Полуночница

Полуночница

Глава 1. Билет в один конец

Осенний дождь не просто шел — он методично соскабливал с города остатки лета. Анастасия стояла у окна своей съемной однушки на пятом этаже панельной девятиэтажки и смотрела, как по стеклу ползут грязные разводы. Внизу, во дворе-колодце, одинокий фонарь выхватывал из темноты ржавую детскую горку и лужи, в которых тонули отражения окон соседнего дома. Там, за этими окнами, люди пили чай, смотрели телевизор, ругались или занимались любовью. Они жили.

Анастасия заваривала себе седьмую кружку растворимого кофе за вечер.

Ей было двадцать восемь, но последние три года она чувствовала себя шестидесятилетней библиотекаршей, похоронившей всех своих кошек. Рутина была безупречной в своей безысходности. Утро: будильник, холодный пол, тостер выплевывает подгоревший хлеб. День: опенспейс, гул серверов, бесконечные таблицы Excel, снисходительная улыбка начальника отдела Павла Сергеевича, который называл ее «Настенькой» исключительно когда нужно было доделать его работу бесплатно. Вечер: метро, пахнущее чужим потом и безнадежностью, магазин у дома, где кассирша Лена уже знала, что она возьмет пачку макарон, самый дешевый сыр и бутылку вина со скидкой. Ночь: свет экрана ноутбука, доедающий остатки зрения, и переписка с ним.

С Кириллом. Идеальным, недосягаемым, женатым Кириллом.

Он был старшим аналитиком, сидел через два стола от нее и обладал редким талантом смотреть сквозь людей так, будто их не существует, пока вдруг не решал одарить кого-то своим вниманием. Этим кем-то стала Настя полгода назад. Он принес ей латте, когда сломалась кофемашина. Сказал: «Держи, Золушка, кажется, ты теряешь сознание от запаха цикориевого суррогата». Она поплыла. За этим латте последовали разговоры о Набокове, совместные перекуры на пожарной лестнице, где ветер гудел между бетонных коробок, и его рука, случайно коснувшаяся ее руки при передаче степлера. Для него это были ничего не значащие эпизоды пресыщенного хищника. Для нее — целая вселенная.

Вчера вечером он написал: «Моя мегера укатила с детьми в Турцию. Свобода пахнет одиночеством и остывшим пиццей. Не хочешь скрасить?»

Сердце Насти сделало кульбит. Она купила новое белье (красное, вызывающе пошлое для нее), сделала укладку, простояла час перед зеркалом, выбирая платье. А потом написала: «Хочу».

Ответ пришел через сорок минут: «Прости, птичка. Семейный кризис отменяется. Вернулась раньше. Сидит на кухне, пьет мой виски. В другой раз».

«Птичка». Как осколок стекла в горле.

Она стерла сообщение, даже не отправив обиженное «понятно». Вылила недопитое вино в раковину. И впервые за долгое время заплакала не тихо, давясь слезами в подушку, а громко, некрасиво, подвывая в голос, размазывая тушь по щекам. Ей казалось, что внутри нее образовалась черная, выжженная пустота, которую ничем не заполнить. Ни карьерой, ни подругами, которые давно повыскакивали замуж и рожали детей, ни новыми туфлями. Пустота требовала чего-то радикального. Разрушения.

Телефон завибрировал на столе, заставив ее вздрогнуть. На экране высветился незнакомый номер. Настя хотела сбросить, но палец замер. — Алло? — хрипло сказала она. — Ты еще смотришь в окно? — Голос был мужским, низким, с легкой, почти незаметной хрипотцой. В нем не было вопросительных интонаций. Только констатация факта. — Кто это? — Настя сглотнула. Сердце снова дернулось, но на этот раз от липкого страха. — Неважно. Я вижу твой профиль. Серые шторы. Фикус Бенджамина, который желтеет от тоски. Бутылка из-под Совиньона. Ты красивая, Настя. Но выглядишь как эпитафия самому себе. Откуда он знает имя? Откуда он видит комнату? У нее похолодели пальцы. — Это розыгрыш? Дайте мне поспать. — Ты не хочешь спать. Ты хочешь перестать быть прозрачной. Хочешь почувствовать плотность мира. Завтра. Полночь. Станция «Лесная», последний вагон. Человек в сером плаще даст тебе маску. Скажи ему кодовое слово: «Энтропия». Если пойдешь — твоя жизнь изменится навсегда. Если нет — завтра понедельник, Павел Сергеевич попросит тебя выйти в субботу, Кирилл снова забудет твое лицо, а ты сваришь доширак. Выбирай. Короткие гудки.

Настя опустила телефон. Кожа покрылась мурашками, хотя батарея под окном жарила невыносимо. Мозг кричал об опасности. Маньяк. Сектанты. Органы на продажу. Все сценарии дешевых криминальных сводок пронеслись в голове за секунду. Нужно заблокировать номер, выпить валерьянки и лечь спать.

Но вместо этого она открыла заметки. Энтропия. Слово звучало весомо, научно и трагично. Мерило хаоса. Именно так она себя и ощущала — набором распадающихся частиц.

Всю субботу она провела как в бреду. Механически сходила в супермаркет. Стояла у полки с консервами и думала: если я сейчас умру, кто найдет в моей корзине банку сайры и поймет, насколько одинокой я была? Она зашла в торговый центр, посмотрела на витрины, но не увидела ничего. Мир стал плоским, двухмерным, как старая фотография. Люди вокруг казались манекенами, двигающимися по заданным алгоритмам.

Вечером она приняла душ. Надела простые джинсы, черную водолазку. Никакого макияжа. Посмотрела на свое отражение в зеркале ванной. Бледное лицо, круги под глазами, плотно сжатые губы. Незнакомка. Чужая женщина, которой нечего терять.

Без четверти двенадцать она вышла из дома.

Дождь усилился. До «Лесной» пришлось ехать через весь город. В вагоне метро в такое время сидели только тени: спящие работяги с заводов, студенты с красными глазами, подозрительные личности, прячущие лица в капюшоны. Никто не смотрел на Настю. Она была невидимкой даже здесь.

На «Лесной» пахло креозотом и мокрой землей. Платформа была пустынна. Рекламный щит мигал, пытаясь показать ролик про ипотеку, но рябь помех превращала счастливую семью в дергающихся демонов. Настя встала в самом конце платформы, там, где заканчивался навес и начиналась открытая морось.

Ровно в полночь подошел поезд. Последний. Старые, гремящие двери разъехались с шипением. Из последнего вагона вышел мужчина. Высокий, облаченный в тяжелый, намокший шерстяной плащ мышиного цвета. Лицо скрывала широкополая шляпа. Он встал у края платформы, спиной к ней, и закурил. Огонек сигареты вспыхнул в темноте красным глазом.

Настя сделала шаг вперед. Потом еще один. Каблуки ее ботинок глухо ударили по бетону. Мужчина услышал. Он медленно обернулся. Под шляпой действительно оказалось лицо — резкое, скульптурное, с высокими скулами. Глаза в тени показались абсолютно черными. Он протянул ей руку. На ладони лежала маска. Венецианская баута — белая, глянцевая, с длинным носом-клювом и без малейшего выражения рта. Классика комедии дель арте, лишенная всякой театральности. Маска смерти.

— Энтропия, — тихо сказала Настя. Мужчина едва заметно кивнул. Его пальцы оказались ледяными. Он взял ее за запястье — хватка была железной, нечеловеческой — и повел в темноту, прочь от редких огней станции.

Они шли молча минут десять. Промзона сменилась старым частным сектором, который городские власти десятилетиями обещали снести, да так и забыли. Кривые заборы, почерневшие от влаги срубы, заросли американского клена. Под ногами чавкала грязь. Настя пару раз чуть не упала, но проводник держал ее стальной хваткой, не давая сбиться с шага.

Дом возник внезапно. Двухэтажный купеческий особняк начала века, спрятанный за трехметровым кирпичным забором. Когда-то он был красив — лепнина, эркеры, резные наличники. Теперь краска облупилась лохмотьями, обнажив трухлявое дерево, окна были выбиты, а крыша просела внутрь, словно здание умерло от долгой, мучительной болезни.

Провожатый подвел ее к неприметной железной двери в заборе, приложил ладонь к замку. Щелчок прозвучал неестественно громко в ночной тишине. Дверь открылась в абсолютный мрак. — Спускайся, — сказал он, подталкивая ее в спину. Лестница была винтовой, каменной. Сырость здесь стояла такая плотная, что ее можно было резать ножом. Воздух пах плесенью, старой кровью и озоном, как после удара молнии. Чем ниже они спускались, тем теплее становилось. Вскоре Настя почувствовала запах горячего воска и каких-то пряных, дурманящих трав.

Подвал оказался огромным. Куполообразный потолок поддерживали массивные колонны. Стены были облицованы черным мрамором, в котором тускло отражалось пламя сотен свечей. В центре зала находился алтарь — неправильной формы монолит из темно-зеленого камня, похожего на застывшую болотную жижу.

И там были люди. Около двадцати фигур стояли полукругом. Все в одинаковых черных балахонах с глубокими капюшонами, полностью скрывающими лица. Они молчали, лишь иногда перебрасываясь фразами на языке, который напоминал латынь, но состоял из острых, царапающих слух согласных. При появлении Насти движение прекратилось. Все головы в капюшонах повернулись к ней.

Тот, что привел ее, снял свой плащ. Под ним оказалась такая же черная хламида. Он подтолкнул Настю к алтарю. — Новенькая, — произнес мужской голос из толпы. Низкий, вибрирующий. — Чистое отчаяние. Хороший материал. Ноги стали ватными. Паника наконец пробила химический туман спокойствия, в котором Настя пребывала последние сутки. Это не закрытый клуб эстетов. Это не богемная вечеринка. Это секта. Сейчас ее положат на камень, перережут горло и принесут в жертву какому-нибудь древнему божеству ради урожая гречки. Она попыталась отступить, упереться каблуками в скользкий камень, но двое в балахонах выросли за ее спиной, как две черные стены. Они схватили ее за локти. Их пальцы тоже были холодными, как у мертвых.

Из-за спин сектантов выступил главный. Он откинул капюшон. Это был седовласый старик с лицом, испещренным морщинами, похожими на трещины в сухой земле. Но глаза… глаза у него были молодыми, яркими, янтарного цвета, с вертикальными зрачками, как у змеи или крупной кошки.

Старик обошел Настю кругом, внимательно осматривая ее, словно скульптор — кусок мрамора. — Боишься, — констатировал он. Голос его теперь звучал прямо в голове Насти, минуя уши. — Это хорошо. Страх очищает сосуды. Раскрывает каналы. — Пожалуйста, — прошептала Настя. Губы не слушались. — Я хочу уйти. Я ошиблась дверью. — Ты вошла ровно в ту дверь, которая вела к тебе настоящей, — прошелестел старик. Он поднял руку. На среднем пальце блеснуло кольцо с крупным черным камнем. — Мы не приносим жертв, девочка. Мы дарим инициацию. Ты устала дышать пылью. Мы научим тебя пить чистый воздух вечности. Будет больно всего мгновение. Боль рождения всегда мгновенна.

Он щелкнул пальцами. Музыка, которой секунду назад не было — низкий, утробный гул тибетских чаш — заполнила пространство, проникая под череп, заставляя вибрировать зубы. Свечи вспыхнули ярче, зеленоватым пламенем. Тени сектантов на стенах вытянулись до потолка, сливаясь в одну гигантскую многорукую фигуру.

Старик наклонился к Насте. Его янтарные глаза гипнотизировали, парализуя волю. Он провел пальцем с кольцом по ее шее, ключице, остановился над ямкой между грудей. — Расслабься, — приказал он. — Прими. Энтропия требует жертвы эго. Жертвы человеческой надежды.

Его рот открылся слишком широко. Челюсть хрустнула, выворачиваясь вниз, обнажая не человеческие зубы, а двойной ряд тонких, игольчатых клыков, сочащихся желтоватой жидкостью. Нос сплющился, ноздри затрепетали, втягивая запах ее ужаса. Старик преображался на глазах, сбрасывая личину дряхлого человека. Серая кожа натянулась на увеличивающийся череп, на лбу прорезались костяные наросты.

Настя хотела закричать, но из горла вырвался только сиплый выдох. Те, кто держал ее, заломили руки назад с такой силой, что суставы затрещали. Ее грудь насильно обнажили, разорвав ворот водолазки. Холодный мрамор алтаря обжег лопатки.

Тварь нависла над ней. Из пасти пахло могильной землей и медью. Она запрокинула голову Насти набок, открывая доступ к сонной артерии. Желтые глаза пульсировали в такт биению ее сердца.

— Добро пожаловать домой, — прошипело существо, и острые клыки вонзились в шею.

Боли не было. Был шок. Вспышка белого света в мозгу, ощущение раскаленной иглы, входящей глубоко в плоть. А затем началось всасывание. Это не было похоже на питие крови в кино. Чудовище не глотало. Оно тянуло из нее нечто более фундаментальное — тепло, воспоминания, саму молекулярную структуру ее жизни. Настя почувствовала, как школьный выпускной, вкус маминого борща, первая двойка по математике, первый поцелуй с прыщавым одноклассником Димкой, унижение перед Кириллом вчера вечером — все это вытягивается наружу тонкой, болезненно-сладкой струной. Вместе с жизнью уходила и боль неразделенной любви. Забывался цвет глаз матери. Исчезала обида на начальника. Растворялась сама личность Анастасии Смирновой, офисного планктона. Осталась только пустая, звенящая оболочка.

Мир сузился до точки укуса. Кровь толчками покидала тело. Перед глазами поплыли красные круги. Звук ритуальных чаш превратился в рев водопада. Она поняла, что умирает. По-настоящему. Навсегда. Осознание пришло не со страхом, а с чудовищным, абсурдным облегчением. Наконец-то. Конец рутине. Конец ожиданию звонка. Конец ей самой.

Последнее, что она увидела своими человеческими глазами — это собственное отражение в одном из черных камней алтаря. Бледное лицо, бескровные губы и огромные, потемневшие от расширившихся зрачков глаза, в которых больше не было души. Затем наступила тьма.

Первое, что вернулось — звук. Металлический, ритмичный, бесконечно повторяющийся. Кап. Кап. Кап. Вода падала на кафель. Запах формалина, хлорки и сладковатого гниения забил ноздри. Было адски холодно. Голой спине было жестко и сыро.

Настя открыла глаза.

Потолок был выложен белой квадратной плиткой, в центре одной из них темнело желтое пятно от протечки. Свет флуоресцентных ламп резал привыкшие к мраку глаза. Она лежала на наклонном металлическом стеллаже. Справа от ее бедра проходила хромированная труба для стока жидкостей. Слева висела табличка: «Сектор 4. Труп №8421. Женский. Поступление: 15.10. Причина: Массивная кровопотеря, колото-рваная рана шеи».

Морг. Центральный городской судебно-медицинский морг.

Паники не было. Вообще никаких эмоций. Была только клиническая, отстраненная ясность ума. Она села. Ткани тела отозвались странной легкостью. Не было привычной тяжести в ногах, боли в пояснице от неудобного матраса, голода.

Она осмотрела себя. Черная водолазка превратилась в жалкие окровавленные лохмотья на груди. Шея... Настя подняла руку и ощупала кожу. Горячая, гладкая. Ни раны, ни шрама, ни даже следа от зубов того монстра. Только идеально ровная, бледная кожа. Будто укуса никогда не существовало. Но память о нем осталась — фантомное ощущение сквозной дыры в гортани.

Кап. Кап. Кап. Она перевела взгляд на источник звука. В углу комнаты, куда не доставал мертвенный свет лампы, лопнула труба отопления. Горячая вода с тихим шипением била в белую стену, стекая на пол. Пар поднимался вверх, искажая воздух.

Настя спустила ноги со стеллажа. Босые ступни коснулись ледяного кафеля. Она поежилась, но не от холода — от контраста температур. Ее собственная температура тела стремительно падала. Она была холоднее окружающего воздуха градусов на пять.

Дверь в секционный зал со скрипом приоткрылась. Заглянул санитар Витя — вечно небритый, пахнущий перегаром и «Беломором» мужик лет пятидесяти. Он делал обход, проверяя целостность пломб на холодильных камерах. — Опять трубу сорвало, мать ее… — буркнул он, шаркая старыми кроссовками по кафелю.

Он прошел мимо Насти, задев ее плечом. Прошел насквозь.

Витя не почувствовал столкновения. Он не увидел женщину, сидящую на анатомическом столе посреди ночи. Его взгляд скользнул по пустой стене, зафиксировал течь, и он раздраженно цокнул языком: — Третий раз за месяц заявку пишу, козлы бюджетные. Всю ночь дежурство изгадят. Он развернулся и пошел обратно к выходу. Открыл шкафчик, достал оттуда бутерброд с заветренной колбасой, начал есть, громко чавкая. Настя сидела в метре от него. Она видела каждую пору на его носу, каждую щетинку на подбородке, крошки табака в складках его век. Она слышала, как переваривается пища в его желудке, как пульсирует кровь в варикозной вене на ноге. Но для него она была воздухом. Призраком. Несуществующим объектом.

Осознание обрушилось на нее не лавиной, а медленно проступило, как йод на бумаге. Она умерла. Та девушка, которая плакала из-за женатого мужчины и ненавидела понедельники, перестала существовать в момент соприкосновения клыков старика с ее венами. Физическая смерть зафиксирована государством, биркой на большом пальце ноги и записью в журнале регистрации трупов.

Но почему-то она сидит здесь. Мыслящая. Видящая. Чувствующая невероятную, звенящую остроту бытия.

Настя встала. Движения были плавными, текучими, лишенными обычной человеческой угловатости. Она подошла к столу, где лежало ее бывшее тело — накрытое синим прорезиненным покрывалом. Форма под тканью была женской.

Она откинула край.

Это была она. И одновременно — не она. Кукла. Обескровленный восковой манекен с пепельно-серой кожей и заострившимися чертами лица. Глаза закрыты. На шее — аккуратный Y-образный разрез, зашитый грубыми нитками патологоанатома. Никаких следов вампирского пиршества. Официальная версия — убийство, возможно, сатанисты или сумасшедший. Дело ляжет в архив через год за отсутствием подозреваемых.

Настя провела рукой над своим лицом. Теплового излучения не было. Между ее живой, холодной сущностью и этим куском мяса пролегла непреодолимая граница. Барьер частот. Она больше не принадлежала к биологическому виду Homo sapiens.

В дальнем крыле морга, там, где хранились невостребованные тела, заработал холодильник. Мощный компрессор загудел, включаясь. Звук вибрации прошел по полу. Настя инстинктивно повернула голову на шум.

Внутри нее шевельнулось нечто первобытное. Инстинкт, которого у Анастасии-человека никогда не было. Сосущая, грызущая пустота в районе солнечного сплетения. Живот свело спазмом такой силы, что она согнулась пополам, опершись руками о металлический стол. Это не был голод по еде. Еда казалась ей сейчас понятием столь же абстрактным, как квантовая физика для младенца.

Это был иной голод. Каждая клетка ее нового, холодного организма вопила о необходимости восполнить потерю. То, что высосал из нее старик в подвале — жизненную эссенцию, тепло, энергию движения атомов — зияло черной дырой. И эту дыру нужно было чем-то закрыть. Немедленно. Иначе эта звенящая ясность ума сменится безумием распада.

Она выпрямилась. Посмотрела на свои руки. Тонкие запястья, длинные пальцы. Под бледной кожей не просвечивали синие вены. Кровь в них теперь двигалась иначе — медленно, густо, светясь изнутри едва заметным серебристым маревом, видимым только ей самой.

— Есть хочется, — прошептала она в пустоту морга. Голос прозвучал чисто, без эха, но с легким присвистом, словно воздух проходил сквозь лезвие.

Витя в своем углу закончил с бутербродом, смял пакет и бросил его в урну. Он собирался включить телевизор, чтобы посмотреть старые записи боев без правил. Настя сделала шаг к нему. Затем второй. Она не шла — она перетекала по пространству, совершенно бесшумно. Санитар открыл холодильник, чтобы достать очередную порцию льда для пересыльной камеры, повернулся спиной, потирая поясницу.

Она оказалась рядом с ним быстрее, чем сработал бы любой человеческий рефлекс. Ее рука сама собой легла ему на затылок. Пальцы сомкнулись в волосах. Витя замер, удивленно крякнув, думая, что поскользнулся на мокром полу. — Что за…

Она наклонилась к нему. Не к шее. Ниже. К тому месту, где под плотной фланелевой рубашкой билось сердце. Ее собственные клыки — те самые тонкие, убийственные иглы — удлинились сами собой, прорвав десны. Резкая вспышка боли в челюсти тут же сменилась эйфорией.

Инструкция пришла вместе с голодом. Древняя, прописанная в ее новой ДНК. Не разрывать артерию. Это примитивно, грязно и выдает новичков. Плоть смертных слаба. Нужно брать чище. Глубже.

Настя прижалась губами к груди санитара, прямо поверх кармана с надписью «Виктор», туда, где ребра сходятся к мечевидному отростку. Она надавила зубами. Ткань рубашки не стала преградой — расползлась, как папиросная бумага. Кожа поддалась легче. Она прокусила грудную клетку одним точным, хирургическим движением, погружая клыки между четвертым и пятым ребром, прямо в предсердие.

Горячая, густая, соленая волна ударила в небо.

Это был экстаз. Огненный сироп, жидкий азот, чистая радость существования. Витино сердце судорожно трепыхнулось в последний раз, отдавая остаток кислорода, адреналина и десятилетий никотиновой смолы. Настя пила не столько кровь, сколько саму искру жизни, гася ее, как свечу между пальцев. Она впитывала его усталость после смены, его вчерашнюю ссору с женой, его любовь к дешевому пиву и футболу, его недоумение в последнюю секунду. Весь этот мусор чужой биографии перерабатывался внутри нее, затягивая черную дыру. Холод отступал. Кончики пальцев начало покалывать приятным теплом.

Когда все кончилось, она оттолкнула обмякшее тело. Витя упал на кафель мягко, почти неслышно. Глаза его остались открыты, выражая детское, обиженное удивление.

Настя облизнула губы. Кровь запеклась на подбородке. Она слизнула ее. Вкус был восхитительным.

Она посмотрела на свою грудь. Водолазка истлела, превратившись в черный пепел, который тут же развеялся от легкого движения воздуха. Кожа была чистой, сияющей внутренним лунным светом. Ни капли чужой крови. Абсолютный контроль.

Она взглянула на свое бывшее тело на соседнем столе. Провела рукой по синему покрывалу. Прощай, Настя. Спасибо за билет.

Скрипнула входная дверь главного корпуса больницы. Послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса бригады скорой помощи, привезшей очередного неудачника с ножевым ранением. У Насти оставалось секунд тридцать до того, как в коридоре покажется дежурный врач, привлеченный звуком падения, или коллега Вити выйдет покурить.

Она не испытывала вины. Жалости тоже. Тот, старый мир остался за толстым стеклом аквариума. Здесь правила были другими. Выживал тот, кто умел правильно питаться.

Настя отошла в самую темную часть зала, в слепую зону камер наблюдения, которые ленивый Витя забыл включить. Прислонилась к холодной металлической дверце холодильника. Закрыла глаза, прислушиваясь к новому ритму своего несуществующего сердца.

Голод был утолен. Но она понимала — это лишь аперитив. Легкая закуска. Настоящий пир ждет ее снаружи, в ночном городе, полном тепла, пульса и глупцов, которые думают, что запертые двери и людные улицы могут спасти их от тех, кому больше не нужен обратный билет.

Она открыла глаза. Янтарная радужка полыхнула в темноте ярким золотом, а вертикальные зрачки сузились в две хищные черты. Первый экзамен на право называться бессмертной был сдан.

Глава 2. Первая ночь

Тишина морга больше не была пустой. Для человеческого уха она оставалась вязкой, стерильной и пугающей, но для Насти каждый миллиметр пространства теперь вибрировал собственной жизнью.

Она стояла у металлической дверцы холодильника, прислонившись к ней лопатками, и заново училась быть собой. Процесс занял ровно сорок три секунды — именно столько времени потребовалось ее новому мозгу, чтобы обработать лавину данных от обновленной нервной системы.

Первым вернулось обоняние. Оно ударило по рецепторам тяжелым молотом. Запах формалина никуда не делся, но теперь он был лишь фоном, базовой нотой в сложном аккорде смерти. Она чувствовала сладковатый дух начавшегося распада тела Вити на полу — работа бактерий, выделяющих путресцин и кадаверин. Чувствовала слабый аромат дешевого одеколона «Саша», которым пользовался пожилой патологоанатом Борисыч, ушедший домой час назад — его запах въелся в дерматиновую кушетку в углу. Чувствовала даже призрак запаха жареной картошки с луком из столовой на первом этаже, хотя вентиляция давно должна была вытянуть его прочь. Воздух перестал быть просто смесью газов; он стал густым информационным бульоном.

Вторым пришел слух. Гул компрессора старого холодильника за спиной звучал для нее как симфонический оркестр. Она различала трение поршня о стенки цилиндра, щелчки реле, вибрацию медных трубок охладителя. За тремя бетонными стенами, на улице, проехала машина — Настя определила марку двигателя (устаревшая рядная четверка, карбюраторный впрыск, нуждается в регулировке клапанов) и степень износа протектора шин исключительно по гулу. Где-то капала вода. Раньше этот звук сводил бы ее с ума своей монотонностью. Теперь она знала: капает из трещины в трубе горячего водоснабжения на втором этаже, температура воды плюс пятьдесят два градуса, диаметр капли четыре миллиметра, частота падения — одна целая две десятых секунды.