватил «компаньон», оттаскивая и крича оскорбления, ковыляя впопыхах. Христофор посмотрел, с досадой сжимая зубы, на рану, из которой кровь стремительно растекалась по ноге.

— Вот зараза!

Девушка заползла под скамейку, протягивая пальцы, и наконец достала перепуганного котёнка, поцеловала и прижала к груди. Вернулась, глядя на Христофора, и, поморщившись, посмотрела на торчавшую из ноги рукоятку ножа, догадываясь о смертельной опасности раны. Не теряя ни секунды, положила ему за пазуху тёплый комочек шерсти с бьющимся автоматной очередью сердечком. И после череды попыток смогла затащить коляску с её всадником — внезапно возникшим чумазым героем — по ступеням подъезда, что не были приспособлены для таких, казалось бы, бытовых ситуаций, как подъём и спуск инвалидных кресел.