Дочь Графа

Отец сделал едва уловимое движение кистью. Звук щелчка взводимого арбалета невозможно было спутать ни с чем другим. Стальной наконечник короткого болта тускло блеснул из-под полы его охотничьего колета, направленный точно в живот барону.

— Ты забыл главное правило охоты, Фридрих, — продолжил граф, глядя мимо собеседника прямо в глаза дочери. — Никогда не поворачивайся спиной к вожаку стаи. И никогда не мочись на границе чужих владений, если не готов защищать эту границу зубами. — Я молчу! Клянусь всеми святыми, я никому… — Ты уже наговорил на три дыбы, старый дурак, — оборвал его Леонардо. — Магистрат столицы платит золотом за слухи о живых чародейках. А Орден Зеркала платит вдвойне за информацию о роде де Вернь. Ты поставил мою голову на кон ради своих долгов. Это плохая сделка, Фридрих. Очень невыгодная.

Анастасия сидела в седле, окаменев. Арбалетный болт в животе — смерть мучительная и грязная. Никто не найдет тело в Черном бору до весны, а весной дикие кабаны уничтожат улики. Все будет выглядеть как несчастный случай на охоте. Разъяренный секач. Обычное дело.

— Лео, умоляю… Моя жена, дети… — слезы покатились по багровым щекам барона. — Именно поэтому ты будешь жить, — неожиданно смягчился тон графа. Страх творил с Леонардо чудеса: он превращал холодного тирана в расчетливого демона. — Но урок должен быть усвоен. Слезай.

Фон Кранц мешком свалился с седла прямо в жидкую грязь дороги. Колени его подогнулись. — На колени, — приказал Леонардо. Барон рухнул лицом в прелую листву и гнилые грибы.

Леонардо спешился. Делал он это тяжело, по-стариковски кряхтя, но движения его рук были быстрыми и точными. Он подошел к поверженному вассалу, достал из-за голенища широкий охотничий нож и, схватив барона за длинные сальные волосы, запрокинул ему голову назад. — Ты любишь пить, Фридрих? — спросил он почти ласково. — Любишь вкус красного? Не дожидаясь ответа, граф полоснул ножом по толстой шее барона. Порез был неглубоким, царапиной, но кровь тут же хлынула обильно, стекая по двойному подбородку на дорогой бархат дублета.

— Ты попробуешь его сейчас, — прошипел Леонардо, наклоняясь. — Пей. Всю ту ложь, которой ты поил мою дочь. Пей свой страх. Может, тогда поймешь, что жизнь стоит дороже, чем ставка за карточным столом.

Фон Кранц давился, кашлял, захлебывался собственной кровью, пачкая бороду и губы. Он пытался отвернуться, но железная рука отца держала его мертво. Это было не убийство, но нечто гораздо худшее — методичное, садистское унижение, призванное сломить волю навсегда.

Анастасия смотрела на это, вцепившись в луку седла побелевшими пальцами. Ее мутило. Но вместе с тошнотой приходило страшное, циничное понимание. Отец не защищал семейную честь. Он устранял свидетеля. Фон Кранц упомянул Теневой Синдикат и истинное зрение. То, о чем писала мать. Леонардо боится не Инквизиции — церковники глупы и предсказуемы. Он боится профессионалов, которые знают реальную стоимость дара де Верней.

Наконец граф отпустил волосы барона. Тот упал лицом вниз, содрогаясь в рвотных спазмах, перемежающихся с рыданиями. Вся поляна пропиталась запахом железа и лесной прели.

Леонардо вытер нож о край плаща фон Кранца и убрал обратно в сапог. Затем он подошел к своей лошади, достал из седельной сумки маленький кожаный кошель и бросил его к ногам валяющегося в грязи вассала. Монеты звякнули. — Здесь тысяча империалов, — сказал граф. — Ровно столько, сколько ты мне должен. Долг уплачен. Теперь мы квиты. Забудь дорогу в Дормонт. Если я увижу твою рожу в моем герцогстве до истечения года, следующий порез будет сделан от уха до уха. Понял? Фон Кранц смог лишь слабо кивнуть, размазывая кровавые сопли по лицу.

Только теперь Леонардо посмотрел на дочь. Он подошел к Искорке. Лошадь захрапела и попыталась отступить, чуя запах крови, но Анастасия удержала ее твердой рукой. — Интересная вышла утренняя прогулка, — произнес Леонардо, снимая с правой руки лайковую перчатку. Он взял морду Искорки двумя пальцами, успокаивая животное. — Барон фон Кранц — жалкий, опустившийся человек. Алкоголь развязывает языки быстрее, чем каленое железо. Но он полезен своим знанием торговых путей. Поэтому он жив. Запомни это, Анабель. Полезность определяет право на дыхание. — Я запомню, отец, — голос Анастасии прозвучал ровно. Внутри нее все превратилось в холодный мрамор. Она больше не была той девочкой, которая плакала от несправедливости. Она училась. — Славно. — Уголок рта Леонардо дернулся вверх в жутком подобии улыбки. — А теперь слезай. Сегодня загоняют матерого секача. Мне нужно, чтобы ты стояла на номере у Кривого дуба. Там открытая местность. Если зверь пойдет на прорыв, твоя задача — не визжать и не портить выстрел егерям. Просто стой. Демонстрация храбрости полезна для репутации среди этих скотов-баронов. Они любят, когда аристократия разделяет риски.

Он протянул руку. Анастасия проигнорировала ее. Она сама соскользнула с седла, придерживая юбки амазонки. Ноги коснулись земли, утопая в грязи, смешанной с кровью барона.

— Кстати, — небрежно бросил Леонардо, уже разворачиваясь, чтобы сесть в седло. — Я распорядился сменить замки в западной галерее. Старик Ганс начал путать дни недели. Пришлось отправить его отдохнуть в деревню. Новые ключи будут только у капитана Гаррета. Было бы крайне неприятно узнать, что моя дочь интересуется пыльными тряпками вместо соколиной охоты. Соколиная охота воспитывает остроту зрения. Тебе это пригодится, когда начнешь высматривать выгодных женихов.

Он дал шпоры коню и поскакал прочь, оставив Анастасию одну на поляне.

Барон фон Кранц остался лежать в грязи. Его крупное тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Возле его головы валялся брошенный кошелек с золотом. Собаки, предчувствуя дальнейшее движение, начали нетерпеливо скулить вдалеке, разрывая тишину леса.

Анастасия медленно подошла к своему месту у дерева. Руки слегка дрожали, но не от страха. От ярости. «Истинное зрение». «Живой ключ». «Теневой Синдикат».

Отец думал, что напугал ее демонстрацией силы над бароном. На самом деле он показал ей самое слабое место своего правления. Леонардо держится не на праве крови и не на любви народа. Он держится на шантаже, угрозах и своевременном избавлении от мусора. Фон Кранц выжил только потому, что знает торговые пути. Значит, самого графа кто-то держит точно так же. Кто-то, кому выгодны открытые рудники и закрытые печати.

Она заняла позицию у Кривого дуба — старой, расщепленной молнией сосны. Место открывало отличный обзор на широкую прогалину. Егеря рассыпались цепью дальше в чащу, создавая шум. Охота началась.

Анастасия сняла правую перчатку. Холодный ветер тут же лизнул пальцы. Она закрыла глаза, опираясь спиной о шершавую кору. Вспомнила слова матери: как свечи вспыхивают ярче, когда ты злишься.

Она сосредоточилась на своем дыхании. Сердце, бешено колотившееся при виде крови фон Кранца, начало замедляться. Она представила себе бронзовый ключ Ганса. Холодный, тяжелый металл. Символ перевернутой розы.

Земля под ногами. Камень фундамента замка. Глубже. Скальная порода. Еще глубже. Ей показалось, что она слышит низкий, утробный гул. Словно гигантская струна вибрировала глубоко под землей, уходя к самому ядру мира. Этот звук причинял физическую боль зубам. Проклятое железо. Кричащая кровь.

Гул нарастал. Анастасия плотнее прижалась к дереву, чувствуя, как по спине течет липкий пот, несмотря на мороз. Дар де Верней просыпался, реагируя на близость древнего зла, о котором говорил барон. Лес перестал быть просто скоплением деревьев. Он превратился в сеть пульсирующих вен, наполненных черной, вязкой субстанцией.

— Ана! — резкий окрик вырвал ее из транса.

Элоиза. Девушка стояла в тридцати шагах левее, у зарослей орешника. Она нарушила строй, сойдя со своего номера. В руках у нее был взведенный легкий арбалет — оружие скорее для самообороны, чем для охоты на кабана. Одной рукой она делала отчаянные знаки, приказывая уходить с открытого места.

Из чащи, куда ушли загонщики, раздался треск ломаемого сухостоя. Низкий, мощный, переходящий в яростный рев. Земля ощутимо дрогнула. Матерый секач шел на прорыв. Судя по звуку, весил он не меньше пяти сотен фунтов. Его клыки могли вспороть брюхо лошади одним движением. Егеря открыли беспорядочную стрельбу из луков, пытаясь завернуть зверя, но вопли боли людей подсказывали, что кабан идет напролом, собирая кровавую жатву.

Огромная черно-бурая туша вылетела на прогалину. Маленькие красные глазки горели безумием. Пена клочьями летела с желтых клыков. Кабан несся прямо на Кривой дуб. Прямо на Анастасию.

Время растянулось. Она видела каждую каплю слюны, каждый волос жесткой щетины, занесенную для удара переднюю ногу. Егеря безнадежно отстали. Леонардо находился справа, вне сектора стрельбы, рискуя попасть в дочь.

Инстинкт, древний, как сам лес, требовал бежать. Но ноги примерзли к земле.

И тогда Анастасия сделала единственное, что пришло в голову человеку, чей мир рухнул сутки назад, а на смену ему пришла абсолютная пустота. Она шагнула вперед, выходя из-за защиты ствола дуба. Сделала это открыто, плавно, раскинув руки в стороны, ладонями вверх. Словно приветствовала старого друга.

Кабан не остановился. Масса разогнанной ярости не умеет останавливаться. Расстояние сокращалось: тридцать шагов… двадцать…

Анастасия заглянула в его глаза. За красной пеленой безумия она увидела другое. Черную, пульсирующую опухоль размером с кулак, засевшую глубоко в черепе зверя. Болезнь. Паразит. Или печать. Тот самый узел силы, о котором шептал фон Кранц. Кто-то намеренно сводил с ума лесных хозяев, используя их как таран.

Она не знала, как управлять даром. У нее не было времени учиться. Был только слепой ужас и колоссальное внутреннее «Нет». — Стой, — выдохнула она.

Это не было приказом. Это была чистая воля, воплощенная в звуке. Она вложила в это слово весь свой отказ принимать правила игры, навязанные отцом. Отказ бояться. Отказ умирать в грязи ради чужой тайны.

Воздух вокруг нее на мгновение уплотнился, став вязким, как вода. Свечи не зажглись — здесь не было свечей. Но капли дождя, висевшие в воздухе, вдруг замерли, образовав идеальную хрустальную сферу вокруг фигуры девушки.

Кабан врезался в эту невидимую стену. Раздался звук, похожий на удар исполинского гонга. Хруст костей. Визг, полный невыносимой муки, сорвал листья с ветвей дуба. Животное подбросило в воздух. Туша весом в полтонны перелетела через Анастасию, приземлившись далеко позади, на краю обрыва, ведущего в овраг. Секач рухнул бесформенной грудой, перебитый внутренностями. Из пасти хлынула черная пузырящаяся кровь.

Тишина обрушилась на лес внезапно, оглушающая после рева и криков. Замерли даже собаки.

Анастасия стояла на ногах лишь чудом. В ушах звенело. Во рту стоял привкус меди. Мир качался. Невидимая сфера исчезла, и холодный дождь беспрепятственно полился за шиворот.

Первым пришел в себя Леонардо. Он вылетел на прогалину, осадив храпящего коня в двух шагах от дочери. Лицо графа было белым, как полотно погребального савана. В руке он сжимал тяжелый кавалерийский пистолет, ствол которого дымился — он разрядил его в землю, испугавшись за дочь, но гордость не позволяла показать это иначе.

— Ты цела? — хрипло выдавил он. Впервые за много лет в его голосе не было стали. Только сухой песок пережитого ужаса. — Цела, — ответила Анастасия. Голос звучал отстраненно, будто принадлежал кому-то другому. Она посмотрела на свои руки. Ни единой царапины. Лишь на коже проступили тонкие белые линии, складывающиеся в узор — ветви терновника. Они светились изнутри холодным лунным светом и медленно угасали.

Элоиза бежала к ним через кусты, продираясь сквозь ежевику. Ее лицо сияло чистым, незамутненным восторгом. — Видел?! — крикнула она, подбегая. — Видел, старая развалина?! Она отбросила его, как котенка! Кровь Господня, Лео, да она же…

Договорить она не успела. Леонардо резко выбросил свободную левую руку назад. Тяжелый латный наруч на его предплечье с чудовищной силой врезался Элоизе в переносицу.

Хруст ломаемой кости был громче выстрела. Девушка вскрикнула, отшатнулась, зажимая лицо руками. Между пальцев хлынула кровь. Она осела в грязь, потеряв сознание еще до того, как ее тело коснулось земли.

— Заткнись, — тихо сказал Леонардо, даже не взглянув на племянницу (или сестру?). Его ледяной взор буравил Анастасию. — Садись в седло. Немедленно.

Он подъехал вплотную, ухватил дочь за локоть железной хваткой и буквально забросил ее на холку Искорки позади себя. Лошадь испуганно заржала, приседая на задние ноги.

Егеря суетились вокруг убитого кабана, опасливо поглядывая на графскую дочь, как на ядовитую змею. Барон фон Кранц, воспользовавшись общей суматохой, ползком скрылся в кустах, прижимая к груди спасший его жизнь кошелек.

Обратный путь в замок прошел в молчании. Леонардо гнал коня бешеным галопом, не щадя ни животное, ни всадниц. Анастасия держалась за отцовский пояс, чувствуя, как жесткие кольца кольчуги, скрытой под колетом, впиваются в ладони. Позади них осталась лежать Элоиза с разбитым лицом, и труп монстра, убитого словом.

Когда тяжелые ворота Дормонта закрылись, отсекая сырость осеннего леса, Анастасия поняла две вещи. Первая: ее маскировка раскрыта. Отец видел достаточно. Игра в наивную выпускницу закончилась. Вторая: она больше не одна. Где-то в этом замке, возможно, истекая кровью на лесной тропе, находилась единственная кровь, которая не желала ей смерти. Искать союзников среди врагов — занятие рискованное. Но выбирать больше не приходилось.

Леонардо снял ее с седла во дворе. Его прикосновение больше не было оценивающим взглядом покупателя. Это был захват тюремщика, получившего в распоряжение редчайший артефакт. — В башню. Под замок, — бросил он капитану Гаррету. — Окна заложить кирпичом. Еду спускать на веревке раз в два дня. К ней никого не пускать. Даже священника. — Кирпичом, милорд? — уточнил одноглазый ветеран, ловя поводья. — Если понадобится, замуруйте дверь, — глаза Леонардо вновь стали пустыми. — Моя дочь умерла сегодня утром на охоте. Несчастный случай. Горюющие родственники могут писать соболезнования в столицу. А эту… вещь… охраняйте так, как не охраняли королевскую сокровищницу. Если она исчезнет, я лично выпущу кишки каждому стражнику в этом коридоре. И начну с тебя, Гаррет.

Капитан побледнел, но лишь коротко кивнул: — Будет исполнено, милорд.

Когда грубые руки гвардейцев подхватили Анастасию под локти, она не сопротивлялась. Она позволила им вести себя через серый камень коридоров, вверх по винтовой лестнице Западной башни.

Последнее, что она услышала перед тем, как тяжелая дубовая дверь камеры отрезала звуки мира, был тихий, скрипучий голос отца, обращавшегося к кому-то в тени арки: — Отправьте голубя в столицу. Сообщение для магистра Ордена Зеркала. Код «Черная роза». Объект проявился. Жду инструкций.

Щелкнул замок. Шаги стражи стихли. Анастасия осталась в полной темноте. Комната была крошечной, вырубленной прямо в толще скалы. Пахло плесенью и отчаянием.

Она провела рукой по стене. Шершавый камень. Холодный. Надежный. Улыбнувшись в темноту, она достала из-за корсажа письмо матери. Теперь она знала наверняка: магистр Элиар — не единственный, кто ждет весточки. Сам Орден Зеркала только что получил сигнал о начале партии. И пешка впервые пошла против воли игрока.

Глава 4. Тайник в библиотеке

Камера Западной башни не была рассчитана на долгое заключение. Это был каменный мешок три на четыре шага, предназначенный для того, чтобы сломать волю пленника за пару недель сырости и темноты. Но Леонардо совершил ошибку. Он запер в этой комнате Анастасию фон Дормонт — девушку, которая последние десять лет провела в стенах пансиона мадам Дюбуа, где карцер считался лучшим местом для чтения запрещенных романов.

Первые сутки она спала. Организм, истощенный событиями охоты и шоком от дара, требовал перезагрузки. Проснувшись на рассвете второго дня, Анастасия обнаружила у двери поднос с куском черствого хлеба и кружкой воды. Пища пахла плесенью, но девушка съела все без остатка. Голод притупляет страх, а ей нужен был ясный разум.

Стражи молчали. За тяжелой дубовой дверью не раздавалось ни звука, кроме мерных шагов капитана Гаррета по внешней галерее раз в час. Одноглазый ветеран выполнял приказ буквально: он охранял камеру так, будто внутри сидело чудовище. Что ж, отчасти отец был прав.

Анастасия подошла к окну. Узкая бойница, выходящая во внутренний двор, действительно была заложена свежим кирпичом снаружи. Раствор еще отдавал запахом извести. Сквозь щели между блоками едва пробивался тусклый свет пасмурного дня.

Она ощупала свои одежды. Платье измялось, изумрудный атлас покрылся серой пылью пола. В складках корсажа пальцы наткнулись на тонкую металлическую пластину. Медальон пансиона. Мадам Дюбуа говорила, что это золото высшей пробы. Сейчас тяжелый желтый металл казался бесполезным грузом.

Настоящее сокровище ждало своего часа под языком. Маленький алмаз, ограненный «розочкой», который Анастасия зашила в воротник амазонки перед отъездом из столицы — неприкосновенный запас на случай побега или необходимости купить молчание чиновника. Алмаз перекочевал в потайной карман рукава. Затем настала очередь платья. Тонкий шелк нижней юбки легко поддавался лезвию кинжала для фруктов. Через десять минут работы Анастасия имела при себе около трех метров прочнейшей нити, которую можно было использовать как пилу или удавку, и саму иглу.

Вечером принесли новую порцию воды. На этот раз стражник — молодой парень, судя по неуверенному шарканью сапог — оставил дверь приоткрытой чуть дольше положенного, пока ставил кружку на пол. Щель составила не более дюйма, но этого хватило. Анастасия просунула кончик пальца и зацепилась за край тяжелого засова. Конструкция замка была примитивной: вертикальный брус, входящий в пазы косяка. Снаружи его удерживал массивный навесной замок, но изнутри достаточно было просто приподнять брус.

Она выждала до глубокой ночи, когда шаги Гаррета стали медленнее и тяжелее — старый солдат начал клевать носом. Луна скрылась за тучами, погрузив коридоры замка в абсолютный мрак. Анастасия знала эти стены лучше тюремщика. Десять лет отсутствия превратили ее память в идеальную карту слепого.

Дождавшись момента, когда скрип половицы под ногой капитана удалился к восточной лестнице, она просунула нить в щель под дверью. Петля захватила ручку засова. Это заняло почти час бесконечного терпения и ювелирной работы пальцами. Руки покрылись ссадинами, ногти сорвались в кровь, но дерево медленно поддалось. Засов со щелчком вышел из нижнего паза. Еще одно усилие — и брус лег на порог.

Дверь открылась беззвучно, смазанная жиром, который Анастасия соскребла с остатков вчерашнего мяса. Она выскользнула в коридор. Холод камня обжег босые ступни.

Капитан Гаррет сидел на перевернутом ведре прямо напротив поворота галереи, прислонив алебарду к стене. Его единственный глаз был закрыт, голова свесилась на грудь. Старость и дешевое вино победили дисциплину.

Анастасия прошла мимо него в двух шагах, прижимаясь к холодной кладке. Сердце билось ровно. Пансион научил ее главному: если ты выглядишь уверенно и одет подобающе случаю, тебя принимают за часть интерьера. А сейчас она была частью мрака.

Целью была библиотека отца. Центральная башня. Самый охраняемый участок после сокровищницы, которой, впрочем, уже не существовало. Но библиотеки часто защищают от воров куда тщательнее, чем золото. Золото можно заработать заново. Информация уникальна.

Подъем по винтовой лестнице занял вечность. Ступени стерлись посередине, образуя глубокую ложбину — столетия графов Дормонтов ходили здесь вверх и вниз. На площадке третьего этажа дежурил второй караул. Двое наемников играли в кости при свете масляной лампы.

Анастасия прижалась к тени алькова, где стояла старая рыцарская статуя. Из ее положения были видны только ноги стражей в стоптанных сапогах. Один из них громко испортил воздух и заржал. Второй лениво выругался. Дисциплина гарнизона рассыпалась на глазах вместе с властью графа. Люди чувствовали запах поражения и готовились спасать собственные шкуры.

Библиотечная дверь оказалась закрыта на врезной замок. Навесного бруса, как в башне, не было. Только сложная механика, сработанная гномами Горного Кряжа — редкость, стоившая целое состояние.

Отец считал себя умнее дочери. Он сменил замки в галерее, думая, что ключи остановят любопытство. Но он забыл, что дочь училась не только ариям. Мадам Дюбуа верила, что благородная леди должна уметь защитить свою честь самостоятельно, если дуэнья отлучится в туалет. Уроки обращения с отмычками входили в расширенную программу для девушек, чьи состояния привлекали нежелательное внимание кредиторов.

Анастасия достала две шпильки из волос. Элоиза (мысленно девушка теперь называла ее именно так, отказываясь от официального титула племянницы) всегда смеялась над сложной прической сестры, говоря, что та прячет в волосах половину королевства.

Первая шпилька — рычаг. Вторая — крючок. Работа с личинкой замка требовала осязания, недоступного зрячему. Она закрыла глаза, превратив слух в зрение. Штифты падали один за другим с едва слышными щелчками, которые отзывались вибрацией в костях пальцев. Щелк. Первый круг защиты пройден. Щелк. Второй. Пять минут сосредоточенной тишины, прерываемой лишь пьяной болтовней наемников внизу, и язычок замка утопил скос.

Тяжелая дубовая створка отошла внутрь на толщину ладони. Запах старой бумаги, кожи и пыли ударил в лицо, смешиваясь с ароматом сухих трав, которые слуги сжигали для дезинфекции. Анастасия проскользнула внутрь и прикрыла за собой дверь, оставив крошечную щель для света из коридора.

Библиотека Дормонта была огромна. Потолок терялся во тьме на высоте двадцати футов. Лестницы-стремянки на колесиках стояли вдоль стеллажей, уходящих вдаль рядами черных теней. Здесь хранились тысячи томов: генеалогии, трактаты по тактике, сборники законов мертвых империй.

Леонардо был педантом. Все книги расставлены строго по формату и цвету корешков. История слева, право по центру, естественные науки справа. Если бы мать хотела спрятать дневник, она выбрала бы место, которое нарушило бы эту симметрию. Место, куда взгляд хозяина падает реже всего.

Верхние полки. Туда, где скапливается паутина и откуда тяжело доставать тяжелые фолианты. Анастасия придвинула лестницу к секции «Алхимия и трансмутация металлов». Отец никогда не интересовался химией всерьез, считая ее забавой для недоучек-студентов. Эти книги стояли здесь годами нетронутыми.

Она поднялась на четвертую ступеньку. Пыль здесь лежала густым слоем, толщиной в палец. Проведи рукой — и отпечаток будет виден десятилетиями. Анастасия провела ладонью по верхнему обрезу книг. Твердые края. Твердые. Твердые…

Один из корешков поддался. Книга «О свойствах философской ртути» ушла вглубь полки на добрых два дюйма глубже остальных.

Анастасия сняла соседний том — огромный ин-кварто в переплете из свиной кожи. Образовавшаяся полость вела в темноту. Пальцы нащупали там предмет. Не бумагу. Плотную кожу, стянутую ремнями.

Это оказался кожаный тубус для карт. Ремни были застегнуты, но кожа ссохлась от времени. Внутри, обернутая в промасленный шелк, лежала тетрадь.

Сердце пропустило удар, когда ткань упала на стол, освещенный луной, пробившейся сквозь высокое окно. Обложка из темно-синего бархата истерлась на углах. Застежка представляла собой серебряную булавку, выполненную в виде той самой перевернутой розы, что украшала раму портрета в галерее.

Руки дрожали, когда Анастасия открывала первую страницу. Почерк матери. Тот самый изящный, летящий почерк из письма. Чернила местами расплылись, словно на бумагу капнули слезами, но текст сохранился идеально.

«12-е число месяца Жатвы. Год 487 от Основания. *Сегодня я снова видела их во сне. Они стоят на краю Бездны и ждут знака. Леонардо смеется, когда я говорю ему об этом. Он называет это "дамскими мигренями". Мой глупый, самоуверенный муж. Ты строишь свой замок на спине дракона и думаешь, что держишь его за хвост. Ты держишь фитиль погребального костра».

Анастасия перелистнула несколько страниц, пробегая глазами записи о погоде, урожае яблок и приступах меланхолии. Обычный женский дневник. До определенного момента.