Единственная для оборотня

Моя бабуля, София Холанд, — женщина, чья сила была столь же велика, сколь и её спокойствие, — аккуратно поправила своё чёрное классическое атласное платье, сшитое по старинному крою, с глубоким V-образным вырезом и длинными рукавами, доходящими до запястья. Платье блестело, как тень, падающая от кристаллического света, — оно словно поглощало окружающий свет, оставаясь при этом мягким и невесомым. На плечи она накинула лёгкий шарф из органзы цвета небесной розы — тонкий, будто дымка, — который, казалось, не падал, а парил в воздухе, отражая оттенки заката. Её волосы, собранные в узел, были украшены старинной брошью — изумрудом в виде лунного серпа, унаследованной от прабабки, которая, как говорили, могла управлять снегопадом в ночь полнолуния.

Следом, чуть не наступив на свой собственный подол, неуклюже вылезла я — в кожаных ботинках, которые, как ни странно, казались слишком большими, будто пришли из другого времени. Каждый шаг на ковровую дорожку — толстую, с узором из виноградных лоз и крыльев сов — вызывал лёгкое ощущение, будто я вступаю в иной мир, где время замедленно, а реальность — плотная, как шелк. Внутри меня бушевало странное чувство: смесь тревоги, восхищения и странного ощущения, будто я не туда попала, но при этом — точно должна быть здесь. С каждым шагом, с каждым новым поворотом, я ощущала, как теряю связь с обычным миром — с городскими улицами, с телефонными звонками, с ритмом повседневности. Как будто кто-то выключил свет в моём сознании, и теперь я видела только то, что осталось — тени, свет, лица, дрожащие от скрытой энергии.

Встреча проходила в огромном зале, высотой как три этажа, с потолком, выложенным кессонами — углублениями в форме шахматной доски, покрытых золотом, будто небо, вделанное в дерево. Колонны, вырезанные из белого мрамора, поддерживали сводчатый потолок, будто бы удерживая вес всей истории. Между ними — как в храме — раскинулся дорогой паркет, отполированный до зеркального блеска, отражавшего свет от хруестальных люстр, висящих на цепях, словно звёзды, застрявшие в куполе. Каждый стол, выложенный из тёмного дуба, окружали большие горшки с редкими цветами: орхидеями, фикусами с пурпурными листьями, пеларгониями, цветущими даже зимой. Всё это — в сочетании с антикварной мебелью, канделябрами, картинами в тяжёлых рамах, изображающими предков семьи, — создавало эффект эклектичного единства: древний стиль, современные материалы, древние традиции, современные взгляды. Здесь было и прошлое, и будущее, и даже что-то третье — нечто, что невозможно назвать, но что чувствуется в каждом взгляде, в каждом движении.

Мягкий свет, исходивший от масляных ламп, светящихся, как сердца, и от скрытых в стенах светодиодных вставок, создавал уютную, почти гипнотическую атмосферу. По комнате тихо звучала музыка — фортепиано, играло что-то из «Музыки для чайников» Мортонa Фишера, но с добавлением струнных, будто звуки дошли с другой планеты. Люди — все в вечерних нарядах, в костюмах, в платьях, в тогах, в чёрных перчатках — улыбались, здоровались, но их глаза… их глаза были полны скрытой напряжённости. Казалось, каждый из них — не просто гость, а представитель древнего племени, готового в любой момент перейти в режим защиты, схватиться за нож, за меч, за что угодно — если потребуется. Они улыбались, обменивались фразами о погоде, о погоде, о погоде, но за каждым словом — как за маской — скрывалась готовность к бою. Их улыбки были не просто вежливыми — они были как лезвия, острые, но сдержанные, будто каждый миг — это баланс между добром и яростью, между гостеприимством и жестокостью. Я чувствовала это — в воздухе, в тишине между фразами, в том, как они смотрели на меня — не сверху вниз, не снизу вверх, а снизу, снизу, как будто я — часть их иерархии, которую ещё предстоит понять.

Через тридцать минут, когда была окончена официальная часть встречи и представлены все кланы — от древних аристократических родов, чьи имена упоминались ещё в хрониках Средневековья, до новых, только что возникших объединений, приближённых к торговым гильдиям и тайному обществу магов-искусников, — официанты, одетые в тёмные сюртуки с вышитыми серебром нашивками, начали разносить напитки. Хрустальные подносы, тяжёлые от драгоценных бокалов, медленно покачивались в руках, словно живые существа, несущие в себе ароматы вин, эльфийского меда и редкого, почти легендарного «северного сливового сидра» — напитка, который подавали только по особым случаям, при священных церемониях.

София Холанд, всегда находившая внимание, будто бы окутывая его вокруг себя, как шарф из тончайшего шелка, даже если у неё был истинный, сияющий, как лунный свет, — она умудрялась флиртовать с отцом дома Блэквуд, Фредериком Блэквудом, ныне ушедшего «на пенсию», но всё ещё сохраняющего за собой ту самую пронзительную грацию, что делала его появление на мероприятиях настоящим событием. Её взгляды, ласковые, но с лёгкой иронией, скользили по нему, будто она читала его мысли, улыбаясь тем самым тонким, чуть насмешливым уголкам губ, что были ей так свойственны. А я — я, наоборот, чувствовала, как на меня устремляются взгляды, мерзкие и липкие, будто кто-то протянул к моей коже влажные пальцы. Они впитывали в себя всё: мою осанку, мои движения, даже то, как я держала руку у подбородка, — словно оценивали, что можно выжать, что можно украсть. От этих взглядов хотелось немедленно помыться, как будто я только что прошла через грязный тоннель, и от этого ощущения в груди появлялось тяжёлое давление, а в горле — першение.

Чтобы перевести дух, чтобы хоть на миг избавиться от этого ощущения пристального, жадного внимания, я резко встала со стула, словно оттолкнулась от чего-то внутреннего, и сбежала вниз по лестнице, ведущей в женский туалет — просторный, с высокими потолками, зеркальными стенами, увешанными канделябрами, в которых отражались не только гости, но и их тени, будто бы живущие отдельно. Я прошла по длинному коридору, изгибающемуся, как змея, поворачиваясь раз за разом — вперёд, направо, влево, снова вперёд, словно пыталась уйти от чего-то, что не могла увидеть, но чувствовала. И вот, наконец, добралась до двери — тяжёлой, из орехового дерева, с медной ручкой в виде львиной лапы. Открыв её, я шагнула внутрь — и впала в ступор.

Передо мной распахнулось не просто помещение для умывальника. Это был настоящий дворец — широкий, с высокими арочными окнами, за которыми простирался сад, усыпанный свечами, словно звёздами, и окутанный туманом. По центру — огромный мраморный раковинный умывальник, украшенный лепниной в виде плавающих лебедей. На стенах — фрески, изображающие древние мифы, где женщины с глазами, полными печали, сидели на террасах, глядя в пустоту. А в углу, у двери, — старинный шкаф, открытый, и внутри — куча старых, потрёпанных, но ещё сохранивших форму писем, обернутых шёлком, с восковыми печатями, на которых были изображены гербы, давно забытые. Одно из них — с надписью «Для Сильвии, 1843» — оставило у меня лёгкое дрожание в руках. Я не могла понять, кто эта Сильвия, но почувствовала — кто-то здесь уже был. Кто-то, кто знал, как выглядит страх, и как он выглядит в письме.

И в этот миг я поняла: я не просто убежала от взглядов. Я попала в место, где время, казалось, остановилось — и где каждый шаг, каждый взгляд, каждое дыхание звучали как тихий, но отчётливый сигнал: «Ты не одна. И ты не та, за кого себя выдаёшь.»

В небольшой гостиной, тесно прижатой к уютной городской улочке, где за старыми деревянными ставнями пульсировала тишина, уперевшись в стол с такой силой, будто пытался проникнуть сквозь саму мебель, стоял мужчина — резкий, как удар молотка по стеклу. Его тело, вытянутое в напряжённой позе, казалось, было создано не для обычного быта, а для чего-то большего — может, для сцены, может, для кадра из фильма, который никто не должен был видеть. Широкие, как у борца, плечи, обнажённые до последней детали, сияли от пота, капли которого стекали по хребту, оставляя тонкие полоски на коже. На них, словно по телу вдруг полезла живая тень, лежали женские руки — длинные, изящные, с ногтями, выкрашенными в глубокий, как закат, красный лак. Каждый ноготь — будто миниатюрная башня, устремлённая вперёд, как будто держалась за его тело, чтобы не упасть.

А тонкая, почти хрупкая талия — словно выточенная из мрамора — была плотно зажата между двумя невероятно длинными, стройными ногами, которые, будто гибкие пружины, впивались в его бёдра, сжимая, вытягивая, выдавливая из него каждый сантиметр энергии. Он двигался ритмично, без лишних движений, как будто сама природа подстроила под него ритм — то ли сердце, то ли дыхание, — и каждый вдох, каждый выдох сопровождался тяжёлым, пронзительным стоном, разлетающимся по комнате, будто музыка из другого измерения.

Женщина, прижавшаяся к нему спиной, с закрытыми глазами, выгибаясь, словно арка, издавала тихие, томные звуки — не то стоны, не то шёпот, — которые будто бы исходили из самых глубин её тела, из тех мест, что даже в кино редко показывают. Я стояла у двери, оцепенев, не в силах пошевелиться, а мой взгляд, как будто прикованный к этой картинке, не мог оторваться. В голове мгновенно пронеслась мысль: «Это же не просто сцена — это съёмка порно, кто-то снимает… кто-то снимает прямо здесь, в этом доме, в этой гостиной, и я — случайный зритель, которого не предупредили».

И в этот момент, когда мужчина врезался в неё с такой силой, что стол дрогнул, а ваза на тумбочке чуть не упала, я поняла: это не фильм, не фантазия, а живая, дышащая, трепещущая реальность — настоящая, грубая, почти агрессивная, но при этом — потрясающе красивая. И только через минуту, когда всё стихло, а в гостиной повисло тяжёлое, дрожащее молчание, я наконец сделала шаг назад — и поняла, что больше никогда не буду смотреть на обычную мебель так же, как раньше.

2. Доминик

Сегодня был один из самых дурацких дней в году — день новой луны, когда весь наш второй мир, словно с ума сошёл, впадает в паническую истерику. Каждое годовое возвращение лунного цикла превращается в грандиозный театр безумия, где каждый клан выставляет своих «высоких гостей», а фамильные дома обретают вид бегущих по краю пропасти марионеток, подчиняющихся жестокой иерархии. Я, как сын дома Блэквуд, обязан был ради приличия провести пару официальных танцев с разными «завидными» невестами — от дочерей могущественных кланов, до племянниц старейшин, которые, по их мнению, должны были бы «облагородить» моё имя. А потом, по обещанию отца, я должен был получить свободу — наконец-то, хоть на несколько часов, избавиться от этой пытки.

Выдержав первые двадцать минут ужаса, когда в моём фамильном доме, с его готическими сводами, древними канделябрами и ледяным холодом, снуют сотни теней — ведьмы, вампиры, охотники, даже одноглазые баронессы, — я начал понимать, что это не просто вечеринка, а настоящая война ментальных катализаторов. Особенно меня бесит то, что именно ведьмы, эти злобные, коварные, мстительные твари, словно стая ворон, снуют по коридорам, шипя в полголоса, пугая слуг, поджигая ковры и, главное, — смотря на меня с такой ненавистью, будто я лично убил их матерей.

Я терпеть не могу ведьм. Это — единственные существа в нашем мире, которых ненавидят почти все медведи. Их не любят не только за то, что они могут сжечь твой мозг одним взглядом, но и за то, что они умеют думать, как змеи, вести себя, как дьяволы, и быть такими же непредсказуемыми. Они — как вирусы, рассеянные по телу мира: вредные, своенравные, ревнивые, и хватит — и они уже сожгут тебя дотла, не спросив, кто ты такой. Особенно — семейство Холанд. Эти девицы, как и их предки, — настоящие беспощадные стервы. Их магия — не просто сила, это оружие, выточенное из яда и злобы. Каждая из них — как мини-дьявол, готовый взорвать всё вокруг, лишь бы кто-то посмотрел на неё с недоверием. Их держат в страхе даже старейшины — а уж я-то и вовсе боюсь, как бы они не сожгли мой фамильный амулет, который висит у меня на шее.

— Доминик, дорогой, ты уже скучаешь? — ко мне подходит Александра. Волчица, за сорок, но выглядит так, будто только что вышла из мрачной сцены, где светился только её глаз. Аппетитная, как сама тьма, с кожей, отливающей серебром, и взглядом, в котором — и жажда, и усталость, и… что-то ещё. Что-то, что заставляет сердце замедлять биение. Она говорит слишком много — не потому что хочет, а потому что боится молчать. Её голос — как шелест пепла, с которым можно сойти с ума.

Александра — вдова. Её мужа убили охотники, но дело не в этом. Он был не её истинным — просто договорной партнёр, призванный укрепить связи между кланами. Их союз был сделан, как сделка: никто не любил друг друга, но каждый выполнял свой долг. И вот — она одна. Остались только воспоминания, пустота в груди и тень, которая больше не может найти себе места.

А я — периодически с ней спускал пар. Не потому что хотел, а потому что она была единственной, кто не требовала от меня ничего, кроме одного: быть собой. Без масок. Без лжи. Без этой пресловутой «доброй вежливости». У неё не было желания стать женой Блэквуда, не было амбиций, не было мести. Просто — секс. Страсть. Настоящая, без прикрас, как у тех, кто живёт на краю.

— Пошли! — единственное, что я бросил ей, — коротко, резко, как приговор. И тут же потащил её в небольшую комнату рядом с женским туалетом — маленькую, тёмную, с единственным окном, за которым виден лишь каменный двор, озарённый лунным светом. Здесь, в этом укрытии, где никто не сможет увидеть, где не будет слышно голосов, где воздух пахнет старым деревом и мокрой кожей, — мы и оказались.

Дверь захлопнулась. Шторы задернулись. И в этот миг — мир застыл. Никаких танцев, никаких ожиданий. Только мы — и тишина, в которой каждый вздох звучит как крик.

«Истинная!» — заорал внутри медведь, и от этого крика, пронзительного, словно рваный выстрел из древнего рога, в стенах пещеры, где ещё недавно разливался мягкий свет лампы и пахло кожаными переплетами, зазвенело всё — и металл, и дерево, и даже воздух, будто он сам вдруг стал тяжелее. Зверь, огромный, с шерстью, похожей на тёмный бurl, — словно вырезанный из ночи, — рванулся вперёд, словно его высвободили из ловушки, удерживавшей его десятилетиями. За ним — тень, хрупкая, как листья на ветру, — маленький силуэт брюнетки в бордовом платье, обтягивающем тело, будто она была вырезана из раскалённого шёлка. Её шаги, едва слышные, будто шёпот, — но уже через секунду они стали громче, чем крик, — и медведь, не раздумывая, взвыл и понёсся следом, словно сбросил с себя все цепи, все ограничения, все мысли, что держали его в плену.

Первое, что я заметил — это глаза. Огромные, зелёные, как свет сквозь мангровые заросли, — полные страха, искреннего, почти детского ужаса, будто она только что вышла из сна, где мир был другим, а теперь снова попала в тот самый, настоящий, где каждый шаг — вызов, где каждый взгляд — судьба. И губы… пухлые, будто их только что нарисовали, с лёгким оттенком помады — бордовой, как её платье, — и, кажется, даже в этом состоянии, в панике, она думала о себе: «А вдруг я испачкалась?» — но это было уже не важно. Важно было другое: она — *истинная*. Та, кого ждало сердце, тело, разум — всё, что когда-то было заложено в меня, когда я был ещё юнцом, когда первый раз превратился в зверя, и тогда, впервые, почувствовал, как душа вырывается наружу, как тело становится другим, а разум — другим.

И вот теперь, спустя годы, после долгих лет сдерживания, после того, как я учился управлять собой, держать под контролем зверя, который жил во мне, — он снова вырвался. И не просто вырвался — он *схватил* эстафету. Не просто взял — он *перехватил* её, как будто знал: если не сейчас, то никогда. И я — я же, мой собственный разум, мой разум, который раньше умел говорить с ним, думать с ним, договариваться — оказался в ловушке, в крошечной подсобке сознания, как будто зашторил окно, а за ним — кто-то другой. Я не мог пошевелиться. Не мог сказать ни слова. Ни одного движения — ни мышцы, ни даже дыхания, которое бы не было выжато из меня, как сок из перезрелого апельсина. Так бывает разве что в первые минуты, часы, дни трансформации у юнцов — тех, кто только-только научился быть зверем, и ещё не знает, как вернуть себя обратно. А у меня — десятилетия опыта, трижды пережитый трансформационный кризис, и вот — снова, как будто ничего не было.

А мой зверь… он не просто бежал. Он неистово несся за ней, как дворняжка, которая, наконец-то, нашла свою хозяйку. Только не вилял хвостом — он не нуждался в этом. Его хвост был в жестком, тяжёлом, почти мрачном покое — как у древнего воина, который знает, что победа — не в движении, а в решимости. Он не думал, не анализировал, не спрашивал — «а вдруг?» Он просто знал, что она — его. Что она — та, кого он искал, кого ждал, кого должен был найти, пока не потерял. Иначе — конец. Смерть. Полная, необратимая. Как будто ты вдруг становишься не тем, кем был, а тем, кем станешь — без возврата.

— Остынь! — пытался я докричаться до этого существа, которое когда-то было мной, но теперь — уже не мной. Я кричал, как будто мог убедить его, как будто он — человек, а не зверь, который живёт в пещере, где свет — это не лампа, а огонь, пляшущий в глазах. — Ты что, совсем оглох? Она же… она же — она! Она же может быть… опасной!.. — Но он лишь рыкнул — низко, грозно, как будто сказал: «Я знаю. Я и так знаю. И это — моё».

И тут — хлопок. Он резко развернулся, схватил её — не в зубы, не в лапы, а… на плечо. Как будто она была чемоданом, как будто он — простой, незамысловатый мужик, который несёт вещи домой. И, не оглядываясь, направился обратно в комнату — ту самую, где мы только что, в полумраке, в свете свечей, смеялись, разговаривали, касались друг друга — и где, казалось бы, всё было просто. Где Александре, девушке с глазами, похожими на тёплый янтарь, и голосом, будто вырезанным из старой пластинки, — казалось, было хорошо. Но теперь — всё иначе. Теперь в комнату врывается зверь, который несёт на себе не просто женщину — он несёт истинную. И каждый шаг — как удар по полу, будто земля дрожит. Дверь — с треском. Огонь в свече — дрожит. Стекло в раме — дрожит. Даже стены, кажется, слегка покосились.

— Идиот! Ну кто так делает?! — снова взвыл я, уже не крича, а просто — как будто в голос. Как будто это — последний шанс. Как будто я ещё могу что-то изменить. Но он — он уже не слышал. Он не слышал, потому что его уже не было. Остался только зверь, который несёт свою цель, как крест, как знак, как — обязанность. И я понял: он не просто хотел её. Он должен был её взять. Потому что иначе — через двадцать четыре часа — он уже не сможет вернуться. Не сможет. Потому что зверь, который не получил метку — того самого, настоящего — за первые сутки встречи, начинает звереть. Он переходит в полную, необратимую форму, в которую невозможно вернуться. Он становится — не просто зверем. Он становится безумием. Без сознания. Без разума. Без имени. Без тебя.

Ты — просто тень, которая больше не может быть собой. Ты — просто зверь, который живёт только тем, что ведёт, что хочет, что должен. И тогда — уже поздно. Уже не вернёшь. Уже не спасёшь. Уже — приплыли к гавани судьбы.

Мы буквально посадили это «счастье» на место той самой Александры — той самой, что когда-то ушла в тень, оставив после себя лишь отголоски страха и трещины в сердце тех, кто ей верил. И вот теперь, когда я почувствовал вкус её крови на кончике языка — горький, сладковатый, с примесью дыма и древних заклинаний — зверь, что жил во мне, как тень в глубине костей, вновь разразился победным рыком, от которого задрожали стены, треснули потолочные балки, а в хрустальных люстрах вспыхнули искры, словно небо над залом разорвалось. Рык этот был не просто звуком — это была волна, пронзившая все пространство, проникшая в уши, в мозг, в саму плоть тех, кто стоял наверху, на балконных галереях, — и каждый из них, даже те, кто не видел, что происходит внизу, почувствовал: кто-то только что вырвался из порабощения, кто-то обретён, а кто-то — уничтожен.

И тут же, как по волшебству, я снова ощутил себя собой — не зверем, не мутантом, не тенью, а человеком. Контроль над телом вернулся, но не без последствий: пальцы дрожали, мышцы напряжены, как тросы на корабельной мачте, а в груди — пустота, словно изнутри вырезали сердце. Я пошатнулся, но держался на ногах. И тут — взгляд.

Я посмотрел на девушку. Та, что была вплотную к моей коже, что дышала мне в шею, что, казалось, молила о пощаде, но в глазах — не прощение, а холодная, безжалостная тьма. Она была маленькая, еле доставала мне до плеч даже на каблуках, будто кукла, выброшенная в мир, где она не должна была быть. Платье у неё порвалось у шеи — обрывок ткани висит, как трофей, как признак насилия, как доказательство того, что она не просто жертва, а нечто большее. Нечто, что должно было быть уничтожено.

Но вот взгляд — и всё. Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не просто страх, а ощущение, что передо мной не человек, а живой символ древнего проклятья, что-то, что когда-то было сожжено на костре, но вернулось в обличье юной девушки с глазами, полными чёрного света, будто в них собрались все тени мира.

Я отпрянул. Не потому что испугался — а потому что понял. Это не жертва. Это не пленница. Это — ведьма.

И я выдохнул, словно срывая с себя маску:

— Ведьма!!!

Голос мой прозвучал не как угроза, а как приговор. Каждое слово — как удар топора по дереву. В зале наступила тишина. Даже дыхание застыло. А в голове — мысли, как ножи: Кто она? Как попала сюда? Зачем? Но главное — что она сделает дальше?

И тут же, почти мгновенно, я почувствовал, как тело снова начинает подчиняться не мне. Как будто кто-то другой — тот самый зверь, что рычал, — уже не ждёт, а действует. И я понял: победа была краткой. А началась настоящая война.

3. Саманта

— ВЕДЬМА!!! — завопил этот парень, едва приходя в себя после частичной трансформации, сбивчиво выдохнув, будто пытался вырваться из ловушки собственных ощущений. Его глаза, ещё минуту назад обычные, теперь трещали по краям, словно в них впихнули нечто чужеродное — зрачки расширились до предела, а радужки покрылись серебристой дрожью, будто отражали не то светило, не то — что-то гораздо более древнее. Он стоял, задрав голову, будто пытался вдохнуть не воздух, а саму тень, и уже через секунду, не дожидаясь, пока сознание оседлает тело, ринулся ко мне — как будто я была единственной опорой в этом мире, который рухнул.

— Пока ещё нет, идиот! — резко бросила я, отстраняясь, но не успела — он уже схватил меня за шею, как будто хотел убедиться, что я действительно живая, что кровь в моих венах не замёрзла от страха. — Чего ты кусаешься-то?! Ты ж, похоже, не просто псих, а ещё и мутант-каннибал с приступом патологического асоциальногоМания!

Я нащупала рану на шее — тонкую, но глубокую царапину, которую этот кретин, судя по всему, облизывал минут десять подряд, словно пытался прочитать в моей коже нечто сверхъестественное. А потом — внезапно — почувствовала удар, будто кто-то снаружи вбил в грудь раскалённый гвоздь. Боль была такой острой, что даже дыхание перехватило. Я схватилась за сердце — так, будто пыталась удержать его в груди, потому что оно, казалось, вот-вот выскочит наружу. Я чуть не упала со стола, где всего пару минут назад это чудовище, извиваясь, занималось сексом с какой-то незнакомкой, а теперь, как ни в чём не бывало, схватило меня за шею и рвануло к себе.

— Мне плевать, ты ею станешь! Кто ты вообще такая? Кто твоя мать?! — резко дернув за затылок, он впечатал меня в свою грудь — так, что я почувствовала, как хрящи, ребра, мышцы — всё это сжалось вокруг меня, будто я оказалась внутри живого щита. Он дышал так интенсивно, будто в его лёгких не было воздуха, а что-то иное — нечто, что поглощало кислород, а потом выделяло нечто большее, чем просто дыхание. Я чувствовала — он пытается вдоить в себя мой запах, мой страх, мою кровь, моё сознание. Он дышал мной — как будто я была топливом, а он — двигателем, который должен был взлететь, но ещё не понял, куда.

Я же говорю — ну точно псих. Может, луна на него так влияет? Может, он — не просто человек, а тот самый «псих», что рождается раз в семь лет, когда Луна стоит в полной фазе, а солнечный свет не достигает теневых зон Земли? Может, это — один из тех, кого называют «кровавыми сыновьями» — порождённых не тем, кто в небе, а тем, что прячется в тенях, между звёздами? Или просто — у него, как у всех таких, — несбалансированная нейрохимия, плюс гормональный взрыв, плюс генетическая мутация, вызванная космическим излучением? А может, он просто… влюбился. Всё, что у него есть — это одна-единственная мысль: «Я должен быть рядом с ней. Даже если это убьёт меня. Даже если это убьёт её».

И вот он — стоит, прижимает меня к себе, дышит моим дыханием, а в глазах — не страх, не жадность, а что-то странное… почти благоговение. Будто я — не женщина, не жертва, а нечто, что он ждал всю жизнь. Как будто его тело, его разум, его кровь — всё это — просто механизм, который сработал, когда увидел меня. И теперь он не может остановиться. Не хочет. Не может.