Тьма души

Леон почувствовал, как по спине пробежал настоящий, физический холод. Холод, который не имел отношения к его проклятию.

— Тишина, — голос Леона прозвучал хрипло. — Анализ остаточного фона стрелы. Максимально глубоко.

Гомункул шагнул к трупу. Его зеркальная голова нависла над белым древком. Сфера пошла крупной рябью, впитывая информацию. «Эфирный резонанс класса "Инферно-Аст"», — пришел мысленный доклад. — «Основа матрицы — квинтэссенция Ужаса. Чистота экстракта девяносто семь процентов. Следы катализатора... идентичны твоему метаболическому профилю, Носитель».

Мир качнулся. Леон схватился за каменный бортик фонтана, чтобы не упасть. Ногти царапнули гранит, оставляя глубокие борозды. — Повтори, — приказал он. «Катализатор поглощения», — неумолимо продолжала Тишина. — «Тот, кто создал этот лук, использует химию распада души, аналогичную механизму действия твоего клинка. Разница лишь в инструменте. Ты используешь сталь. Он использует дистанцию».

Белый Фарфор. Серый плащ. Черный лук. Леон поднял голову и посмотрел на крыши окружающих домов. Теперь он видел сеть. Тонкие, почти невидимые нити черного пара тянулись от места убийства вверх, цепляясь за коньки крыш. Это был шлейф убийцы. Он уходил строго на север, в сторону старых каменоломен за городом.

— Он нас провоцирует, — произнес Леон.

Клинок на его бедре согласно загудел, вибрируя от жажды. Если враг использует ту же магию, значит, их сущности родственны. Поглотив душу такого противника, Леон получит не просто очередную дозу холода. Он может получить ответы. Понять, является ли он уникальным оружием, или же просто первым прототипом серии идеальных палачей.

— Активный поиск, — бросил Леон Тишине. — Режим Гончей. Держись следа. Я возьму высоту.

Гомункул издал низкий утробный рык, который скорее ощущался подошвами, чем слышался ушами, и сорвался с места. Его масса размазалась в воздухе, превращаясь в стремительную серую тень, бегущую вдоль стен зданий.

Леон остался один посреди площади с пожранной душой курьера. Он запрокинул голову к небу. Две луны равнодушно смотрели на него. Нужно было двигаться быстро. Белый Фарфор знал, что они идут по следу — иначе зачем оставлять такую очевидную метку, как труп с уникальной стрелой? Он ведет их. Охотник становится дичью.

Леон вдохнул полной грудью. Городской воздух показался ему пресным. Ему нужен был концентрат. Нужна была скорость.

Он позволил своему внутреннему пламени вспыхнуть чуть ярче. Лед в венах ответил привычным ожогом. Вместо того чтобы втягивать тьму внутрь, он позволил ей течь наружу, формируя вторую кожу поверх брони.

Тень послушно стеклась к его спине, уплотняясь, принимая форму гигантских крыльев нетопыря, сложенных вдоль позвоночника. Мышцы ног свело судорогой трансформации. Кости стали полыми и легкими, как у хищной птицы.

Леон прыгнул.

Он не оттолкнулся от земли — он оттолкнулся от самой гравитации. Сложенные крылья раскрылись с шелестом рвущегося бархата. Полотно тьмы поймало восходящие потоки воздуха от нагретых за день черепичных крыш.

Для жителей Альтуса, если бы кто-то смотрел в окно, это выглядело бы как внезапный порыв холодного ветра, погасивший свечу. Огромная черная птица взмыла в небо, бесшумно скользнув над крышами ратуши.

Высота давала преимущество. Отсюда город был виден как на ладони. Леон парил в тридцати локтях над землей, используя тени башен как ступени. Его зрение обострилось до невозможного предела. Он видел каждую мышцу на спине бегущего внизу Тишины, видел пауков, плетущих паутину на чердаках, видел тепло, исходящее от печных труб.

Шлейф Белого Фарфора стал отчетливее. Это была не просто тропа. Это была дорога из хлебных крошек, вымощенная духовной пустотой. Каждая точка, где ступала нога врага, оставалась навсегда лишенной цвета.

Северные ворота остались позади. След повел в предгорья. Каменоломни старого герцога Валериана. Заброшенные штольни, куда местные боялись ходить даже днем, утверждая, что камни там плачут по ночам. Идеальное логово для того, кто питается человеческим ужасом.

Леон заложил вираж, снижаясь. Впереди, на вершине каменистого холма, мелькнул силуэт. Серая ткань плаща на мгновение поймала лунный свет.

Белый Фарфор остановился. Он стоял спиной к Леонору, глядя на вход в шахты. Даже с такого расстояния Леон видел ауру абсолютного спокойствия вокруг него. Ни страха, ни волнения. Лишь холодное удовлетворение ремесленника, закончившего сложную деталь.

Внезапно фигура внизу начала меняться. Серый плащ опал на землю грудой тряпья. Очертания человеческого тела поплыли, вытянулись вверх и истончились. Через секунду на холме стояла уже не маска из фарфора, а нечто иное. Высокий, состоящий из переплетенных терновых ветвей и сухого лишайника силуэт. Голова существа повернулась ровно на сто восемьдесят градусов назад, смотря прямо на приземляющегося на соседнюю крышу Леона.

Лица по-прежнему не было. Но там, где оно должно было быть, открылся огромный, заполненный космической пустотой черный зрачок.

«Я ждал тебя, брат», — прозвучал голос не в ушах, а в самом ядре сознания Леона. Голос звучал тысячью шепотов одновременно. — «Ты долго несешь эту чашу. Позволь мне забрать твой долг».

Черный лук вновь сформировался в руках Древесного Плача — ибо так звали подобных существ в легендах эпохи Катаклизма. Натяжение тетивы издало звук лопнувшей струны мира.

Леон среагировал раньше, чем осознал увиденное. Его левая рука нырнула за спину. Пальцы сомкнулись на призрачной рукояти. Черный бастард материализовался в его хвате с влажным чавкающим звуком, готовый пить.

Враг спустил тетиву. Воздух прорезала полоса абсолютного мрака. Стрела летела быстрее звука. Она целилоась не в броню — она целилась в центр груди, туда, где под слоями зачарованной кожи билось единственное теплое пятно в теле Леона.

Леон вскинул клинок навстречу собственной погибели.

Два осколка Бездны устремились друг к другу под светом равнодушных лун Альтуса.

Удар отбросил Леона назад.

Черный бастард принял на себя всю массу направленного отчаяния. Лезвие клинка, обычно идеально матовое, пошло сеткой ярко-фиолетовых трещин, принявших форму морозного узора. Энергия стрелы не разбилась о сталь — она стекла по ней, обогнула лезвие и ударила Леона в плечо.

Боль была иной природы. Если обычный меч дробит кости, то эта стрела дробила смысл существования. В глазах потемнело не от потери крови, а от внезапного понимания тщетности любого движения. Зачем блокировать? Зачем бежать? Весь Альтус спит, чтобы завтра снова платить налоги. Леон служит Императору, который видит в нем лишь сосуд. Враг предлагает покой. Вечное ничто звучит гораздо привлекательнее вечной службы.

Колени подкосились. Крылья тьмы за спиной рассыпались сухим пеплом. Леон рухнул на покатую черепичную крышу склада, проехался по ней, сбивая старую черепицу, и завис на самом краю, удерживаясь лишь чудом и последним усилием воли. Пальцы судорожно вцепились в выступ водостока.

— Носитель получил критическую дозу экзистенциального цинизма, — сухо доложила Тишина, которая каким-то образом уже оказалась внизу, на улице, готовая поймать падающего хозяина. — Жизнеспособность сохранена. Желание продолжать функционирование снизилось на сорок процентов.

Леон тряхнул головой. Наваждение схлынуло, оставив после себя звон в ушах и мерзкую кислоту во рту. Он сплюнул на черепицу тягучую черную слюну. Клинок в руке перестал трещать, затягивая фиолетовые раны на своей поверхности.

Взгляд Леона метнулся вверх, на вершину холма. Древесный Плач исчез. Каменоломни встретили ночь мертвым молчанием. След снова стал холодным, но теперь он вел в самое чрево горы.

— Он играет с нами, — процедил Леон, поднимаясь на ноги. Боль в плече фантомно отдавалась в такт сердцебиению. — Он мог убить меня. Хотел проверить, умею ли я падать.

«Мы не падаем», — отозвался Черный бастард внутри грудной клетки голосом бездны. — «Мы опускаемся ниже, чтобы подняться выше. Дай мне сожрать его целиком, носитель. Его лук сделан из моих потерянных братьев. Я узнаю этот вкус».

Леон проигнорировал жажду оружия. Он подошел к краю крыши и посмотрел вниз. Высота в три этажа перестала пугать его много лет назад. Он шагнул в пустоту.

Земля стремительно понеслась навстречу. Ветер засвистел в складках плаща. За миг до столкновения Леон активировал смягчающий контур тени. Его тело стало текучим, тяжелым и невесомым одновременно. Он приземлился на булыжную мостовую, согнув колени. Ударная волна выбила пыль из-под камней, но сами камни остались целы, а кости Леона не издали ни единого щелчка.

Тишина возник рядом, прикрывая тыл. — Штольни Валериана уходят на шесть уровней вниз, — механическим голосом сообщил гомункул. — Геологический анализ показывает наличие природного адамантинового пласта на четвертом уровне. Радиосигналы не проходят. Магия связи будет подавлена. Мы станем слепы.

— Значит, будем полагаться на слух, — ответил Леон. Он проверил заточку кинжалов на предплечьях. — И на то, что наш новый друг недооценивает мою злость.

Они вошли под своды каменоломен. Темнота здесь была живой. Адамантиновый пласт действительно высасывал любую энергию. Магические амулеты на груди Леона, которые должны были давать ночное зрение, потухли, превратившись в бесполезные куски холодного металла. Даже факел Тишины — химическая смесь, горящая без кислорода — зашипел и погас, раздавленный атмосферой места.

Пришлось идти в абсолютном мраке. Но для Леона мрак никогда не был препятствием. Напротив, отсутствие света делало его зрячим.

Он снял перчатку и провел рукой по влажной стене штрека. Камень пел. Миллионы лет сжатия, кровь рудокопов, погибших при обвалах, слезы детей, которых спускали в самые нижние шурфы искать самородки — вся история этого места липла к пальцам. Леон читал эти вибрации, как книгу.

— Он здесь был, — прошептал Леон, указывая на участок стены. — Касался здесь. Остался отпечаток его отсутствия. Как след пальца на замерзшем стекле.

Они продвигались вглубь. Узкие технические тоннели сменялись огромными подземными залами, потолок которых терялся во тьме. Капающая сверху вода отсчитывала секунды громче любых часов. Каждый звук здесь усиливался десятикратно, создавая жуткую акустическую иллюзию, будто за ними следует целая армия.

На втором уровне Леон нашел первую жертву Древесного Плача. Это был местный бродяга, решивший заночевать в относительно сухом углу пещеры. Он сидел, прислонившись к валуну. Его глаза были открыты и смотрели в потолок с выражением детского удивления. Губы растянуты в блаженной улыбке.

Леон подошел ближе. Опустился на корточки. Проверил пульс на шее. Сухая кожа, никакого пульса. Бродяга был мертв уже несколько часов, но тело не начало остывать. Температура поддерживалась искусственно.

Глаза Глубины подтвердили догадку. Дыра в грудине бродяги была шире, чем у курьера. Древесный Плач не просто ел. Он кормился. Чем дольше жертва смотрела в глаза существу — или в пустоту на месте лица — тем глубже воронка вселенской апатии выжирала ее нутро.

— Он набирает массу, — констатировал Леон, выпрямляясь. — Курьер был закуской. Этот — основным блюдом. Скоро он станет достаточно плотным, чтобы сменить облик окончательно.

Третий уровень. Адамантиновая жила. Здесь давление возросло настолько, что у обычного человека началась бы декомпрессионная болезнь. Воздух стал густым, его приходилось проталкивать в легкие силой. Тишина замедлил шаг — его механизмы начали испытывать сопротивление среды, металл жалобно поскрипывал.

Леон остановился. Он поднял руку, приказывая гомункулу замолчать. Хотя тот и так не издавал звуков, Леон ощутил изменение в ритме работы его внутренних турбин.

Впереди, в центральном зале уровня, горел свет. Не магический. Живой, трепещущий оранжевый свет костра. Запах паленой шерсти и жареного мяса ударил в ноздри столь неожиданно, что Леон на мгновение забыл, где находится.

Посреди огромного зала, вырубленного прямо в адамантине, сидела фигура. Серый плащ висел на воткнутом в землю копье. Сам Древесный Плач — теперь он вернул себе человеческий облик, сбросив древесную кору — сидел на корточках у огня. В руках он держал длинную железную шпажку. На конце шпажки запекался кусок мяса, нанизанный вместе с какими-то корнями.

Белый Фарфор — имя более не подходило ему. Под маской скрывалось лицо мужчины средних лет, с правильными чертами, легкой щетиной и удивительно теплыми карими глазами. Единственное, что портило картину абсолютной нормальности — полное отсутствие бровей и ресниц. Кожа вокруг глаз была гладкой и бледной, как у змеи.

— Я использовал кролика, — сказал Древесный Плач, поворачивая мясо над огнем. Его голос звучал мягко, с легкой хрипотцой уставшего учителя. — Местные называют их «каменными прыгунами». Жестковаты, но если долго тушить в собственных соках… Мясо приобретает интересный минеральный оттенок. Будешь?

Он указал шпажкой на свободное бревно у костра.

Леон выступил из тени прохода. Черный бастард оставался в ножнах, но само присутствие палача сделало пламя костра синим по краям. Температура в зале упала. Пар изо рта Леона превратился в ледяную крошку.

— Архитектор Вейл расстроится, узнав, что ты предпочел ужин допросу, — ровным голосом произнес Леон.

Древесный Плач — мужчина у костра откинул голову назад и рассмеялся. Смех был искренним, глубоким, заполняющим собой весь объем пещеры. — Вейл! Ах, старый книжный червь. Скажи ему, что я оставил подарок на его рабочем столе. Бутылку вина урожая года Раскола. Оно немного… скисло. От тоски по свободе.

Мужчина насадил на шпажку второй кусок сырого мяса и протянул его в сторону Леона. — Присаживайся, Леон. Твое второе имя ведь Атрей, верно? Сын рыбака из Западных Топей. Мать умерла от лихорадки, когда тебе было семь. Отец продал тебя вербовщикам за пару серебряных марок, чтобы купить новую лодку. Император дал тебе силу. Но скажи… разве твоя душа стала теплее от этого?

Леон не шевельнулся. Каждое слово врага ложилось точным ударом в незаживающие рубцы памяти. — Ты изучил мое досье.

— Я изучил твою дыру, — поправил Древесный Плач. Он откусил кусок жесткого мяса и принялся задумчиво жевать. — Мы с тобой похожи больше, чем думает Дрейк. Мы оба — пробки. Нас вбили в бутылки с джиннами первобытного хаоса. Меня зовут Каэль. И я устал держать свою пробку рукой. Я хочу выпустить пар. А ты… ты хочешь узнать, можно ли разбить бутылку совсем.

Каэль махнул рукой, и пространство вокруг изменилось. Стены адамантиновой пещеры пошли рябью, истончились и превратились в палубу деревянного корабля. Вокруг ревел шторм. Волны размером с гору обрушивались на фальшборт. Соленый ветер бросал в лицо брызги.

Леон стоял на качающейся палубе, но его ноги оставались твердо стоять на реальном камне третьего уровня шахт. Иллюзия высшего порядка. Каэль не пытался обмануть его чувства — он переписывал контекст реальности вокруг них.

— Видишь? — прокричал Каэль сквозь иллюзорный вой ветра. — Мой первый контракт. Буря Утренней Звезды. Я должен был утопить флагман мятежного адмирала. Я выполнил приказ. Я впитал панику тысячи моряков, идущих ко дну. Император наградил меня почетной грамотой. А потом я понял, что та буря… она до сих пор воет вот здесь.

Каэль постучал пальцем по своему виску. — Я предлагаю сделку, Атрей. Твой хозяин хочет моей смерти. Но ты не простой солдат. Ты — наследник моего ремесла. Помоги мне открыть главный сейф Дрейка. Внутри лежит вещь, которая освободит нас обоих. Кандалы Первотворца. Если мы их уничтожим, магия перестанет быть служанкой тиранов. Она станет свободной. Как стихия.

Леон молча смотрел на собеседника. Иллюзия шторма бушевала вокруг, срывая с Каэля одежду, но тот не обращал внимания. — Почему я должен верить тому, кто ест чужие души?

— Потому что я единственный, кто знает рецепт твоей свободы, — Каэль выбросил обглоданную кость в иллюзорную пучину. — Посмотри на свое плечо, Леон. Куда попала моя стрела. Что ты чувствуешь?

Леон скосил глаза. Место попадания темнело странным синяком, который не был синяком. Кожа там стала прозрачной. Сквозь нее, если приглядеться, пульсировал глубокий космос. Черные дыры, туманности, умирающие звезды. Та самая Бездна, которой служил его клинок, проросла сквозь плоть.

— Ты поделился со мной своим даром, — тихо сказал Леон. — Частицей Плача. — Я поделился с тобой лекарством, — улыбнулся Каэль. — Со временем лед в тебе победит. Ты станешь идеальным ножом. Перестанешь спать, есть, помнить лица тех немногих, кого еще способен назвать людьми. Станешь придатком трона. Моя эссенция начнет сжигать твои человечные воспоминания. То, что ты чувствуешь сейчас — головокружение. Это просыпается жизнь. Настоящая жизнь, полная горя, радости и вкуса жесткой крольчатины. Выбор за тобой. Служить мертвому порядку… или стать частью живого хаоса.

Каэль щелкнул пальцами. Шторм исчез. Они снова стояли в адамантиновой пещере у маленького уютного костра.

Леон медленно положил руку на рукоять Черного бастарда. Клинок под ладонью дрожал, как запертый в клетке дикий зверь. Меч понимал: слова Каэля опаснее любой стали. Они предлагают альтернативу бесконечному холоду.

— Ты совершил ошибку, Каэль, — произнес Леон. Его собственный голос вдруг показался ему чужим, наполненным непривычными обертонами — в нем зазвучала ржавчина эмоций, которые он годами утрамбовывал льдом. — Ты показал мне, что можно чувствовать.

Он выхватил клинок. Черное лезвие покинуло ножны, издав звук открываемой древней гробницы. По стенам пещеры поползли трещины от мороза. — А чувствующих существ легче спровоцировать на атаку.

Леон не стал использовать сложные техники или магию глубин. Он поступил проще. Он швырнул в костер Каэля сгусток абсолютного нуля прямо из центра своей груди.

Огонь взвизгнул и погас, мгновенно покрывшись коркой льда толщиной в дюйм. Жареные корни разлетелись ледяной крошкой.

Каэль не успел встать. Леон преодолел расстояние между ними одним смазанным рывком, используя импульс падения температуры. Черный бастард устремился к горлу Древесного Плача.

Глаза Каэля расширились. В них промелькнуло уважение. — Вот теперь ты мне нравишься, мальчик!

Его рука перехватила лезвие голой ладонью. Раздался звук, с которым тысячетонный пресс давит стекло. Черный бастард — оружие, перерубающее богов — завяз в кисти Каэля. Плоть Древесного Плача не была плотью. Она состояла из плотно спрессованных волокон древесины, пропитанных смолой векового спокойствия.

— Грубовато, — фыркнул Каэль и сжал кулак.

Лезвие клинка хрустнуло. Осколки черной стали посыпались на адамантин, мгновенно тая, превращаясь в лужицы вязкой смолы.

Леон отшатнулся, зажимая кровоточащий порез на ладони — отдача от разрушения собственного симбионта обожгла нервы. Он остался без главного оружия против существа, которое невозможно убить физически, пока оно верит в свою правоту.

Каэль выдрал остатки клинка из руки и небрежно отбросил их в сторону. Осколки зашипели, прожигая камень. — Я надеялся избежать этого. Думал, мы договоримся интеллигентно. Но ты настаиваешь на драке. Хорошо. Покажи мне глубину своего голода, Тень.

Каэль развел руки в стороны. Его фигура начала расти, разрывая сюртук. Кожа на груди лопнула, и вместо ребер оттуда полезли толстые ветви терновника, покрытые ядовитыми цветами. Лицо удлинилось, превращаясь в хищную пасть древнего исполина.

Леон отпрыгнул назад, перекатываясь за ближайший сталагмит. Адреналин выжигал остатки сомнений. План изменился. Если нельзя убить душу, нужно разрушить сосуд. Адамантиновая пещера поможет в этом.

— Тишина! — крикнул Леон. — Ко мне! Жилу!

Гомункул, стоявший до этого неподвижно у входа, издал рев, от которого с потолка посыпалась порода. Он врезался плечом в основание ближайшей колонны, поддерживающей свод зала. Металл встретился с минералом. Адамантин выдержал, но по нему побежала паутина трещин.

Каэль отвлекся на нового противника. Древесный монстр повернул свою колоссальную голову к Эхо-Прайму. — Игрушка Велосипеда. Какая нелепость.

Он топнул ногой. Земля содрогнулась. Из пола вырвались десятки корней, устремляясь к Тишине, чтобы пронзить его механическое тело.

Леон воспользовался моментом. Пока Каэль играл с гомункулом, он подбежал к той самой колонне, которую начал ломать Эхо-Прайм. Адамантин. Источник природной антимагии. Если напитать его чистым страданием, он станет резонатором.

Леон прижал обе ладони к шершавой, холодной поверхности колонны. Он не стал сдерживать боль от разрушенного клинка. Он не стал прятать лед в груди. Он широко распахнул врата своей души, позволяя всему накопленному за десятилетия ужасу, всем поглощенным грехам графа Ренара, всем невыплаканным слезам мальчика-сироты хлынуть наружу.

— Ешь, — прошептал Леон камню. — Давись.

Колонна задрожала. Адамантин жадно впитывал предложенную отраву. Природная чистота металла вступила в реакцию с абсолютной грязью проклятой души. Камень пошел багровыми пятнами. По залу прокатился низкий гул, переходящий в ультразвук.

Каэль прекратил рвать Тишину на части. Его деревянные глаза-плошки обратились к Леонору. — Что ты творишь, идиот?! Ты же разнесешь здесь всё!

— Именно, — оскалился Леон. Впервые за долгое время его лицо исказила настоящая, неконтролируемая эмоция — безумная, торжествующая ярость.

Тишина, потерявшая одну руку и половину грудной пластины, поняла команду без слов. Гомункул схватил тяжелый обломок породы и с размаху ударил по начавшей пульсировать багровым светом колонне.

Адамантин взорвался.

Это не был взрыв камня. Это был выброс очищенного страдания. Концентрированный вопль миллионов жертв, прошедших через очистительную линзу антимагического минерала.

Глава 3. Случайная встреча

Взрыв адамантиновой колонны выбросил Леона из подземелий, словно пробку из бутылки прокисшего вина.

Ударная волна прокатилась по каменоломням Валериана, снося хрупкие деревянные крепи и поднимая тучи едкой известковой пыли. Пространство исказилось: на долю секунды законы физики сошли с ума, гравитация сменила вектор трижды, а само время попыталось завязаться в узел. Когда грохот затих, оставив после себя лишь звон в ушах и оседающий на зубах песок, Леон обнаружил себя лежащим лицом вниз посреди зарослей чертополоха.

Он выплюнул комок земли пополам с кровью. Тело болело так, словно его пропустили через камнедробилку. Ребра слева были сломаны — он чувствовал, как осколки кости царапают легкое при каждом вдохе. Правая рука висела плетью; плечевой сустав был вывихнут при ударе о поверхность скального выступа во время катапультирования из шахты. Черный бастард… от клинка осталась только рукоять, вплавившаяся в ладонь. Само лезвие испарилось, аннигилированное чистым страданием, которое Леон обрушил на антимагический камень.

Рядом застонал металл. Из-под завала старых крепежных балок медленно выбиралась Тишина. Зеркальная сфера на плечах гомункула пошла трещинами, отражая теперь не лицо Леона, а хаотичный узор разбитого калейдоскопа. Одна нога Эхо-Прайм была согнута под неестественным углом, гидравлика вытекала густой черной смазкой. — Носитель поврежден, — констатировал механический голос. — Эффективность боевых действий снижена до двенадцати процентов. Рекомендация: отступление и регенерация.

Леон попытался подняться. Мышцы отказались слушать. Внутри него больше не было привычного ледяного стержня, который обычно блокировал боль. Взрыв выжег слишком много эфира. Ледяная корка вокруг сердца дала глубокую трещину, и сквозь нее хлынула человеческая агония — пульсирующая, горячая, требующая кислорода.

— Белый Фарфор? — прохрипел Леон, оглядывая горизонт. Небо над северными холмами начало светлеть. До рассвета оставалось около часа. Каэль исчез. Древесный Плач либо погребен под тоннами породы, либо развоплотился, спасая ядро своей сущности. В любом случае, сегодня ночью они проиграли.

Тишина помог ему встать, подставив здоровое плечо. Вместе они поковыляли прочь от дымящихся руин каменоломен. Каждый шаг отдавался раскаленным гвоздем в пятках. Город встретил их предрассветной сыростью и вонью открытых сточных канав.