Большой куш маленького поца

Ярослав Северцев

Большой куш маленького поца

От автора

Всё написанное в этой книге является плодом исключительно авторского воображения, подстёгнутого крепким чаем и глубоким уважением к классическим традициям житейского юмора.

Все персонажи этой истории являются вымышленными. Любые совпадения их имён, фамилий, привычек, интонаций или долгов с именами реальных людей — живых, увы покойных или временно отсутствующих по семейным обстоятельствам — являются абсолютно случайными, непреднамеренными и вообще чистой индукцией эфира.

Ни один старый диван, чехословацкий шпон или представитель коммунальных служб в процессе написания данной истории физически не пострадал. Всё остальное настоятельно не рекомендуется проверять в домашних условиях без письменного разрешения вашей тёти и квалифицированного сантехника из ЖЭКа.

Автор искренне надеется, шо эта книга принесёт вашему дому столько же радости, сколько хороший гешефт, сделанный вовремя.

Шалом!

Глава 1. Рождение комбинатора и смерть дивана

Если бы за невезение давали ордена, Семён Маркович Бланкштейн уже ходил бы в чине генералиссимуса и не помещался в двери от тяжести наград. Но за невезение в этой жизни дают только по шее — причём бесплатно и без очереди.

Сене шёл тридцать первый год — возраст, когда приличные еврейские юноши уже имеют свой маленький гешефт, приличную плешь, троих детей и жену, которая пилит их с интонациями Лондонского симфонического оркестра. Сеня же имел только долги, три неоконченных высших образования — философия, ихтиология и бухгалтерский учёт, прости господи, — и дивную способность влипать в истории, от которых у любого страхового агента начинался нервный тик.

В тот вторник Сеня сидел на кухне, подперев голову кулаком, и меланхолично смотрел на муху, которая с трудом ползла по краю сахарницы.

Муха выглядела уставшей от жизни.

Сеня сочувствовал ей как родной.

— Сеня, я не поняла! — раздался из коридора голос, от которого у мухи случился инфаркт, а Сеню подбросило на стуле.

В кухню вошла тётя Соня.

Описать тётю Соню двумя словами было невозможно, тремя — опасно для здоровья. Это была монументальная женщина с харизмой ледокола «Ленин» и габаритами хорошего платяного шкафа. Она несла перед собой кастрюлю с борщом так, словно это была корона Российской империи, и горе тому, кто посмел бы усомниться в её праве на престол.

— Сеня, я спрашиваю тебя как мать, хотя по паспорту я твоя тётка, и это моё несчастье: почему этот памятник мебельного зодчества времён штурма Измаила до сих пор стоит в моей гостиной и делает мне нервы?

Тётя Соня с грохотом опустила кастрюлю на плиту.

— Тётя Соня, диван имеет историческую ценность… — робко начал Сеня, пытаясь сползти со стула.

— Историческую ценность? — Тётя Соня всплеснула руками так трагично, что в серванте звякнул хрусталь. — Этот шлемазл называет исторической ценностью кусок гнилого поролона и пружины, которые кусают меня за интимные места каждый раз, когда я пытаюсь посмотреть передачу про здоровье! Дед Арон, чтоб он был нам здоров на том свете, спал на этом диване ещё тогда, когда Ленин был маленький и с кудрявой головой. — Из него уже песок сыплется, Сеня! Ещё немного — и я начну брать с тебя деньги за аренду пляжа в собственной гостиной!

Диван действительно был легендарным.

Он занимал половину гостиной, пах столетней пылью, старыми газетами и немного — мятными каплями деда Арона. Обивка, когда-то благородного бордового цвета, теперь напоминала шкуру облысевшего от забот медведя. Пружины внутри жили собственной, глубоко независимой от законов физики жизнью: могли часами молчать, а потом с грохотом выстрелить вверх, пугая семейного кота до состояния невесомости.

— Тётя Соня, но ведь на нём спал дедушка… — предпринял последнюю попытку Сеня.

— Дедушка Арон был гений, но у него были свои прибабахи, — отрезала тётя Соня, уперев руки в бока. — Он сорок лет крутил гайки в своём часовом бюро, а по ночам писал какие-то формулы на обоях за этим самым диваном. И где теперь те формулы? Обои переклеили, дедушка в лучшем мире, а диван остался, чтобы пить мою кровь? К нам сегодня привозят новую стенку. Чехословацкую! Массивная, красивая, шпон блестит, как лысая голова профессора Каца! Куда я её поставлю? Себе на голову? Или, может быть, тебе на спину, чтобы ты наконец пошёл искать работу, а не создавал видимость умственной деятельности?

Сеня вздохнул.

Против чехословацкого шпона аргументов не было.

— Ладно, — сдался он. — И шо я должен с ним сделать? Выбросить на помойку? Так за вынос крупногабаритного мусора дворник Михеич потребует бутылку, а у меня в кармане только дыра и воспоминания о прошлой стипендии.

Тётя Соня посмотрела на племянника со смесью глубокой жалости и искреннего презрения.

— Выбросить? Сеня, ты точно Бланкштейн по матери или тебя подменили в роддоме цыгане? Выбросить вещь — последнее дело. Вещь надо продать! Интернет у тебя в телефоне есть? Есть. Ты в нём сидишь круглые сутки, как прыщ на ровном месте. Напиши объявление на этом ихнем сайте. «Продаётся винтажный диван ручной работы. Помнит царя. Дарит незабываемые ощущения». Поставь цену… ну, пускай будет три тысячи. Сторгуешься за полторы — и бог с ним. Главное, чтоб эти дрова исчезли из моего дома до девятнадцати ноль-ноль! Если в семь вечера диван будет тут, Сеня, ты будешь спать на нём на балконе. А на балконе, напоминаю, сейчас не май месяц, там у меня киснет капуста, и ей тоже тесно!

Оставив последнее слово за собой — а по-другому у тёти Сони не бывало в принципе, — она величественно удалилась в спальню устраивать послеобеденный отдых своим измотанным Сениным существованием нервам.

Сеня остался один на один с неотвратимым роком.

Он достал потрёпанный смартфон. Экран был треснут в трёх местах так художественно, что напоминал паутину одиночества. Сеня открыл приложение объявлений.

«Так, — подумал он, почесывая нос. — Если я напишу “продам старые дрова”, никто не придёт, даже чтобы плюнуть. Надо сделать рекламу. Маркетинг — это когда ты продаёшь кошачий корм так, будто это чёрная икра. Только для кошек».

Он подошёл к дивану и сделал три фотографии с самых выгодных ракурсов — там, где дыры в обивке выглядели не результатом жизнедеятельности моли, а дизайнерским ходом в стиле «прованс». Потом сел и начал набирать текст, подбирая слова с тщательностью старого ювелира:

«Продаётся не просто диван, а член семьи с глубоким внутренним миром. Изготовлен в начале прошлого века, когда мастера ещё имели совесть, а дерево — душу. Стиль — неувядающая классика с элементами домашнего уюта. Пружины обладают такой прыгучестью, что после первого же приземления начинаешь особенно остро понимать бренность бытия. Обладает терапевтическим эффектом: сидение на нём развивает выдержку и укрепляет характер. Цена — 3000 рублей. Самовывоз. Срочно, ибо хозяйка квартиры делает мне такой скандал, шо регулярная армия сдалась бы через пять минут».

Сеня перечитал.

Получилось поэтично.

Он нажал «Опубликовать» и с чувством выполненного долга отправился на кухню — проверить, не осталась ли в кастрюле хоть одна сиротливая котлетка, не замеченная тётей Соней.

Котлетки не было.

Тётя Соня вела учёт продовольствия с точностью швейцарского банка.

Сеня вернулся в комнату и сел на стул.

Прошло ровно семь минут.

Смартфон в его руке вдруг затрясся так неистово, словно в него вселился бес. Экран замигал. Незнакомый номер.

Сеня сглотнул и нажал на зелёную трубку.

— Алло? — произнёс он голосом человека, который ждёт как минимум вызова в налоговую.

— Здравствуйте, — раздался на том конце глуховатый голос.

Человек дышал так часто, будто только что пробежал марафон в зимнем пальто.

— Это вы продаёте… объект?

Сеня нахмурился.

— О каком объекте вы говорите? Я продаю диван. Исключительно диван. Ну, если вам очень надо, могу уступить старый торшер, но у него провод коротит.

— Да-да, диван! — Голос сразу стал суетливым. — На Литейном? Объявление актуально?

— Пока да.

— Я забираю.

Сеня замолчал.

— Простите?

— Прямо сейчас. Снимайте объявление, я забираю. Плачу наличными. Без торга!

Вот тут Сеня насторожился окончательно.

Человек, добровольно покупающий этот диван без торга, либо совершенно не понимал, что делает, либо, наоборот, понимал слишком хорошо.

— А посмотреть? — осторожно спросил Сеня.

— Посмотрю на месте. Скоро буду!

Связь оборвалась.

Сеня несколько секунд слушал короткие гудки, потом медленно опустил телефон и посмотрел на диван.

— Шо-то мне это не нравится, — пробормотал он. — Человек покупает эти дрова без торга и так спешит, будто за ним гонится батальон кредиторов. Либо он сумасшедший коллекционер поролона, либо…

За дверью гостиной послышался сокрушительный храп тёти Сони.

Сеня подумал ещё секунду.

Кто бы ни был этот покупатель, сейчас он казался ангелом-хранителем.

Потому что связываться с сумасшедшим коллекционером поролона было куда безопаснее, чем объяснять тёте Соне после семи вечера, почему диван всё ещё стоит в гостиной.

Глава 2. Продажа века за три копейки

Ровно через двадцать минут после телефонного разговора в дверь Сениной квартиры позвонили. Звонили не так, как звонят приличные люди — интеллигентно и два раза, а так, словно в дом ломился отряд милиции, у которого горит план по раскрытию краж.

Сеня подпрыгнул на стуле, бросил косой взгляд на дверь спальни, откуда всё ещё доносился победный храп тёти Сони, и на цыпочках побежал в прихожую.

На пороге стоял покупатель.

Вблизи он выглядел ещё более странно, чем звучал по телефону. Это был маленький, сухопарый человек неопределённого возраста, одетый в длинный плащ мышиного цвета. На носу у него покоились огромные очки в роговой оправе, за стёклами которых его глаза казались размером с два хороших подстаканника. Незнакомец прижимал к груди потёртый кожаный портфель так, словно внутри лежали как минимум ключи от швейцарского банка. За его спиной в подъезде маячили двое угрюмых парней в одинаковых серых кепках — с лицами людей, которые за всю жизнь не прочитали ни одной книжки, включая букварь.

— Вы Семён? — шёпотом спросил очкастый, воровато оглядываясь по сторонам и пытаясь заглянуть Сене через плечо.

— Допустим, Семён, — осторожно ответил Сеня, перекрывая собой проход. — А вы, стесняюсь спросить, тот самый ценитель антиквариата, который дышал в трубку, как паровоз «Иосиф Сталин»?

— Да, да, я! Моя фамилия… пускай будет Иванов. Я по поводу дивана. Где он? Покажите мне его немедленно, время дорого!

Человек в плаще попытался протиснуться внутрь, но Сеня деликатно, но твёрдо выставил вперед локоть.

— Молодой человек, или как вас там по паспорту, — с лёгким упрёком сказал Сеня. — Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, у нас в доме так не принято. Диван — это вам не коробка спичек, это вещь с биографией. Вы хотите на него посмотреть или вы хотите устроить мне тут обыск без санкции прокурора?

— Извините. — Иванов нервно поправил очки, сползшие на кончик носа. — Я просто… очень ценю старинную мебель. Особенно фабрики «Красный Октябрь» тысяча девятьсот тридцатого года. Это моя страсть. Мой пунктик, понимаете?

«Страсть у него, как же, — подумал Сеня, внимательно оглядывая визитёра. — У этого поца на лице написано, шо его страсть — уголовный кодекс, причём со стороны обвинения. Ну да ладно. Мне-то какое дело? Главное, чтоб унесли».

— Ну хорошо, страстный вы наш, проходите. Только тихо, — шепнул Сеня. — Там в спальне отдыхает моя тётя Соня. Если вы её разбудите, вам не помогут ни ваши грузчики, ни даже международный Красный Крест. Она решит, шо вы пришли украсть её молодость, и сделает из вас фарш для пельменей.

Они гуськом прошли в гостиную. Два амбала остались караулить в коридоре, подпирая плечами вешалку для пальто.

Увидев диван, гражданин Иванов замер.

Он сделал один шаг, другой, словно подкрадывался к редкому зверю в зоопарке. Сеня готов был поклясться, что у покупателя даже зубы застучали.

— Он… — благоговейно прошептал Иванов. — Это действительно он. Обивка «бордо», пружинный блок системы «Триумф»… Какое кощунство было держать его в таких условиях!

— Шо вы имеете в виду под «такими условиями»? — оскорбился Сеня. — На этом диване, между прочим, выросла целая династия Бланкштейнов! Он воспитал во мне характер! Каждая его пружина — отдельная страница нашей семейной драмы. Вы посмотрите на этот изгиб подлокотника. Это же чистый модерн. Если смотреть издалека и при плохом освещении.

Иванов его уже не слушал.

Он упал перед диваном на колени — прямо в своём плаще на старый паркет — и принялся лихорадочно ощупывать нижнюю часть сиденья. Пальцы двигались с быстротой пианиста, исполняющего «Полёт шмеля». Иванов простукивал деревянный каркас, что-то бормотал под нос и даже, кажется, разок лизнул обивку.

Сеня смотрел на него со смесью восторга и тихого ужаса.

«Так. Или этот гражданин сбежал из дурдома, где лечат любителей мебели, или диван сделан из чистого золота, а я тридцать лет сидел на нём задом и не знал своего счастья. Надо срочно поднимать цену, пока он не пришёл в себя».

— Вы знаете, гражданин Иванов… — Сеня громко откашлялся. — Тут такое дело. Пока вы ехали, мне звонили из музея. Сказали, шо этот диван принадлежал лично какому-то графу, который бежал от революции в одних кальсонах, но диван бросить не смог. Так шо три тысячи — это была, знаете ли, цена для привлечения внимания. Настоящая цена этого шедевра… ну, скажем, пять тысяч. И это я ещё делаю вам скидку на бедность вашего плаща!

Иванов резко прекратил свои изыскания, поднялся с колен и посмотрел на Сеню. В глазах у него горел совершенно безумный огонь.

— Пять? — глухо переспросил он. — Молодой человек, вы сумасшедший?

— Я? — возмутился Сеня. — Вы лижете мою мебель, а сумасшедший я?

— Пять тысяч — это копейки!

Иванов засунул руку в карман плаща, вытащил толстую пачку хрустящих купюр, перевязанных аптечной резинкой, и швырнул её на стол.

— Здесь десять тысяч! Сдачи не надо. Но с одним условием: мои люди забирают диван прямо сейчас. Договорились?

Сеня посмотрел на деньги.

Они были настоящие. Пахли банковской краской и новой жизнью.

В голове у Сени мгновенно заиграл оркестр, а внутренний голос интонациями тёти Сони запел: «Сеня, бери деньги, пока этот поц не передумал!»

— Таки ладно, — солидно сказал Сеня, аккуратно придвигая пачку к себе. — Я вижу, вы человек тонкой душевной организации, и спорить с вами — только портить карму. Забирайте ваши дрова. Но напоминаю: тихо!

Иванов сделал знак рукой.

В комнату вошли оба здоровяка. Они подхватили диван с двух сторон так легко, словно это был не стокилограммовый монстр с чугунными пружинами, а коробка из-под обуви.

— Осторожнее на поворотах, — напутствовал Сеня. — И не поцарапайте косяк. За косяк тётя Соня снимет с меня стружку.

Процессия двинулась к выходу.

Диван, словно предчувствуя разлуку, на прощание жалобно звякнул всеми своими внутренностями. И тут из глубины сиденья вырвался короткий зелёный огонёк.

Сеня моргнул.

Огонёк исчез.

— Показалось, — пробормотал он.

Через минуту в квартире воцарилась непривычная, звенящая пустота. На месте, где тридцать лет стоял диван, осталось огромное чистое пятно на паркете, окружённое вековой пылью и тремя засохшими мятными конфетами.

Сеня стоял посреди комнаты, сжимая в кулаке десять тысяч, и чувствовал себя великим комбинатором, который только что обвёл вокруг пальца всю мировую систему капитализма.

— Шо тут за митинг и где трибуна? — раздался сзади громовой голос.

Сеня медленно обернулся.

Тётя Соня стояла в дверях гостиной. Глаза ещё заспанно моргали, но взгляд уже зафиксировал две вещи: отсутствие дивана и пачку денег в руке племянника.

— Сеня… — тётя Соня медленно поплыла к нему, как авианосец на параде. — Я не поняла. Где эта халабуда? И шо это за макулатура у тебя в руках? Только не говори мне, шо ты продал дедовскую память за настоящие деньги. Я этого не перенесу, у меня поднимется давление!

— Тётя Соня, успокойтесь. — Сеня гордо выпятил грудь. — Ваш племянник только шо совершил гешефт века. Я продал эти дрова какому-то сумасшедшему за десять тысяч рублей! Без торга!

Тётя Соня вырвала пачку из его руки с быстротой голодной кобры, пересчитала купюры за две секунды и спрятала их в недра своего необъятного халата.

— Десять тысяч? — протянула она.

На её лице появилась подозрительная улыбка.

— Ну надо же… Оказывается, от тебя есть какая-то польза, кроме вреда для моего здоровья. Пойду поставлю чайник. Будем праздновать освобождение от оккупации.

Она ушла на кухню, напевая весёлый мотивчик.

Сеня расслабился, засунул руки в карманы и решил напоследок подобрать с пола старые дедушкины конфеты. Нагнулся — и заметил плинтус, который тридцать лет был скрыт спинкой дивана.

Прямо над ним, на старых обоях, дедовской рукой было выцарапано что-то странное.

Сеня присмотрелся. Это были не просто формулы. Среди интегралов, цифр и значков бесконечности чётким почерком деда Арона было написано:

«Без квантового ключа безопасный запуск невозможен. Любая попытка обойти защиту приведёт к аннигиляции районного масштаба. Арон».

Сеня так и замер на четвереньках. Из кухни донёсся весёлый свист чайника, а Сене вдруг стало очень и очень холодно.

Глава 3. Завещание деда Арона

Сеня всё ещё стоял на четвереньках перед плинтусом, напоминая большую задумчивую собаку, которая впервые в жизни увидела пылесос и теперь пытается понять, имеет ли эта штука к ней какие-то личные претензии.

Слова «квантовый ключ» и «аннигиляция» никак не хотели укладываться в его голове рядом с воспоминаниями о деде Ароне в засаленном халате, который шумно прихлёбывал чай из блюдечка на всю кухню и грыз сахар вприкуску.

— Сеня! Ты шо, решил усыновить эту пыль или проверяешь крепость паркетных досок своим лбом?

Тётя Соня вошла в комнату, неся на подносе два стакана чая в серебряных подстаканниках и тарелочку с домашним печеньем, которое по твёрдости могло успешно конкурировать с гранитной крошкой.

— Встань с колен, на тебя больно смотреть. Ты выглядишь так, будто тебе только что объявили, шо ты должен содержать всю нашу родню до третьего колена.

Сеня медленно поднялся, с трудом разгибая затёкшую спину.

— Тётя Соня… Вы помните, чем дедушка Арон занимался по ночам? Ну, кроме того, шо он кашлял так, шо просыпался весь подъезд, и читал газету «Гудок»?

Тётя Соня поставила поднос на стол и тяжело вздохнула. Этот вздох мог бы заглушить сирену гражданской обороны.

— Ой, Сеня, не делай мне вырванные годы. Твой дедушка Арон был человек великого ума, но совершенно без царя в голове. Он сорок лет чинил будильники в мастерской на углу, но дома… он строил то, шо называл «аппаратами будущего». То у него радиоприёмник начинал ловить передачи из Кливленда за тысяча девятьсот тридцатый год, то он изобрёл машинку для чистки картофеля, которая при включении выбила пробки во всём квартале и заставила дворового пса заговорить на чистом французском. Арон всегда говорил, шо наука — это как хорошая фаршированная рыба: требует терпения и секретных специй.

— А про квантовый ключ он ничего не говорил? — Сеня указал дрожащим пальцем на стену. — Посмотрите сюда, тётя Соня. Над плинтусом.

Тётя Соня прищурилась, наклонилась, насколько позволял её монументальный корсет, и прочитала надпись деда. На секунду её лицо приняло выражение глубокого раздумья, а потом она выпрямилась и махнула рукой так пренебрежительно, будто ей предложили купить поддельный швейцарский хронометр.

— А-а, эти его штучки… Он перед смертью совсем заговаривался. Всё искал какую-то шкатулку, твердил, шо оставил тебе, Сенечка, наследство, от которого у американских капиталистов лопнут пуговицы на жилетах. Но мы-то знаем, какое у Арона было наследство: три пары кальсон с начёсом, набор надфилей и долг в аптеке за мятные капли.

— Какую шкатулку? — Сеня уцепился за это слово, как утопающий за соломинку. — Тётя Соня, где она?

— Да откуда я знаю? Лежит где-то на антресолях, покрывается позором и вековой пылью. Рядом со старыми журналами «Наука и жизнь». И вообще, Сеня, пей чай, пока он не стал похож на помои, и не забивай себе голову глупостями. Тебе надо подумать, во что переодеться, потому что скоро придут мастера собирать чехословацкую стенку. Они не должны видеть моего племянника в этих рваных трениках, как какого-то шлемазла с вокзала!

Но Сеня её уже не слышал.

В его мозгу, обычно ленивом и склонном к созерцанию, вдруг закрутились шестерёнки, которые не работали со времён экзамена по физике на первом курсе.

Он бросился в коридор, притащил из кухни старую колченогую табуретку, водрузил её под антресолями и, балансируя как канатоходец в цирке, полез в тёмные недра.

— Сеня, если ты упадёшь и сломаешь себе шею, я не буду хоронить тебя за свой счёт! — донёсся из гостиной ободряющий крик тёти Сони.

На Сеню сыпались старые газеты, пустые банки из-под майонеза, моток ржавой проволоки и чей-то левый ботинок сорок пятого размера, пока наконец пальцы не наткнулись на тяжёлый предмет, обтянутый потемневшей от времени кожей, с медными уголками.

Сеня вытащил находку и, расчихавшись от поднявшейся пыли, осторожно спустился с табуретки.

Шкатулка деда Арона выглядела так, словно её сделали в какой-то тайной лаборатории. На потемневшей кожаной крышке была выгравирована странная смесь шестерёнок, звёзд и радиоламп. Вместо замка по центру располагался круглый часовой циферблат.

Сеня сел за стол и вытер шкатулку рукавом. Тётя Соня тут же подошла ближе, вытягивая шею.

— Ну и шо это за сейф? Тут есть золото? Если там нет хотя бы одной приличной серёжки, ты зря поднял эту пыль, Сеня.

Сеня покрутил маленькое колёсико сбоку. Стрелки послушно забегали по циферблату, но шкатулка открываться не собиралась.

— Сеня, ты возишься так долго, шо я успею состариться ещё раз, — не выдержала тётя Соня. — Ну-ка дай сюда.

Она решительно отодвинула племянника, перехватила шкатулку и с силой крутанула колёсико до упора назад, а потом резко — вперёд.

Внутри что-то жалобно пискнуло, раздался мелодичный звон, похожий на бой старинных курантов, и крышка с тихим шипением открылась сама собой.

Изнутри пахнуло канифолью, озоном и старым табаком.

— Таки сломала, — обречённо сказал Сеня.

— Молчи. Оно открылось.

Внутри не было ни золота, ни бриллиантов.

Там лежал толстый блокнот в кожаном переплёте, исписанный мелким убористым почерком деда Арона, и странный прибор, похожий на помесь компаса с карманным фонариком. В его центре тускло мерцала маленькая стеклянная колбочка.

Сеня осторожно взял блокнот.

На первой странице размашисто было написано:

«Моему внуку Сене, который, я надеюсь, к моменту прочтения этого текста стал приличным человеком, а не просто тратит кислород на Литейном».

Сеня шмыгнул носом.

— Дед знал меня как облупленного.

Он перелистнул страницу и начал читать вслух, спотыкаясь на сложных терминах:

«Сенечка, если ты читаешь это, значит, меня уже нет, а мир всё ещё крутится, хотя и с явным скрипом.

В тысяча девятьсот двенадцатом году я и группа молодых учёных из нашего тайного кружка “Бней-Наука” разработали теорию квантового смещения эфира. Мы построили то, шо царское правительство назвало бы чудом, а мы назвали просто — Лунный модуль.

Мы спрятали его на обратной стороне Луны, в районе кратера Циолковский.

Это не просто кусок железа, Сеня. Там находится генератор чистой энергии, способный снабжать электричеством всю планету пятьсот лет. Бесплатно.

Но царская охранка наступила нам на хвост, и проект пришлось законсервировать. Координаты и квантовый ключ я спрятал…»

Сеня замолчал.

Медленно поднял глаза на тётю Соню.

Тётя Соня стояла с открытым ртом, а стакан с чаем в её руке опасно накренился.

— Читай, — сказала она.

Сеня сглотнул.

— «…в обшивке моего любимого дивана. В третьей пружине слева.

Без этого ключа безопасный запуск невозможен. Попытка обойти защиту приведёт к аннигиляции районного масштаба.

Но помни, внучок: если ключ попадёт к людям без совести — например, к Борису Моисеевичу из антикварной лавки, который много лет пытается выведать у меня этот секрет, или к международным синдикатам, — они сделают из этого оружие.

А от нашего района останется только воспоминание и большая воронка.

Береги диван, Сеня. Он дороже, чем все сокровища мира».