Не та комната.

Не та комната.

Глава 1. Макс.

Макс всё чаще оставался на кухне — будто боялся уйти далеко от света. А Анна… Анна начала замечать, что он смотрит на неё странно. Не с тревогой даже, а с таким видом, будто пытается вспомнить, кто она такая.

— Ты опять трогала тетрадь? — спросил он однажды, не поднимая глаз от чашки. На столе между ними лежала та самая пожелтевшая тетрадь. Анна её не брала. Она вообще старалась держаться от неё подальше. — Я её не трогала, — тихо сказала она. — Она сама появилась на столе. Макс медленно поднял взгляд. В нём не было злости. Только усталость и что-то похожее на испуг. — Она всегда тут лежала. Ты просто не замечала.

Анна сжала пальцы в кулаки под столом. Она помнила: вчера вечером тетради здесь не было. Она сама протирала столешницу, стряхивала крошки, убирала банку с кофе. И тетради не было. Точно не было.

Но чем больше она спорила, тем спокойнее становился Макс. Словно её уверенность в собственной памяти его… успокаивала. Как будто если она сама начнёт сомневаться, всё станет на свои места.

А потом начались мелочи. То Анна находила свои вещи в чужих местах: свитер — в ящике с посудой, ключи — в морозилке. То Макс говорил, что они уже обсуждали какой-то вопрос, а она не помнила ни слова. Однажды она увидела в зеркале, как за её плечом мелькнуло чьё-то лицо — и когда резко обернулась, в комнате никого не было. Только Макс сидел в кресле и читал газету. Обычную газету, которую он купил утром.

— Что-то не так, — прошептала она вечером, когда они легли спать. Дом скрипел, как живое существо, и эти звуки уже не пугали — они стали привычными. Страшным было другое. — Всё нормально, — ответил Макс, не открывая глаз. — Просто дом старый. И мы устали.

На следующий день Анна решила проверить. Она взяла тетрадь и спрятала её в коробку с зимними вещами, засунула в самый дальний угол шкафа, сверху накрыла старым пледом. Потом вышла на кухню, села напротив Макса и просто смотрела на него.

Через полчаса он встал, подошёл к шкафу, достал коробку, открыл её и вынул тетрадь. Спокойно, будто делал это каждый день.

— Зачем ты её прячешь? — спросил он. — Нам нужно разобраться. Тут всё написано.

Анна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не видела, чтобы он подходил к шкафу. Она сидела и смотрела прямо на дверь в коридор. Он не мог пройти мимо неё незаметно.

— Макс, — её голос дрожал, — ты не ходил к шкафу. Я бы увидела.

Он посмотрел на неё долго, будто пытался разглядеть что-то важное. Потом вздохнул.

— Анна, ты опять. Ты сама её туда положила. Ты сказала, что хочешь спрятать, потому что боишься. Я просто вернул.

Она закрыла глаза. В голове звенело. Может, она правда всё путает? Может, усталость, стресс, этот дом… Может, она сама делает эти вещи и не помнит?

Но когда она снова открыла глаза, на странице тетради появилось новое имя. Её собственное. И рядом — дата. Завтрашняя.

И самое страшное было не в том, что дата была завтрашней. А в том, что почерк был точно таким же, как у неё в дневнике. Будто кто-то выучил её руку. Будто кто-то внутри неё уже знал, что будет дальше.

Макс протянул руку и аккуратно закрыл тетрадь. — Не смотри туда, — мягко сказал он. — Это просто старая бумага. Мы разберёмся.

Только Анна вдруг поняла: он не пытался её успокоить. Он пытался её остановить.

Глава 2.

Утро пахло пылью и чем-то кислым — будто дом сам по себе начал бродить, как старое варенье. Анна сидела на кухне, обхватив ладонями кружку, и смотрела на Макса. Он ел тост с маслом, как ни в чём не бывало. Будто вчера не доставал тетрадь из шкафа, будто не было этой даты — завтрашней, чужой, написанной её почерком.

— Макс, — голос у неё получился хриплым, будто она долго кричала во сне и только сейчас очнулась. — Вчера ты сказал, что я сама положила тетрадь в шкаф. Но я не могла. Я всё время смотрела на дверь. Ты не проходил мимо.

Он замер с тостом на полпути ко рту. Потом медленно опустил его на тарелку. Крошка упала и покатилась по клеёнке, словно маленький тёмный жучок.

— Анна, — он сказал это так, будто повторял заученную фразу. — Ты просто устала. Дом старый, тут всё скрипит, тени пляшут. Ты видишь то, чего нет. Это нормально.

— Нормально? — она почти выкрикнула, но тут же сжала зубы, чтобы не сорваться на крик. Крик тут не поможет. Крик сделает её похожей на сумасшедшую. А она не сумасшедшая. — Нормально, что в тетради появляется моё имя? Что дата — завтрашняя? Что вещи оказываются там, где я их не оставляла?

Макс отодвинул тарелку. Его лицо вдруг стало чужим — спокойным до жути, будто он смотрел не на жену, а на капризного ребёнка, который никак не поймёт простую вещь.

— Ты сама всё путаешь, — сказал он тихо. — И чем больше споришь, тем сильнее запутываешься. Давай сделаем по-другому. Давай я заберу тетрадь. Я её изучу. Я найду объяснение.

Анна почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел.

— Нет, — прошептала она. — Не трогай её.

— Почему? — в его голосе впервые прорезалось раздражение. — Потому что боишься, что я найду там что-то, что тебе не понравится? Или ты боишься, что там вообще ничего нет? Что вся эта жуть — только у тебя в голове?

Она встала так резко, что стул скрипнул и отъехал назад, ударившись о стену. Звук получился оглушительно громким в этой тягучей тишине.

— Я пойду к соседям, — сказала она, уже шагая к вешалке. Пальцы дрожали, когда она пыталась попасть в рукав куртки. — Спрошу, знают ли они что-нибудь про этот дом. Про прежних хозяев. Про ритуал, если он был.

Макс не встал. Он остался сидеть, глядя на неё так, будто она собиралась выйти не к соседям, а в открытый космос без скафандра.

— Не надо, — произнёс он. — Соседи тут не живут. Ты же знаешь. Дом стоит на отшибе. Ближайший — в трёх километрах, и там старик, который никого не пускает.

Анна замерла. Куртка повисла на руке, как чужая шкура.

— Вчера там жила женщина, — тихо сказала она. — С рыжим котом. Я видела её в окне, когда мы приехали. Она помахала мне.

Макс медленно покачал головой.

— Ты её не видела, Анна. Ты придумала.

Тишина накрыла комнату, как тяжёлое одеяло. И в этой тишине Анна услышала то, чего не должно было быть: тихий шелест, будто кто-то листает страницы. Откуда-то сверху. С чердака. Хотя люк был заколочен. Хотя ключа не было.

Она подняла глаза к потолку. Там, в углу, где стыковались балки, тень казалась гуще, чем должна быть. И будто шевелилась. Совсем чуть-чуть. Как дыхание.

— Слышишь? — прошептала она, не сводя глаз с этого угла.

Макс помолчал. Потом сказал, очень ровно:

— Ничего не слышу. Только ветер.

Анна повернулась к нему. В его глазах не было страха. Только эта пугающая, ледяная уверенность, что всё в порядке. Что она сходит с ума.

И от этого стало страшнее всего.

Она шагнула к двери, не глядя, схватила ключи со столика.

— Я всё равно пойду, — сказала она. — Хоть до дороги. Хоть до первого столба. Мне нужно увидеть кого-то, кто скажет, что мир не сошёл с ума. Что я не сошла.

Макс встал. Не быстро, не резко — просто поднялся, как человек, который собирается остановить жену от какой-то глупости.

— Анна, не надо. Останься. Давай просто посидим. Попьём чаю. Завтра всё будет иначе.

«Завтра» прозвучало как приговор. Потому что завтра — это дата в тетради.

Анна открыла дверь. Холодный воздух ворвался в дом, будто сам дом выдохнул с облегчением. Она вышла на крыльцо, не оглядываясь.

Тропинка к калитке казалась короче, чем вчера. Или длиннее. Анна не могла вспомнить. Она шла, вглядываясь в каждый куст, в каждую тень, надеясь увидеть хоть что-то обычное: птицу, белку, след от ботинка. Что-то, что подтвердит: она здесь. Она реальна.

Когда она дошла до калитки и взялась за ржавую ручку, то вдруг поняла: за спиной не хлопнула дверь. Макс не вышел следом. Не позвал. Не попытался остановить.

Она обернулась.

Дом смотрел на неё тёмными окнами, как слепыми глазами. На крыльце никого не было.

А в одном из окон второго этажа, там, где была спальня, мелькнуло движение. Совсем на секунду. Будто кто-то отступил в тень.

Или будто кто-то стоял там всё это время.

Анна крепче сжала ручку. Металл впился в ладонь.

И тут она заметила на столбе калитки что-то странное. Приклеенный скотчем листок. Пожелтевший, потрёпанный по краям. На нём неровным почерком было выведено:

«Не ищи ответов снаружи. Дом всё знает. Дом всё помнит. Не буди то, что спит».

Подписи не было. Только внизу, почти стёртым, едва читаемым штрихом — короткая приписка: «И не верь тому, кто говорит, что ничего не слышит».

Анна стояла, вцепившись в калитку, и чувствовала, как земля под ногами становится зыбкой, будто она шла не по тропинке, а по тонкому льду.

Глава 3.

Анна не стала срывать записку. Пальцы будто примерзли к ржавой ручке калитки, а листок — пожелтевший, шершавый, будто вырезанный из старой книги — смотрел на неё, как предупреждение. Она читала эти строчки снова и снова, и с каждым разом они будто меняли смысл. «Дом всё знает» … «Не верь тому, кто говорит, что ничего не слышит» …

Ветер тронул волосы, холодный, колючий, будто пытался что-то прошептать ей на ухо. И в этот момент она поняла: если сорвёт листок — он исчезнет. А если исчезнет — получится, что его и не было. Как с тетрадью. Как с рыжей женщиной у окна. Как со всеми этими вещами, которые Макс так спокойно объяснял её усталостью.

Она отпустила ручку, сделала шаг назад, не сводя глаз с записки, будто боялась, что та растворится в воздухе. И тут из дома донёсся звук. Не скрип, не шорох — а глухой, тяжёлый удар, будто что-то массивное упало на пол. Или кто-то.

Анна вздрогнула, резко повернулась к дому. Окна по-прежнему смотрели слепо, но теперь в этой слепоте ей виделось что-то злое, выжидающее.

— Макс! — крикнула она, и собственный голос прозвучал жалко и тонко на фоне безмолвия участка. — Макс, ты в порядке?

Тишина. Ни ответа, ни шагов, ни скрипа половиц. Только ветер, который теперь казался не ветром, а чьим-то тяжёлым дыханием.

Ещё один удар изнутри. Глухой, утробный. Будто дом сам выталкивал что-то из своих глубин.

Анна рванула обратно к крыльцу, перепрыгивая через ступеньки, пальцы уже тянулись к дверной ручке, когда дверь распахнулась сама. Резко, с визгом петель, будто её толкнули изнутри.

На пороге стоял Макс. Но это был не тот Макс, которого она знала. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки. И смотрел он не на неё — а куда-то сквозь неё, в точку за её спиной, будто видел там что-то такое, от чего кровь стыла в жилах.

— Не оборачивайся, — выдохнул он, и в его голосе не было ни усталости, ни снисходительности. Только первобытный, животный страх. — Не смотри туда.

— Куда? — прошептала Анна, но уже чувствовала, как затылок покалывает от чужого взгляда. — Макс, что ты видишь?

Он моргнул, будто выныривая из транса, и наконец посмотрел на неё. В его глазах плескалась паника, смешанная с чем-то ещё — с виной, которую он пытался спрятать.

— Ничего, — сказал он слишком быстро. — Ничего. Просто… просто показалось. Заходи. Тут холодно.

Но она не двинулась с места. Потому что теперь уже она сама чувствовала это — взгляд. Тяжёлый, липкий, изучающий. Будто кто-то стоял прямо у неё за спиной и дышал ей в волосы.

И тут она вспомнила про записку. Про строчку: «Не верь тому, кто говорит, что ничего не слышит».

— Ты врёшь, — сказала она тихо, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта, от которой становилось только страшнее. — Ты что-то видел. Ты знаешь, что тут происходит.

Макс поморщился, будто от боли.

— Анна, хватит. Просто заходи.

— Нет, — она покачала головой, и дрожь, которую она так старательно прятала, наконец прорвалась наружу. — Скажи мне правду. Прямо сейчас. Что это за дом? Что за ритуал? Почему в тетради моё имя и завтрашняя дата?

Макс открыл рот, чтобы снова выдать какую-то успокаивающую ложь, но вдруг замер. Его взгляд скользнул куда-то выше её плеча, и лицо исказилось от ужаса.

— Господи… — прошептал он. — Она… она двигается.

Анна не выдержала. Инстинкт самосохранения проиграл любопытству и страху. Она резко обернулась.

За её спиной никого не было. Ни фигуры, ни тени, ни намёка на движение. Только пустой двор, покосившийся забор и листок на калитке, который теперь, казалось, смотрел на неё с насмешливым укором.

Когда она снова повернулась к Максу, тот уже не стоял на пороге. Он пятился вглубь прихожей, прижимая руки к лицу, будто хотел стереть увиденное.

— Она ползёт по стенам, — бормотал он, пятясь, пока не упёрся спиной в стену. — Как трещина. Как… как почерк.

И только тут Анна заметила. На стене, прямо над тем местом, где стоял Макс, тонкой, едва заметной линией тянулась тёмная полоса. Она действительно напоминала трещину, но двигалась. Медленно, плавно, извиваясь, как змея из чернил. И по мере того как она ползла вниз, штукатурка вокруг неё темнела, будто впитывала эту тьму.

Макс вдруг сорвался с места, метнулся мимо Анны на улицу, пробежал мимо неё, не глядя, и остановился только у калитки. Он схватил записку, сорвал её одним резким движением и скомкал в кулаке.

— Это всё из-за неё! — выкрикнул он, задыхаясь. — Из-за этой записки! Она притягивает это!

Анна медленно подошла к нему. Ветер трепал её волосы, но она почти не чувствовала холода. Она смотрела на смятый комок бумаги в руке Макса и понимала: вот оно. Момент, когда они оба перестали притворяться, что всё в порядке.

— Что ты знаешь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Что ты скрывал всё это время?

Макс разжал кулак. Листок упал к его ногам, и ветер тут же попытался утащить его прочь, но Анна успела наступить на край. Она наклонилась, расправила бумагу. Строчки были всё те же, но теперь внизу, там, где раньше была едва заметная приписка, проступили новые буквы. Будто их дописали чьей-то невидимой рукой прямо сейчас:

«Ритуал требует двоих. Один помнит. Другой забывает. Не нарушай порядок».

Анна подняла глаза на Макса. Тот смотрел на записку с таким ужасом, будто увидел там своё собственное надгробие.

— Я не хотел, чтобы ты знала, — прошептал он, голос его дрожал. — Я думал, если буду делать вид, что ничего нет, если буду убеждать тебя, что ты просто устала… может, оно оставит тебя в покое. Может, дом заберёт только меня.

— О чём ты? — прошептала Анна.

— Прошлые хозяева… они не просто так уехали. Они проводили ритуал, чтобы стереть из памяти что-то ужасное. И часть этого… осталась здесь. Дом питается чужими воспоминаниями. Он берёт одно — и отдаёт другое. Ложное. Чтобы ты начала сомневаться в себе. А я… я уже начал забывать, зачем мы сюда приехали. Я помню только, что должен тебя убедить, что ты сходишь с ума.

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё вставало на свои места: мокрые следы, тетрадь, вещи в странных местах, соседка с рыжим котом, которой, по словам Макса, никогда не существовало. Дом не просто пугал их. Он переписывал их реальность.

— И что теперь? — спросила она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Что нам делать?

Макс посмотрел на дом, на тёмные окна, на ползущую по стене чернильную трещину, которая теперь добралась до пола и начала виться вокруг ножки старого стула.

— Есть только один способ, — тихо сказал он. — Нам нужно найти то, что стёрли прежние хозяева. То, из-за чего они начали этот ритуал. Если мы вспомним это… возможно, дом потеряет над нами власть.

— А если мы не сможем? — голос Анны дрогнул.

Макс не ответил. Вместо этого он протянул ей руку.

— Тогда нам придётся рискнуть и сделать то, чего дом боится больше всего, — сказал он. — Вспомнить вместе. Даже если это будет самое страшное, что мы когда-либо знали.

Анна посмотрела на его руку, потом снова на дом. Где-то внутри, на чердаке, снова что-то глухо ударилось о пол.

Она вложила свою ладонь в его.

— Веди, — сказала она. — Пока я ещё помню, кто я такая.

Глава 4.

Лестница на чердак была узкой и скрипучей, будто каждый пролёт не хотел пускать их наверх. Анна держалась за перила так крепко, что костяшки побелели. Макс шёл впереди, и она видела, как напряжены его плечи — он не оглядывался, будто боялся, что если увидит её страх, то сам не сможет идти дальше.

Люк действительно был заколочен. Две толстые доски крестнакрест прибиты ржавыми гвоздями, будто ктото не просто закрывал проход, а запечатывал его, как проклятое место. На дереве, прямо над стыком досок, ктото выцарапал неровные символы — угловатые, будто торопились и царапали ногтями. Анна не узнавала знаков, но от них по коже бежало чтото холодное и липкое, как паутина.

— Ключ, — тихо сказала она, останавливаясь на последней ступеньке. — Ты говорил, его потеряли.

Макс кивнул, не сводя глаз с люка.

— Да. Но… я коечто вспомнил. Вчера вечером, когда ты спала, я бродил по дому. И в ящике кухонного стола нашёл связку старых ключей. Один из них… он выглядел так, будто подходит к чемуто, что давно не открывали.

Он вытащил из кармана связку, звякнувшую в тишине слишком громко. Перебрал ключи, остановился на одном — тяжёлом, с зубцами, потемневшими от времени.

— Это он, — прошептал Макс. — Я чувствую.

Анна хотела спросить «как ты можешь чувствовать», но не стала. Сейчас любое «как» звучало бы глупо. Здесь всё чувствовалось иначе. Дом будто подслушивал каждое слово и подстраивался под него.

Макс поднёс ключ к замку. Тот сидел в гнезде криво, будто его давно никто не тревожил. Ключ вошёл с трудом, цепляясь за чтото внутри, и когда Макс повернул его, раздался скрежет — долгий, визжащий, как будто металл сопротивлялся.

Щелчок прозвучал неожиданно мягко. Будто замок сдался не от усилия, а от усталости.

Доски, прибитые крестнакрест, дрогнули. Не сами по себе — их потянуло вниз, будто невидимая сила решила, что хватит притворяться запертыми. Гвозди вылетели из дерева с тихим, почти обиженным чпоком, и доски упали вниз, подняв облако пыли.

Анна инстинктивно отшатнулась, прикрыв нос рукавом. Пыль повисла в воздухе, мерцая в редких лучах света, пробивавшихся сквозь щели в крыше.

Люк приоткрылся сам — не широко, всего на ладонь, но этого хватило, чтобы из темноты пахнуло холодом. Не уличным, не подвальным — сухим, старым, будто оттуда тянуло временем, которое слишком долго стояло на месте.

Макс потянулся, чтобы поднять крышку до конца, но Анна схватила его за руку.

— Подожди, — прошептала она. — Там чтото шевелится.

И правда: из щели донёсся тихий, ритмичный звук — будто ктото перелистывал страницы. Или чтото царапало дерево изнутри.

Макс замер, прислушиваясь. Его пальцы под её ладонью были ледяными.

— Это не человек, — сказал он, и в его голосе не было уверенности, только попытка убедить себя. — Это просто… дом. Старые балки, ветер.

Но ветер не мог листать страницы.

Анна медленно отпустила его руку.

— Если там тетрадь… если она там, наверху… может, в ней написано, как остановить это.

Макс посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло чтото новое — не страх, а решимость, горькая и тяжёлая.

— Тогда идём, — сказал он. — Но держись рядом. Если чтото начнёт происходить — не пытайся ничего понять. Просто беги.

Он потянул люк вверх. Петли застонали, как живые, и крышка распахнулась, открыв чёрную пасть чердака.

Лестницалюк опустилась сама, с глухим стуком ударившись о пол. По ступеням пробежала тень — не от света, не от движения, а будто сама тьма решила спуститься и посмотреть, кто пришёл.

Макс шагнул первым. Его ботинок глухо стукнул по первой перекладине. Анна пошла следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся, гдето в груди, будто дом считал их шаги и запоминал.

Наверху было темно, но не полностью. Гдето в глубине чердака мерцал слабый свет — не электрический, не от фонаря, а какойто тусклый, маслянистый, будто горела старая лампа. Тени плясали по стенам, вытягиваясь и сжимаясь, словно пытались принять знакомые формы — лица, силуэты, забытые воспоминания.

Они поднялись до конца и встали на пыльный пол. Доски скрипели под ногами, но этот скрип был другим — будто дом не протестовал, а шептал: «Наконецто».

В центре чердака, прямо под слуховым окном, стоял старый сундук. Его крышка была приоткрыта, а из щели выглядывал край пожелтевшей бумаги. Рядом лежала та самая тетрадь — та, которую Анна прятала в шкафу, а Макс доставал, будто она всегда была у него в руках. Теперь она лежала здесь, на груде старых газет, и страницы её медленно шевелились, хотя ветра не было.

Макс сделал шаг вперёд, но Анна снова схватила его — на этот раз не за руку, а за рукав.

— Смотри, — прошептала она, указывая на стену.

Там, прямо на досках, темнели выведенные углём строки. Не аккуратные, не ровные — будто писали в спешке, дрожащей рукой:

«Тот, кто помнит — платит. Тот, кто забывает — служит. Не пробуждай то, что спит, пока не готов проснуться навсегда».

Под надписью, почти стёртым, но всё ещё читаемым почерком, была приписка — та же рука, что дописала записку на калитке:

«Они пытались стереть ужас. Но ужас научился жить без памяти».

Макс тихо выругался сквозь зубы.

— Они не просто хотели забыть, — прошептал он. — Они пытались спрятать это. А дом… дом сделал это частью себя.

Анна подошла к сундуку. Её пальцы дрожали, но она не остановилась. Взяла тетрадь. Открыла на случайной странице.

Слова на странице не были теми, что она помнила. Это был не список имён. Это были обрывки фраз, наложенные друг на друга, как слои краски: один почерк поверх другого, третий поверх второго, будто несколько людей писали одновременно, не видя друг друга.

«Я не хочу помнить» «Оно приходит, когда гаснет свет» «Мы думали, что закрыли дверь» «Но дверь была внутри нас»

И внизу, самым свежим, самым чётким почерком — её собственный почерк, которого она не писала:

«Сегодня я наконец поняла: дом не стирает воспоминания. Он заставляет нас выбирать, что помнить. И каждый раз мы выбираем не то».

Анна подняла глаза на Макса.

— Я этого не писала, — сказала она тихо. — Но я чувствую, что это правда.

Макс подошёл ближе, посмотрел на страницу, и вдруг его лицо исказилось от внезапного, острого воспоминания.

— Мы не просто так сюда приехали, — выдохнул он. — Нас сюда… позвали. Ктото оставил объявление. Ктото хотел, чтобы мы сюда въехали. Чтобы ритуал продолжился.

Анна сжала тетрадь так, что бумага захрустела.

— Кто? — спросила она, и голос её звучал твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле.

Макс покачал головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.

— Не знаю. Но если мы найдём то, что стёрли прежние хозяева… если вспомним, зачем мы здесь… возможно, у нас появится шанс.

Он наклонился к сундуку, протянул руку к бумагам внутри. И в тот момент, когда его пальцы коснулись пожелтевших листов, свет в чердаке дрогнул. Тени на стенах перестали быть просто тенями. Они начали складываться в фигуры — размытые, полупрозрачные, но узнаваемые.

Словно дом решил показать им, что именно он хранил все эти годы.

Глава 5.

Анна не думала. Она просто схватила верхний лист — тонкий, ломкий, будто сделанный не из бумаги, а из высохшей тишины. Едва пальцы сомкнулись на крае, как мир вокруг дрогнул, словно кто-то резко повернул ручку настройки, и всё поплыло.

Чердак исчез. Вместо него — кухня. Та же, но другая: чище, светлее, будто дом ещё не успел пропитаться тьмой. За столом сидели двое — мужчина и женщина. Их лица были напряжены, глаза красные от слёз и бессонных ночей. На столе — та самая тетрадь, но новенькая, с гладкой обложкой. Рядом — свечи, миска с солью, пучок сухих трав, от которых тянуло горечью.