Отец Эйден

Эйден не нашёлся, что ответить на такой тон. Он просто кивнул и последовал за лордом в дом.

Внутри поместье оказалось таким же, как снаружи: уютным, обжитым, без кричащей роскоши. На стенах висели не вычурные гобелены, а простые, но красивые пейзажи ‒ местные виды, написанные, судя по любительской манере, кем-то из членов семьи. В углу гостиной стоял старый клавесин, на котором лежали раскрытые ноты. На каминной полке ‒ портреты в рамках: лорд с покойной женой, дети в разном возрасте, семейный портрет, сделанный, видимо, несколько лет назад. Эйден скользнул по этим деталям взглядом и почувствовал странный укол где-то под рёбрами. Он не сразу понял, что это. Зависть? Нет. Скорее, ощущение чужеродности. Он смотрел на картины, на ноты, на букет сирени в простой вазе, и чувствовал себя так, словно попал в чужой мир. Мир, где люди живут по-другому. Где они любят друг друга без условий. Где они собираются вместе не для того, чтобы унижать, а для того, чтобы радоваться.

В гостиной все уже собрались. Леди Кэтрин, старшая сестра Айлин, высокая, светловолосая, с мягкими чертами лица и усталыми, но счастливыми глазами, сидела в кресле у камина, держа на руках завёрнутого в белое одеяльце младенца. Рядом стоял Михаэль, её муж. Молодой человек с открытым, приятным лицом и военной выправкой, наследник соседского лорда. Он держал жену за плечо и смотрел на сына с тем особым, чуть растерянным обожанием, которое бывает у молодых отцов.

Айлин стояла у окна в простом тёмно-бордовом платье, с волосами, небрежно заплетёнными в свободную косу, и с нежностью смотрела на сестру. Увидев её такой: домашней, с лёгкой искренней улыбкой, Эйден на мгновение замешкался. Она выглядела… иначе. Мягче. Свободнее. Живее.

Она заметила его взгляд и коротко, почти незаметно кивнула.

В углу на диване, сидела мисс Маргарет с родителями. Её мать Розалин, худая женщина с поджатыми губами, что-то тихо выговаривала мужу. Тот, явно уже успевший приложиться к бутылке, отмахивался. Сама Маргарет выглядела бледной и напряжённой.

— Отец Эйден! — Кэтрин поднялась ему навстречу с младенцем на руках. — Спасибо, что приехали. Это наш Николас. Николас, это отец Эйден. Он сегодня сделает тебя полноправным членом Церкви.

Эйден посмотрел на младенца. Тот спал, причмокивая губами. Маленькое, сморщенное личико, покрытое лёгким пушком. Совершенно беззащитное. Совершенно не подозревающее о том, в какой мир оно пришло.

— Хороший мальчик, — сказал Эйден и сам удивился тому, как тепло прозвучал его голос.

Церемония прошла в маленькой домашней часовне ‒ уютной комнате с витражным окном, изображающим Святую Маргариту. Эйден проводил обряд медленно, тщательно, стараясь не думать о том, что на него смотрят. Вода в купели была тёплой. Об этом позаботилась Айлин, которая сама принесла кувшин с подогретой водой, когда заметила, что приготовленная остыла. Младенец, вопреки опасениям, не закричал, когда вода коснулась его пухлого тельца. Он только сморщился и чихнул, вызвав улыбки у всех присутствующих.

— Да благословит тебя Господь, Николас, — произнёс Эйден, осеняя младенца крестом. — Да будет твоя жизнь долгой и счастливой.

После церемонии лорд Эдрик пригласил его за стол. Именно так, как обещал в письме: без формальностей.

— Вы останетесь, отец Эйден, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Никаких «мне нужно в приют». Гертруда справится без вас один вечер. Сегодня Вы ‒ почётный гость нашей семьи.

"Гость нашей семьи". Эти слова резанули Эйдена острее, чем любое оскорбление. Он стоял в дверях столовой, глядя на накрытый стол, на расставленные приборы, на домашнюю еду ‒ не вычурные блюда, а простой, сытный ужин: запечённое мясо, овощи, свежий хлеб, и не мог заставить себя сделать шаг. Его место было не здесь. Его место было в приюте, в маленькой тёмной комнатушке, в холодной церкви, где угодно, только не за этим столом, среди этих людей.

— Спасибо, — выдавил он наконец и сел на свободный стул, стараясь занимать как можно меньше места.

Ужин проходил в той особой, непринуждённой атмосфере, которую могут создать только близкие люди. Лорд Эдрик шутил с зятем, обсуждая военные новости. Кэтрин, смеясь, рассказывала о том, как маленький Николас не давал ей спать всю прошлую ночь, и как муж пытался помочь, но в итоге уснул раньше младенца. Айлин молча ела, но время от времени вставляла короткие, остроумные замечания. Младший брат лорда Эдрика, отец Маргарет, уже изрядно выпивший, попытался отпустить колкость в адрес священника:

— А что, святой отец, Вы, наверное, нечасто бываете в такой компании? Всё больше с сиротами да с нищими?

Эйден заметил, как лорд бросил на него быстрый взгляд, словно проверяя, не задел ли его выпад родственника. И в этом взгляде Эйден не увидел ни насмешки, ни превосходства. Только заботу.

Лорд Эдрик немедленно осадил брата коротко, но жёстко:

— Грегор, ты сегодня перебрал. Либо ешь молча, либо иди проспись.

— А ты бы не перебрал, если бы твоя дочь связалась с нищебродом? — он возмущённо вскинул глаза на брата и стукнул кулаком по столу. — Сын какого-то ювелира, без титула, без влияния!

Маргарет при этих словах покраснела и сжалась, будто ожидая удара.

— Единственное, что меня волнует в будущем зяте – хороший ли он человек и как относится к моей дочери, — Эдрик нежно взял Айлин за руку. — Я доверяю своим детям и их выбору.

Грегор фыркнул и замолчал, уткнувшись в тарелку. Розалин перевела разговор на младенца и молодую мать, и напряжение за столом рассеялось.

К концу ужина Эйден поймал себя на том, что почти расслабился. Его плечи всё ещё были напряжены, а пальцы под столом до боли сжимали чётки, но он слушал разговоры, и что-то внутри него начало медленно оттаивать.

Когда пришло время уходить, лорд Эдрик проводил его до дверей.

— Спасибо, отец Эйден, — сказал он. — За церемонию, за всё, что Вы делаете для приюта. И за то, что были сегодня с нами.

Эйден хотел ответить что-то формальное, но слова застряли в горле. Он просто кивнул и вышел в ночь.

Экипаж довёз его до приюта. Он вошёл в свою каморку, запер дверь, сел на пол у стены. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, издал звук. Не плач. Не стон. Глубокий, гортанный, звериный вой, который вырвался из самой глубины его существа и заполнил комнату. Он выл, зажимая рот рукой, раскачиваясь вперёд-назад, чувствуя, как горячие, злые слёзы текут по щекам.

«У них есть это, — думал он. — У них есть семья. У них есть тепло. Они смотрят друг на друга так, словно каждый из них ‒ ценность. Даже их ссоры и недопонимания пропитаны этими невозможными тёплыми семейными узами. Они зовут меня за стол и говорят: «Вы сегодня гость нашей семьи». Они не понимают. Они не понимают, что я никогда… у меня никогда…»

Он не мог закончить мысль. Воспоминания нахлынули разом: холодная келья в монастыре, голод, отец Исайя, его руки, его голос. Деревенский друг, Робби, который сначала улыбался ему, а потом бил камнями. Вдова, которая заперла дверь и требовала отплатить за её заботу. Десятки, сотни людей, которые смотрели на него с презрением, насмешкой или похотью, но никогда ‒ с любовью.

«Я не такой, как они, — вертелись его горькие, как полынь мысли. — Я не могу сидеть за их столом. Я не могу быть частью чьей-то семьи. Я сломан. Я грязный. Я ‒ то, что от меня осталось после всего, что со мной сделали. Я никогда не смогу… никогда…»

Он не помнил, сколько времени просидел на полу. Когда вой стих, он остался лежать, свернувшись калачиком, обессиленный, опустошённый, но странно спокойный. Впервые за долгое время он позволил себе почувствовать. И это чувство, при всей его боли, было почти освобождением.

Глава 7.

Медленно наступало серое утро. В каморке было холодно. Эйден всё ещё лежал на полу и чувствовал, как каменные плиты вытягивают из него остатки тепла. По комнате гулял сквозняк, и пламя одинокой свечи дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Он попытался сесть. Тело не слушалось: мышцы затекли, спина ныла от долгого лежания на камне. Он всё-таки сел, прислонившись спиной к стене, и обхватил колени руками.

— Жалкое зрелище, — прошептал он в темноту.

Голос прозвучал хрипло, почти незнакомо. Он посмотрел на свои руки, на длинные, тонкие пальцы, которые ещё недавно держали младенца над купелью. Руки, которые умели лечить, умели утешать, умели благословлять. Сейчас они дрожали.

«Ты сорвался, — сказал он себе. — Ты позволил себе сорваться. Ты выл, как раненый пёс, на полу своей собственной комнаты. Ты жалок. Ты слаб. Ты ‒ ничто».

Он закрыл глаза и увидел их лица. Лорд Эдрик, который смотрел на него с заботой. Кэтрин, которая улыбалась ему, передавая младенца. Айлин в домашнем платье, такая спокойная и настоящая. Они все отнеслись к нему как к равному. Как к гостю. Как к члену семьи.

«А ты не смог этого вынести, — продолжил он безжалостно. — Ты не смог вынести простого человеческого тепла. Потому что ты не знаешь, что с ним делать. Потому что ты не заслуживаешь его. Ты ‒ грязный, сломанный, испорченный. Ты ‒ то, что от тебя осталось после всех, кто пользовался тобой и выбрасывал. Ты не имеешь права сидеть за их столом».

Он сжал кулаки и с силой ударил себя по бедру. Боль была острой, отрезвляющей. Потом ещё раз. И ещё.

«Ты дал обет смирения, — напомнил он себе. — Но ты не смиренен. Ты горд. Ты возгордился тем, что они приняли тебя. Ты возгордился их вниманием. Ты ‒ жалкий лицемер».

Он медленно поднялся на ноги, держась за стену. Подошёл к распятию, висевшему в углу. Опустился на колени.

— Господи, — прошептал он, и голос его звучал глухо, — прости мне мою слабость. Прости мне мою гордыню. Я не должен был… я не должен был позволять себе чувствовать. Я слуга Твой, и ничего больше. Я не заслуживаю…

Он осёкся. Слова молитвы, которые обычно приносили успокоение, сегодня казались пустыми. Он смотрел на распятие и не чувствовал ничего, кроме холода.

«Ты даже молиться не можешь как следует, — подумал он. — Ты ни на что не годен».

Он оставался на коленях, пока солнце своими лучами не рассеяло полумрак его каморки. Не молился, просто стоял, опустив голову, и ждал, когда придёт утро.

Айлин заметила перемену в Эйдене на следующий же день. Он всегда был напряжённым и отстранённым, но теперь вдобавок избегал встречаться с ней глазами. Отвечал односложно. Когда она спросила, всё ли в порядке, он ответил «да» таким тоном, что стало ясно: не в порядке. Но она не стала давить. Она знала: он не примет расспросов, только закроется ещё сильнее.

Её раны почти зажили. Рука перестала болеть, повязку она уже не носила. Остался только шрам на лопатке, который со временем должен был побледнеть. Она снова могла работать обеими руками. В приют она приходила по-прежнему два-три раза в неделю, иногда чаще. И каждый раз заставала там одну и ту же картину: Эйден молча работал на кухне или на участке, не поднимая глаз. Мисс Хоторн, если она была там, вилась вокруг него с удвоенной энергией.

Эмилия действительно активизировалась. Теперь она приходила в приют почти каждый день. Приносила пирожные, конфеты, какие-то безделушки для детей. Она стала более настойчивой в своём внимании к Эйдену: поправляла ему воротник, стряхивала невидимые пылинки с плеча, брала его под руку под предлогом того, что «подвернула каблук». Эйден терпел всё это с каменным лицом, но Айлин замечала, как он каждый раз чуть отстранялся, как сжимались его челюсти.

— Отец Эйден, Вы сегодня так бледны! — щебетала Эмилия. — Вы, наверное, опять не спали всю ночь? Ах, ну почему Вы так не бережёте себя? Я Вам принесла укрепляющий отвар. Мой личный рецепт. Вы непременно должны его выпить. Вот, я уже налила. Попробуйте. Вам обязательно станет лучше.

— Благодарю, мисс Хоторн, — отвечал Эйден, принимая кружку, но не делая ни глотка.

— Ну же! Я специально для Вас готовила. Вам что, не нравится?

— Я выпью позже.

— Вы всегда так говорите. А потом я нахожу кружку нетронутой. Это невежливо, знаете ли.

Айлин, сидевшая в углу с книгой, наблюдала. Однажды, когда Эмилия в очередной раз попыталась поправить Эйдену волосы, он отшатнулся, как от пощёчины, и его пальцы, сжимавшие чётки, задрожали.

«Он не просто не любит прикосновений, — поняла она. — Он их боится до дрожи. Что с ним такое делали, что он шарахается от рук?»

Она не спрашивала. Но она запоминала.

В четверг, когда солнце уже клонилось к закату, у ворот приюта остановился чёрный, лакированный экипаж с гербом Блэквудов на дверце. Из него вышел лорд Кристофер собственной персоной.

Он, как всегда, был безупречен: тёмно-серый камзол, серебряное шитьё, шейный платок из чёрного шёлка, волосы уложены в небрежную причёску. Он двигался с ленивой грацией хищника, который знает, что он ‒ хищник, и наслаждается этим. Эйден, увидев его, напрягся.

— Добрый вечер, отец Эйден! — произнёс Блэквуд, входя во двор. — Я как раз проезжал мимо и решил заглянуть. У меня к Вам дело.

Эйден старался держаться прямо, но плечи его были ссутулены, а глаза смотрели куда-то в область левого плеча гостя.

— Чем могу служить, лорд Блэквуд?

— О, Вы очень даже можете. — Кристофер улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда заставляла Эйдена чувствовать себя неуютно. — Через три дня я устраиваю небольшой бал в своём поместье. Я был бы счастлив видеть Вас среди гостей. Ваше присутствие, знаете ли, добавляет любому собранию… духовности. — Он чуть растянул последнее слово, и в его голосе прозвучала едва заметная насмешка.

Эйден почувствовал, как внутри всё сжалось. Приём у Блэквуда. Это означало одно: он будет там в качестве мишени. Как всегда. Но отказаться он не мог ‒ Блэквуд был одним из главных благотворителей прихода, и обидеть его означало бы потерять финансирование.

— Я почту за честь, — выдавил он.

— Прекрасно! — Блэквуд просиял. — Тогда жду Вас через три дня. Форма одежды ‒ парадная. Вы же умеете быть парадным, отец Эйден? Хотя бы иногда?

Он рассмеялся собственной шутке и, не дожидаясь ответа, направился обратно к экипажу. Уже садясь, он обернулся и добавил:

— Да, и передайте леди Айлин, что я восхищён её недавним подвигом. Закрыть ребёнка собой ‒ это так… в её духе. Жду её на приёме с нетерпением.

Экипаж укатил. Эйден остался стоять на крыльце, чувствуя, как внутри закипает привычная смесь страха и ненависти. «Ты будешь там, — сказал он себе. — Ты будешь стоять у стены, пока они будут смеяться над тобой. Ты будешь терпеть. Ты всегда терпишь. А потом вернёшься сюда и снова будешь выть на полу, как жалкий пёс».

Эмилия, слышавшая разговор из окна, выпорхнула во двор с сияющим лицом.

— Вы слышали, отец Эйден? Лорд Блэквуд пригласил Вас на бал! Настоящий приём в его поместье! Это такая честь! Я должна немедленно заняться платьем. У меня есть чудесный бледно-лиловый шёлк! Он так идёт к моим глазам. Или лучше цвет слоновой кости? А Вы, леди Айлин, — она обернулась к Айлин, которая вышла на крыльцо следом, — Вы, конечно, тоже пойдёте? Или предпочтёте остаться дома, как обычно?

Айлин смотрела на Эйдена. На его застывшее лицо, на побелевшие пальцы, сжимавшие чётки.

«Он до смерти боится этого приёма, — поняла она вдруг. — Боится Блэквуда, насмешек, быть униженным. И он всё равно пойдёт, потому что не может отказать».

Ей вдруг стало невыносимо горько от этой мысли. Этот измученный, израненный, вечно ожидающий чего-то плохого человек, вызывал в ней странное, щемящее чувство. Она хотела защитить его. Не потому, что он был слаб ‒ он не считала его таковым. А потому что он был… хорошим. По-настоящему хорошим. В мире, где большинство людей были лицемерами, интриганами или равнодушными, он был настоящим. Он не умел притворяться, не умел льстить, не умел играть в игры. Он просто делал своё дело: лечил, кормил, утешал, растил травы и овощи на скромном клочке земли у приюта. И ждал, когда его ударят.

«Он мне нравится, — осознала она. — Он нравится мне как человек. Я не хочу, чтобы ему было больно».

Она не стала анализировать это чувство. Не стала думать, что оно может означать и куда может привести. Она просто приняла его, как принимала всё в своей жизни. Прямо, без иллюзий.

— Я пойду, — сказала она.

Эмилия удивлённо заморгала.

— О! Это… замечательно! Будет просто чудесно! Все вместе! Мы так редко куда-то выбираемся. Особенно Вы, леди Айлин. Это будет незабываемый вечер!

Айлин не слушала. Она продолжала смотреть на Эйдена. Он по-прежнему стоял, глядя в землю, и его пальцы всё так же сжимали чётки. Но теперь она знала, почему пойдёт на этот приём. Не ради отца, не ради приличий, не ради того, чтобы досадить Эмилии. А ради него. Чтобы быть рядом. Чтобы, если понадобится, встать между ним и теми, кто захочет его ранить.

«Я не смогу защитить тебя от всего, — подумала она, глядя на его ссутуленные плечи. — Но я могу хотя бы попробовать».

Глава 8.

Дома в день приёма Айлин начала готовиться. Подготовка заняла у неё ровно полчаса. Она выбрала наряд. Никаких платьев, никаких корсетов ‒ тёмно-синий брючный костюм из тонкой шерсти, с приталенным жакетом и серебряными пуговицами. Вместо туфель ‒ высокие ботинки на плоской подошве, начищенные до блеска. Волосы убрала в высокий пучок, закрепив тонкой диадемой из белого золота с топазами. Никакой косметики, кроме лёгкой пудры. Никаких духов.

Она посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Она не собиралась блистать. Она собиралась быть незаметной настолько, насколько это возможно для женщины в брюках на балу у Блэквуда.

В дверь заглянул лорд Эдрик. Увидев дочь в брючном костюме, он хмыкнул.

— Ты идёшь на бал в этом?

— А что не так?

— Ничего. Ты выглядишь… как всегда. По-своему.

— Это комплимент?

— Считай, что так. — Он помолчал. — Будь осторожна с Блэквудом. Он что-то задумал. Я чувствую это.

Айлин посмотрела на отца. Он редко говорил о своих предчувствиях, но, когда говорил, она привыкла доверять.

— Я справлюсь, — сказала она. — Я не одна. Там будешь ты. И отец Эйден тоже придёт.

Лорд Эдрик удивлённо поднял бровь.

— И что с того?

— Ничего, — ответила она, вставая. — Просто… он хороший человек. И я не хочу, чтобы его сегодня растоптали.

— Ты хочешь защитить священника?

— Я хочу, чтобы к нему относились справедливо. Это немного другое.

Экипаж Блэквуда прибыл за ними вовремя. Они сели в него и отправились на приём. За окном проплывали вечерние огни. Айлин вспомнила, как Эйден стоял на крыльце приюта, дрожащий и бледный, сжимая чётки. Как он шарахался от прикосновений. «Что с тобой сделали? — размышляла она. — Что такого страшного, что ты боишься даже дружеского жеста?». Лорд Эдрик сидел напротив и задумчиво смотрел на дочь.

Бал начался. Поместье Блэквуда сияло сотнями свечей, их огни отражались в высоких зеркалах и хрустальных подвесках люстр. Гости: местная знать, офицеры, богатые купцы с дочерями на выданье, заполнили бальный зал, и их голоса сливались в ровный, приглушённый гул. Пахло духами, воском и лёгким ароматом вина.

Лорд Кристофер Блэквуд встречал гостей у входа, и его улыбка сегодня была особенно ослепительной. Безупречный чёрный фрак, серебряный шейный платок, волосы уложены с небрежной элегантностью ‒ он выглядел так, словно сошёл с портрета.

Одной из первых прибыла Эмилия. Она, сияя, выпорхнула из экипажа. Кристофер, оценив платье цвета слоновой кости, глубокое декольте и жемчужные шпильки в высокой причёске, мысленно усмехнулся. Она была великолепна в той кричащей манере, которую он находил забавной.

— Мисс Хоторн! — Он поцеловал ей руку, чуть задержав губы дольше, чем требовал этикет. — Вы сегодня ослепительны. Это платье достойно королевы.

Эмилия зарделась.

— Вы слишком добры, лорд Блэквуд.

— Я не добр, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Я честен. Проходите в зал, дорогая.

Вскоре прибыл Эйден. Он вышел из экипажа медленно, словно ступая на эшафот. Его парадная ряса была чистой, но старой, и заплатка на локте, аккуратно заштопанная, всё равно бросалась в глаза. Кристофер заметил её мгновенно.

— Отец Эйден! Вы, как всегда, воплощение скромности. Я восхищаюсь Вашим аскетизмом. Проходите, чувствуйте себя как дома.

Эйден молча кивнул и прошёл в зал, стараясь занимать как можно меньше места. Кристофер проводил его взглядом. Этот священник был его любимой игрушкой ‒ такой уязвимый, такой напряжённый, такой предсказуемый.

Айлин с отцом прибыли почти последними.

— Лорд Эдрик, Вы, как всегда, великолепны. Для меня честь принимать Вас сегодня. Леди Айлин! Этот костюм так подчёркивает Вашу индивидуальность. Вы, должно быть, единственная женщина в королевстве, которая приходит на бал в брюках, — поприветствовал их Кристофер, обводя её фигуру жадным взглядом своих голубых глаз.

— Благодарю. Я не стремлюсь быть как все.

— И это восхитительно.

Она прошла мимо него в зал, и Кристофер посмотрел ей вслед с интересом. Эта женщина была крепким орешком. Но он любил таких людей. Их было интереснее раскалывать.

В бальном зале гости разбились на группки. Лорд Эдрик уже начал беседу с каким-то пожилым лордом. Эйден стоял у стены, как обычно, стараясь слиться с интерьером. Эмилия, заметив его, немедленно подплыла ближе, поправила локон и что-то защебетала. Айлин увидела, как её губы складываются в слова о «чудесном вечере». Эйден ответил что-то короткое и отвёл глаза.

Айлин не подошла к ним. Она встала у противоположной стены, скрестив руки на груди, и наблюдала. Блэквуд, закончив приветствовать гостей, вошёл в зал, и его присутствие немедленно изменило атмосферу.

— Дамы и господа! — провозгласил он, и его голос, бархатный и чуть ленивый, разнёсся под сводами зала. — Я рад приветствовать вас в моём скромном доме. Сегодня нас ждёт чудесный вечер: музыка, танцы, вино и, разумеется, духовное наставление от нашего дорогого отца Эйдена. — Он улыбнулся священнику, и несколько гостей засмеялись. — Но это позже. А пока ‒ веселитесь!

Оркестр заиграл вальс. Пары начали выстраиваться в центре зала. Эмилия немедленно оказалась в кругу поклонников, и её смех зазвенел. Айлин осталась у стены. Эйден сдвинулся куда-то в тень.

Кристофер подошёл к Айлин и галантно протянул ей руку.

— Соблаговолите подарить мне танец, леди Харпер?

— Вы же знаете, что я не танцую.

— Знаю. И всё же каждый раз надеюсь, что Вы сделаете исключение для меня.

— Не в этот раз.

— Жаль. — Он помолчал. — Вы сегодня какая-то напряжённая. Что-то случилось?

— Ничего. Просто я не люблю приёмы.

— Я знаю. Именно поэтому я так рад, что Вы пришли. Я приготовил кое-что особенное.

Он ушёл, прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду. Айлин сжала зубы. «Кое-что особенное». Это не предвещало ничего хорошего.

Эйден стоял у стены и смотрел в пол. Его плечи были напряжены, пальцы перебирали чётки. Он ждал. Блэквуд обязательно выведет его на «сцену», вопрос только в том, когда и как. И в том, какую роль во всём этом сыграет она.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Айлин. Она смотрела на него с каким-то спокойным, оценивающим вниманием.

Эйден отвёл глаза. Его мысли путались. «Почему она здесь? Она ненавидит такие мероприятия. Она никогда не ходит на приёмы, если её не заставляет отец. Зачем она пришла? Из-за меня? Что ей от меня нужно? Она заодно с Блэквудом? Я не понимаю, что происходит. Я не понимаю её. И это… тревожит».

Присутствие Айлин, которое в приюте стало почти привычным, здесь, в логове Блэквуда, ощущалось иначе. Оно не успокаивало. Оно добавляло ещё один слой напряжения. Она была неизвестной переменной. Она была непредсказуема.

Айлин тоже отвела взгляд. Она смотрела на Блэквуда, который в этот момент что-то шептал на ухо Эмилии, заставляя её смеяться. «Он играет с ней, — подумала Айлин. — Как кошка с мышкой. И он играет с отцом Эйденом. И со мной. Он получает удовольствие от власти над людьми».

Она не знала, почему Эйден так боится. Она не знала, что с ним сделали в прошлом. Но она видела результат ‒ человека, который вздрагивает от прикосновений, который стоит у стены, сжимая чётки. И её глубокое, врождённое чувство справедливости восставало против этого.

«Я не позволю, — подумала она. — Я не знаю, что Блэквуд задумал, но я не позволю ему растоптать Эйдена».

Блэквуд, оставив Эмилию, подошёл к ней снова.

— Леди Айлин, Вы скучаете. Это недопустимо. Позвольте мне развлечь Вас.

— Я не скучаю. Я наблюдаю.

— И что же вы видите?

— Театр. Вы ‒ режиссёр. Гости ‒ актёры. Я пытаюсь понять сценарий.

Блэквуд громко искренне рассмеялся.

— Вы мне нравитесь, леди Айлин. Вы ‒ единственный человек в этом зале, который говорит то, что думает. Это так освежает. — Он наклонился ближе. — Но берегитесь. Иногда сценарий меняется по ходу пьесы. И актёры, которые думают, что знают свою роль, оказываются в самом неожиданном положении.